– Завтра мы должны свернуть с основного пути. Ты проложишь мне курс на Халли или выкину тебя за борт, бесполезный ты мешок дерьма, – пробасил он, положив ладонь на рукоять красивой изогнутой сабли, висевшей у него на поясе вместе со старым ободранным тесаком, похожим на нож мясника.
– Он проложит, уважаемый, сейчас водички попьет и проложит, – сказала Юри.
– Жалкое зрелище, – процедил капитан в бороду и, схватив Ремуша за шкирку, выволок на палубу.
Стоял ясный день. Ветер надувал разноцветные паруса «Пьяной ведьмы» и, она резво летела по сине-фиолетовым волнам. Дин Рабат швырнул Рема так, что тот отлетел к борту. Он пытался подняться на ноги, когда пятеро моряков поочередно окатили его соленой водой из ведер. Босые ноги разъехались в стороны, и он снова шлепнулся на четвереньки. Моряки расхохотались.
– Гляди, какой доходяга этот речник! Хуже крысы сухопутной! – воскликнул один из них, но встретившись с пылающим взглядом капитана, замолк.
Дин Рабат снова схватил Рема за шкирку и потащил в свою каюту, бросив на ходу:
– Девушка, иди за мной.
Первое, что увидела Юри, переступив порог капитанской каюты, – накрытый зеленой бархатной скатертью основательный стол, на котором были разложены карты и навигационные приборы. Словом, точно такой, какой и ожидаешь увидеть в подобном месте. Все же остальное убранство каюты выглядело под стать хозяину удивительно. С потолка свисало несколько десятков разноцветных стеклышек, разной формы, но по большей части круглых. Солнце, попадая на них через три больших окна с поднятыми затворками, преломлялось и плясало, рассыпаясь на множество разноцветных бликов. Приглядевшись, Юри заметила, что на каждом из стеклышек нацарапан незнакомый ей символ. На маленьком столике справа от окна громоздились рядами медные миски и пузырьки, какие можно встретить в лавке аптекаря. У противоположной стены на грузном основании, прикрученном к полу, висело вытянутое овальное зеркало, большую часть которого занавешивал кусок такого же зеленого бархата, как и тот, что лежал на столе. Деревянную обшивку стен покрывали сотни нацарапанных символов и знаков, среди которых Юри признала только несколько цифр и пару знакомых букв, но написаны они были в зеркальном отражении, потому она не сразу поняла, что это такое.
Дин Рабат усадил Рема на бочонок посреди каюты, спиной к окнам. По правую руку стоял аптекарский столик, по левую – занавешенное зеркало, стол – позади.
– Девушка, сними с него куртку, – распорядился капитан и закрыл дверь на ключ.
– Зачем это? – спросила Юри, положив руки на рукояти ножей.
– Затем, что на корабле ты делаешь, что велено или дальше отправишься в плавь, – ответил капитан, не удостоив ее взглядом.
Юри не сдвинулась с места.
– Капитан, я сожалею, – произнес Рем тихо, – Я знаю, как оседлать Дракона и смогу сделать все расчеты, как только мне станет лучше… Обещаю…
– Это уж точно, сделаешь, тут тебе деваться некуда. Я уж позабочусь, чтоб тебе лучше стало, положись на меня.
Дин Рабат достал из кармана круглую лупу с матовой красной линзой и поглядел сквозь нее, щуря глаза.
– Вы можете мне помочь? – спросил Рем с надеждой, – Знаете средство от морского проклятия?
– Знаю, знаю, – капитан погладил бороду и убрал линзу в карман, – Шкурку тебе попорчу немного, зато будешь пободрее.
– Три Ножа, помоги мне раздеться, – сказал Рем, пытаясь расстегнуть пуговицы дрожащими пальцами.
Юри помогла справиться с застежкой. Рубашка, пропитанная потом, прилипла к спине. Рем исхудал так, что кости торчали. Казалось прошло не три дня, а гораздо больше.
– Только не надейся, что наш договор все еще в силе, – продолжил капитан, подходя с столику с пузырьками, – Отправитесь со мной в Халли, а там посмотрим. Нет мне никакого резона время терять на берег Окада.
– Нет, уважаемый Дин Рабат, – ответил Рем, – Наш договор в силе.
– Шлем, сестра, копыто! – раздраженно воскликнул капитан, – Здесь я закон, как сказал, так и будет. Идем в Халли и точка.
– Нет.
– Еще раз рот откроешь, сядешь на цепь, – сказал капитан и указал рукой куда-то в темный угол за своей спиной. Там лежала свернутая кольцами цепь с ошейником, привинченная к полу железными болтами.
– Не выполните свое обещание, значит, и я свое не выполню, – сказал Рем.
Голос его звучал глухо, но уверено.
– Ах ты, змееныш! – воскликнул капитан и замахнулся для удара, но рука его зависла в воздухе.
