Однако три месяца назад нашелся способ покинуть Шулимы. Струган помнил тот день, когда по слухам, быстро расползающимся среди каторжников, в дом коменданта прибыли два всадника. Вскоре туда же отправился и Князь. В тот же вечер в бараках не утихали разговоры. Говорили, что собирают самых отъявленных разбойников и душегубцев для какого-то важного дела за пределами Шулим. Как будто бы жирный Молдан и Князь, сговорившись, продали за немалую сумму, а может, за обещание новой жизни вдали от каменоломни, всех дав, что там нашлись и к ним несколько десятков каторжников в придачу. Причем велено было собрать людей ловких в кровавом ремесле и хорошо владеющих оружием. Вообще в Шулимах никому дела не было до того, какое именно преступление совершил заключенный. С тех пор, как всякое умышленное злодеяние – от убийства, до казнокрадства – по приказу наместника Мишалима каралось бессрочной каторгой, тут в каменоломнях прошлое каторжника исчезало, стиралось без следа, забытое, но не прощеное. Потому, когда один из надсмотрщиков спросил Стругана, за что он попал в Шулимы, тот ответил без запинки, что за убийство мужчин и женщин, поджог и сквернословие в адрес наместника Мишалима и всех лари вместе взятых, посчитав, что такой список злодеяний наверняка проложит ему дорогу к свободе. Так и вышло. Пять десятков каторжников отобрали за крепкое здоровье и внушающие трепет преступления, вымышленные или нет, никто проверять не собирался. Их поделили на тройки, и поочередно отправили на подводах с мрамором к Реке, а оттуда на лодках разбросали по обоим берегам от Нежбора до Врата с одним лишь заданием – грабить, убивать, насиловать и жечь.

Струган оказался в одной тройке с Чахоткой и Лариком по прозвищу Козел. И того и другого он знал с худшей стороны, как людей подлых и жестоких. Удивило его то, что кашляющий кровью уже полтора года Чахотка тоже попал на волю, хоть должен был сдохнуть в Шулимах по всем законам справедливости. Объяснилось недоразумение просто – Чахотка понадобился Ивашу в качестве проводника на болотах, потому что родился и вырос среди кочек и жутких истуканов, прозванных головешками, в деревне коптильщиков, откуда и загремел на каторгу за убийство собственного отца. Кто такой Иваш, Стругану, было неведомо. Одно лишь стало ясно сразу – ни шутить, ни спорить с ним не стоит. Молчаливый бородач появился за спиной у Князя в тот момент, когда отобранных для дела каторжников погружали в лодки. Под его тяжелым взглядом их разделили по трое, выдали задание и участок.

По старшинству и заслугам главным в их тройке назначили Ларика, уроженца Нежбора, сосланного грызть мрамор за то, что замучил до смерти нескольких девиц из веселого дома. Именно он предложил отправиться в Дортомир, после того, как они наконец дождались возвращения Чахотки, целую неделю пропадавшего где-то на болотах с Ивашом. Ларик сказал, что в поместье на Дортомирских холмах их ждет самое прекрасное яблочное вино на свете, от которого сердце поет и ноги сами идут в пляс. Но вместо вина он нашел там быструю смерть от меча, что теперь таскает на ремне Чахотка. Никакого поместья они не нашли, только жалкий домишко, набитый бесполезным гнилым хламом, который старожил какой-то полоумный старик. Он бросился на Ларика с мечом и пырнул в живот так, что вся требуха выпала на пол. Еле угомонили старика, чуть сами жизни ни лишились, и все бы напрасно, если бы не девка, сладкая, как спелое яблоко. В доме-то не нашлось ни денег, ни ценных вещей, кроме пары сапог и того самого злосчастного меча. Даже еды не нашлось – только кроличьи кости, да засохшее повидло. Они с Чахоткой уже собрались уходить, задержались лишь потому, что спорили, решая, бросить Ларика здесь вместе со стариком или оттащить в лес, когда на пороге появилась та сладкая кукла в беленьком платьице. Пришлось за ней побегать, а когда поймали, она заголосила, что знает самого принца Ре Саркани, что она его невеста, и что он им головы откусит, если ее хоть пальцем тронут. Струган и слушать бы не стал такие глупости, но Чахотка решил иначе. Он откуда-то знал, что принц то ли утоп в реке, то ли не утоп, и случилось это как раз где-то неподалеку. Потому сказал, что им надо бы показать девицу Ивашу и пусть он разберется. На том и порешили. Иваш говорить с ней не стал, сразу отволок к своему господину, которого называл Мастер и обращался с большим почтением. Их с Чахоткой оставил при себе до поры до времени. Со слов Чахотки Струган узнал, что у Мастера есть интерес на болотах, и скорее всего как-то связанный с Храмом, где скрыто какое-то сокровище и великая тайна. Чахотка же поделился догадкой о том, что Мастер родом не с Ислы, что и без него было вполне ясно.