Он переменился в лице и схватился за грудь. В этот миг откуда ни возьмись появился черный котенок и, запрыгнув Ремушу на колени, злобно зашипел на хозяина, сверкая желтыми глазками. Дин Рабат, отшвырнул его коротким взмахом ладони. Котенок с писком отлетел в сторону и ударился о зеркало, но не упал, а вцепился коготками в материю и принялся карабкаться вверх. Зеркало пронзительно скрипнуло, покачнулось, и ткань вместе с храбрым зверьком сползла на пол. Совиные глаза капитана стали еще больше. Он попятился, все еще прижимая ладонь к груди. Упершись спиной в стену, дернул камзол, так что пуговицы разлетелись в стороны, и сорвал с себя вместе с рубахой. Все тело капитана покрывали черные рисунки. Их было так много, что они почти слились в единый плотный узор. На единственном свободном от чернил месте посередине груди алел кровью знак треугольника – три ровные черты.
– Нет, нет, нет, нет, нет, нет! – хрипел Дин Рабат, ощупывая плечи и выпирающий живот.
– Да кто ты, морской бес тебя дери, такой? – завопил он, – Из-за тебя, из-за тебя… Попался я! Сорок три года прятался и вот попался, верно, из-за тебя, ублюдка! В океан брошу! И все! И все забыть!
Он двинулся на Ремуша с горящими то ли от гнева, то ли от ужаса глазами. Юри выхватила нож и закричала:
– Только тронь его, порежу, понял?! Сердцем матери клянусь, убью!
– Замолкни, дура, а то за борт улетишь, – прорычал капитан и вытащил из ножен саблю.
Солнце вдруг ударило в окна, снова качнулось зеркало, скрипнула тяжелая рама. Дин Рабат повернул голову и взглянул на мутное отражение. Взгляд его прилип к серебристой глади. Юри посмотрела в ту же сторону, но ничего не разглядела, только какие-то неясные очертания сидящего на бочонке Рема и зависшего над ним всклокоченного капитана.
Дин Рабат отступил, уронил на пол оружие, грузно опустился в кресло и замер с отсутствующим мутным взглядом, словно на корабле осталось только его покрытое узорами тело, а сам он находился где-то очень далеко или очень давно.
– Что вы увидели, Дин Рабат? – спросил Рем, – Вы ведь колдун из дав, верно я понял?
Капитан молча кивнул. Услышав свое имя, он впервые ничего к нему не добавил.
Юри убрала нож и встала рядом с Ремом, сложив руки на груди и не сводя глаз с капитана. Тот, наконец, пришел в себя. Стянул с головы берет и, смяв в кулаке пышные синие перья, зло отшвырнул в сторону. Поглядел на бледного, осунувшегося Рема.
– Так вот, значит, как выходит, – сипло произнес он, и прочистив горло, продолжил, – Прощения просим, кхм… повелитель. Так, значит, я никакого злого умысла против вас не имел, так просто хотел немножечко напугать, для бодрости.
Рем молча смотрел на него.
– Да, клянусь я! Слово капитана даю! А что вам на том берегу Окада делать-то? Там же эти хобы! Дикари! Пропадете там! Да уж, как хотите…
– Дин Рабат, что вы видели в зеркале? – снова спросил Рем.
– Видел… Видел вас с золотым мечом в руке и с двумя коронами над головой. Одну я признал, а вторую нет.
Рем и Юри переглянулись.
– Спрашивать вас ни о чем не стану, – продолжил капитан, – Не мое дело. Не хочу я ничего лишнего знать. Только ведь, если уж попался, так и не отвертеться, это ясно. Стало быть, надо вам на берег Окада, значит, надо… Насчет Халли-то, верно, брехня?
– Нет, – ответил Рем, поморщившись, – Я от нашего договора не отказываюсь.
Капитан не смог скрыть довольной ухмылки.
– Дин Рабат, знак у вас на груди, что он означает?
– То дела дав, – буркнул капитан.
– А я уже видела такой, – подала голос Юри, – На спине между лопаток. У мальчишки из нашего клана.
Капитан поглядел на нее с недоверием.
– Сирота? – спросил он, – Появился из неоткуда и ничего про себя рассказать не мог?
– Да-да, все так! Лет пять ему было, нашли его наши речники на причале чумазого. То было как раз после мора, так что никто и не удивился, так-то много сирот тогда осталось. Только он ничего не помнил, ни родителей, ни даже имени своего. Капитан, уважаемый, что это значит?
–Никогда прежде не слыхал о таких как я… Что ж, верно, теперь, раз я на глаза Судьбе попался, нет смысла больше прятаться и следы путать. Слушайте мою историю.
Верно, вы слышали много историй про дав? Про то, что все давы колдуны? Про то, что могут украсть вашу судьбу, ваших не рожденных детей, здоровые зубы поменять на свои порченные, нарочно заразить холерой и чесоткой? Много болтают про дав всяких небылиц, но кое-что из того, чем пугают непослушных деток – чистая правда. Есть среди дав те, кто читает прошлое и будущее. У каждого на коже написана его судьба. Да-да, у каждого! Только вот у нас дав эти самые печати всякому видны. У всех остальных скрыты. Нужно знать, как смотреть и раздобыть особенное зеркало. Мы, давы, знаем, что от судьбы не скрыться, судьба свое возьмет. Так что если проступил на коже знак, то нет больше выбора как жить. Начертанное должно быть исполнено. Если попробуешь увернуться, то ничего кроме боли и страданий не жди, любая дорожка только туда и приведет. Вижу, вы хотите спросить, а что же черные печати? Их давы ставят себе сами, верят, что так привлекут Фортуну. Привлекут к себе желанное. Тут, конечно, частенько выходит ерунда. Но бывает и удачно, если умелый человек за дело берется. Я тому живое подтверждение. Я уж до того ловок, что сумел от всех предназначенных мне судьбой печатей спрятаться и все по-своему в жизни устроить. Вот на груди у меня корабль, а вот якорь и вот прекрасная дева-русалка – все сбылось. А ведь я сирота из дав, вовсе без семьи.