– Так и откуда же он родом? – спросил Рем.

– Да, ты представь, малой, Чахотка решил, что Мастер с земли Гроттен, вот же тупорылый ублюдок, – ответил Струган, – Как же прекрасно, что он сдох, мразина!

Речь его стала куда членораздельней, онемение постепенно проходило. Собственный рассказ распалил его, особенно та часть, где он говорил о Дортомире и девушке в белом платье. Воспоминания заставили кровь бежать быстрее, и на бледных щеках пятнами проступил румянец.

– Так откуда же он на самом деле?

– С Карилара, с Каранских гор не иначе, вот как!

– Да? И как ты это понял?

– Ну так не дурак же. Вот ты, малой, смекай, а! Кому выгодно все, что тут нынче делается? Наследника замочили в Чермянке, стало быть, кончились благословенные Саркани. Стало быть, кто наследник Карилара теперь? Всяко выходит, что кто-то из баронов Кара, родственников королевы по ее матери. Бароны – сила! Там все богатства! А бабке недолго осталось… Она ж совсем старая уже! Этот из Кара тут с кем-то давно снюхался. Точно говорю тебе, малой, кто-то на нашем острове в деле замазан по самое темечко, кто-то, кому каждую ночь снится свободная Исла. А таких не мало! Я те так скажу, поскреби любого, и найдешь того, кто ненавидит лари.

– Почему Чахотка думал, что Мастер из земли Гроттен?

– Да, вроде как видел, что он какой-то шарик на ладони крутил. Ну и решил, что это и есть великое око. Он же тупой, хуже скота, верил во всякие байки про то, что император Гроттена может вынуть глаз из черепа и смотреть через него хоть на другую сторону моря. И всякое такое… Да он во все верил, во всякие бредни! Как будто бы бабы от лютой обиды могут проклясть перед самой смертью так, что никак такое проклятие не снять. Трясся, что эта девка из Дортомира, если мы ее до смерти замучим, проклянет его. И велел ей рот зажимать покрепче. Вот же убогий! Это все сказки, ничего они не могут!

Струган хрипло хохотнул и покосился на мертвеца, уткнувшегося черным лицом в прогоревшие угли.

– Ты сам видел шарик у Мастера?

– Не, не видел. Ты что, малой, тоже веришь в императора с заколдованными глазами, а?

– В Гроттене нет императора, – задумчиво произнес Рем, потирая горбинку на носу.

– А кто ж там есть?

– Столетний старик, которого они зовут Патриарх, отец всех свободных граждан.

– Чего? Столетний? Вот ты тоже, выходит, что брехун вроде Чахотки! Слышь, малой, у меня в руках че та колет и колет. Чего это, не знаешь?

– Яд отступает. Скоро начнешь чувствовать боль, но двигаться не сможешь еще день или больше, – ответил Рем.

Он встал и принялся ходить вокруг погасшего костра. Несколько раз наклонился – искал ножи. Ему удалось найти только два. Хмурился, обдумывая что-то. Струган беспокойно следил за ним красными глазами.

– Слышь, малой, ты это… меня не бросай тут, а… Я тебе пригожусь. Знаю, где, чего, почем. Ты меня отволоки до повозки… Лошадку, конечно, забирай, только меня до Малой башни доставь… Я тебе подскажу, где схрон наш, там добра навалом. На тебе то вон и рубахи нету, срамота! Поди не помешает, пара монет, а?

Рем ничего не ответил и даже не взглянул в его сторону.

– А ну и бес с тобой! – крикнул Струган, – Сам доберусь.

Он попробовал пошевелить рукой, но безуспешно.