Я появился на свет сразу пятилетним мальчишкой на вид. Вылез посреди ночи из кучи хлама, брошенного на заднем дворе у торговца пчелиным воском. Помню, посмотрел на яркий месяц над головой и тут же ощутил удар прям посередке тела, такой силы, что повалился навзничь. И с тех пор этот треугольный знак ношу на себе.
У торговца воском не было детей. Его жена, тощая и уже наполовину седая, все еще надеялась на чудо. Потому изводила себя и мужа снадобьями, припарками, настойками, кровопусканиями и клистирами, доведя обоих до изнеможения. Всем и каждому без устали докладывала о своем здоровье самые неловкие и стыдные подробности. Потому, когда торговец нашел меня по утру в траве, то сразу решил взять в семью, дать мне имя и воспитать, как собственного ребенка. Думаю, он просто хотел раз и навсегда покончить с клистирами. Его жена сперва ошалела от счастья и нянчилась со мной, как с младенцем. И порой так душила заботой, что я всерьез задумывался ни сбежать ли от нее куда подальше. Откровенно говоря, ум у нее слегка набекрень съехал от всех тех горьких настоек, пиявок и припарок, что ей годами подсуропливали ярмарочные шарлатанки, выдававшие себя за знахарок и ведьм. Так минуло пять лет моей жизни, а на вид мне давали десять. И хоть приемная матушка все еще обращалась со мной, как с несмышленышем, я был весьма смышлен. Однако, где-то на шестой год в доме торговца начались неприятности, или, как их называли мои тогдашние родители – шалости. Вы, верно, знаете, что давы частенько выдают себя жестом или движением? Конечно, вы знаете! И меня подловили на глаз судьбы. Что ж я не в обиде. Сразу смекнул, что вам, уважаемый Ремуш, ума не занимать, хоть с виду и не скажешь.
Так, значит, на пятый или шестой год, уж не припомню точно, начал я шалить – то на месте волчком покручусь, то по лбу себе стукну. Матушке это сильно не нравилось. Она ведь не собиралась никому в округе докладывать, что я давенок. Надеялась это скрыть, потому что никаких других знаков на мне не было, кроме как посередке туловища. За каждую шалость била она меня нещадно. Только это совсем не помогало. И вот как-то раз одна из ее подружек-шарлатанок нашептала, что живет на нежборских болотах ведьма из дав огромной силы, сведущая в делах деторождения, как никто другой. Хозяйка болот ее называли. Тогда еще про нее мало кто слышал. Это потом, через несколько лет, на поклон к ней ехали со всех концов Карилара. Вот матушка моя дождалась, когда муж отправиться скупать воск по всей округе, схватила меня в охапку и отправилась по Реке в Нежбор, а оттуда наняла лодку до болот.
Тут мне надо рассказать вам про Хозяйку болот, чтобы было ясно, почему матушка поступила так, как поступила. Хозяйка… Она-то была настоящая ведьма, не то что эти жалкие старушонки с тусклыми зеркалами, жгущие без толку шалфей на всех ярмарках. Хозяйка знала, что такое настоящее колдовство, и что сколько черные свечи в полночь на кладбище не жги, свою волю Судьбе не навяжешь. Ее великий дар заключался в том, что она могла видеть прошлое ясно, как настоящее. А будущее являлось ей словно сквозь грязное стекло, будто смутные тени. Однако же, она могла разглядеть больше, чем кто-либо другой в целом свете. Потому, когда к ней приходила несчастная в надежде на помощь в зачатии здорового дитя, Хозяйка смотрела на женщину в зеркало и видела, суждено ей стать матерью или нет. Она говорила, что у большинства женщин это всегда хорошо видно. Если суждено, то брала деньги за фальшивое снадобье и отправляла восвояси. А если нет, говорила, что помочь не сможет. Солгала она за все годы своего промысла на болотах единственный раз – моей матушке. Сама мне потом рассказала, когда я подрос. Сказала ей, что совсем скоро та станет матерью своего собственного ребенка – прекрасного, умного и доброго мальчика, с золотыми кудрями, какие были в молодости у его отца. Матушка пришла в такой восторг, что отдала Хозяйке почти все, что имела. Деньги, серьги, кольца, браслеты… И в придачу оставила на болотах меня, рассудив, что так для всех будет лучше. Так и сказала: «Диньчик, тебе тут будет лучше, среди своих…», залезла в лодку, и больше я ее никогда не видел.