– Струган, за что ты попал в Шулимы? – спросил Рем, снова усаживаясь на землю перед каторжником.

– А тебе-то зачем знать? – ответил Струган с кривой улыбкой.

– Хочу проверить свою догадку.

– Это какую ж догадку? Чего ты придумал себе?

– У людей вроде тебя совсем нет воображения. Думаю, это ты, а не Ларик Козел, попал в Шулимы за убийство и насилие над женщинами.

– Может и так, а может и не так, – ответил Струган с вызовом, – Твое то какое дело, малой?

Рем взял один из найденных ножей и внимательно посмотрел на острое лезвие.

– Э, ты чего задумал? Не нравится мне, как ты глядишь! – заорал Струган.

– Думаю, как убить тебя. Знаешь, возможно, раньше я поступил бы как лари. Разрезал кожу у тебя на животе так, чтобы ты еще какое-то время любовался на свои внутренности перед смертью. Я видел подобное достаточно часто, чтобы получилось повторить. Или скорее всего просто оставил все как есть и ушел. Здесь неподалеку бродит семейство голодных лисиц, думаю, они бы с радостью съели твое лицо и пальцы, пока ты не можешь пошевелиться.

– Малой, малой, ты чего? Ты ж обещал, что простишь меня, если я все расскажу! —закричал Струган. Во рту у него пересохло и голос сорвался на визгливую поросячью ноту.

– Я обещал простить за то, что ты ударил меня. И я тебя прощаю! Но разве я могу простить то, что ты убил и ограбил всадника первого призыва и то, что ты сделал с благородной госпожой Маришкой? Нет, не могу.

– С кем? С каким всадником? С какой Маришкой?

– С девушкой в белом платье из поместья Дортомир.

– Малой, слышь, ты чего из-за этой девки меня порешишь? Кто она тебе невеста, сестра? Слышь, малой, ну я-то вообще ее не трогал! Это все Иваш, да Чахотка! Это Чахотка, гнида, того старика зарезал! Не я! Ты что же не за что мне брюхо вскроешь?

– Нет, я не стану поступать так. Юри сказала, что меня и без того считают злым человеком. Мне это совсем не нравится. Как поступил бы на моем месте добросердечный человек?

– Отпустил бы! Не бросил бы тут подыхать!

– Нет, не настолько я добросердечный, чтобы на зло отвечать добром, – сказал Рем и перерезал Стругану горло от уха до уха. Кровь хлынула каторжнику на грудь, и он умер без боли, не успев понять, что случилось.

Часть вторая. Ян Ян.

От новой квартиры до старого крыла резиденции наместника, отданного теперь в распоряжение сыскной стражи, было рукой подать. Потому Ян Ян не торопился. По пути он рассчитывал купить медовых рогаликов и съесть на ходу, но не обнаружил на улицах ни одного лоточника. Даже старуха, с незапамятных времен торговавшая семечками на углу под вязами, куда-то запропастилась. Любовь к сладкому Ян Ян считал слабостью, постыдной для взрослого мужчины, потому разрешал себе вольности с рогаликами только по утрам. Так что, оставшись без завтрака, решил, что день сегодня явно не задался.

Всю ночь над Нежбором бушевала гроза. По мостовой вниз к Реке бежали ручьи, унося с собой сорванные порывами ветра листья и сломанные ветки. Казалось, в воздухе запахло осенью, хотя солнце все еще палило, и Ян Ян потел в новом сюртуке с вышитым на груди соколом. На душе было тревожно. Накануне он побывал на одной из дальних ферм, куда отправился, чтобы выяснить, отчего там случился пожар, зарево от которого было видно даже из Нежбора. Ян Ян и местный староста убедились собственными глазами, что ферма разграблена, а жившая там семья мертва. Все до единого – мужчины, женщины, старики и дети – замучены и убиты. Убийца или вероятнее убийцы, вынесли тела на поляну прежде чем поджечь дом и амбары, аккуратно уложили рядком, прикрыли покойникам глаза и сложили руки на груди, как подобает. Все указывало на то, что они не стремились скрыть преступление. Напротив, явно хотели привлечь внимание к своей жестокости. Подобное поведение не укладывалось у Ян Яна в голове, он снова и снова возвращался мыслями к произошедшему и не находил объяснения. Может быть, старшие товарищи по службе разберутся, что к чему, в конце концов это ведь его первое дело.

Чтобы отвлечься от тягостных размышлений, Ян Ян подумал о Юри. Он вспомнил их недавний странный разговор на втором этаже «Пьяного лодочника». Почему она спросила, были ли на рыцарях кольчуги? Конечно не было, иначе как бы соломенные стрелы их прикончили? Но почему рыцари лари не надели кольчуги? Даже на мирной и сонной Исле встречались разбойники. Тем более странной казалась такая беспечность, раз принц решил путешествовать тайно. Тогда на Дороге Плача Ян Ян был, как и все вокруг, так потрясен и ошарашен, что не удосужился проверить, а стоило бы. Он решил, что сегодня же спустится в подвал, где лежат тела убитых рыцарей и узнает, есть на них кольчуги или нет.

Ян Ян знал Юри еще с тех времен, когда она одевалась, как мальчишка и мало отличалась от босоногих сирот, торчащих целыми днями на пирсе. Он привычно кивал ей при встрече, мог угостить чашкой сидра, перекинуться парой ничего не значащих слов. Их разговоры, которые можно было сосчитать на пальцах одной руки, крутились вокруг ее братьев, лодок или погоды. Все переменилось в прошлом году на солнцестояние, когда Юри выиграла семь поединков подряд, отправляя ножи точно в цель без единого промаха. Она и раньше нередко побеждала в подобных состязаниях, но на этот раз не дала своим соперникам ни единого шанса, доказав свое безупречное мастерство. Ян Ян любовался ее разгоряченным лицом, низким пленительным торжествующим смехом, уверенностью всех ее движений. И в тоже время остро ощутил собственную неуклюжесть, неповоротливость, медлительность. В тот вечер, когда Багош посадил победительницу на плечо и под ликующие крики речников трижды пронес кругом, Ян Ян впервые почувствовал желание прикоснуться к ней, взять на руки, усадить к себе на плечи. Тогда она показалась ему совсем невесомой, воздушной, созданной из одной только кипучей жизненной силы. Он удивился самому себе, ведь раньше ему нравились мягкие, белые, гладкие девушки из веселого дома, с блестящими завитыми волосами и пухлыми розовыми губами. Те, что носят красные туфельки без задника, а не старые ботинки своих братьев. Раз в месяц он ходил в гости к Розе, Фиалке или Астре, и оставлял на их шелковых подушках ровно столько монет, сколько было условлено. Никогда не проводил с ними всю ночь и не болтал о ерунде, опасаясь угодить в ловушку привязанности. Ему хотелось думать о себе, как о человеке расчетливом и прагматичном, вероятно затем, чтобы ни в чем не походить на отца – непутевого пьяницу и задиру, который, по словам матери, «проиграл в карты все свои таланты» и «утопил будущее на дне пивного бочонка». Сам Ян Ян отца почти не помнил. Яро Ян, так его звали, отправился на сплав подзаработать, и, как рассказывали, поскользнулся на бревне и в мгновение ока сгинул в темной холодной воде. Точно неизвестно утонул ли он, или его зашибло несущимися по течению бревнами, но по мнению матери, сгубило его то, что он ни в чем не знал меры. В наследство от отца Ян Яну достались большие крепкие кулаки, свинцовый кастет и карточные долги. Из уютного домика у Реки им с матерью вскоре пришлось съехать в маленькую пыльную комнату под крышей, где было холодно зимой и невыносимо жарко летом. А когда Ян Яну исполнилось четырнадцать, без приглашения явились двое суровых речников. Один назвался Кречетом, второй Ладо Бомом. Оба в прошлом знали Яро, и, как оказалось, в отличие от матери, помнили о нем что-то хорошее. Потому, когда его осиротевший сын подрос, посчитали своим долгом предложить мальчишке место в лодке, если у него сил хватит взяться за весло. Так Ян Ян попал в лодку к Ладо Бому, а потом, когда тот удалился от дел, пересел к его сыну Багошу и вскоре вступил в новый клан, навсегда, как тогда казалось, связав себя незримыми узами с Рекой и речниками. Мать обучила его грамоте, счету и игре на губной гармошке. В лодке пригодилось только последнее.