Юри выскочила на поляну и бросила Рему под ноги меч, которым он тут же перерезал веревку, все еще стягивающую запястья. Едкий дым от горящей травы разъедал глаза, слезы потекли по щекам. У Юри остался всего один нож, она уговаривала себя не спешить, но как только увидела коренастую серую фигуру, вышедшую на свет из-за повозки, то не раздумывая метнула клинок с черной рукоятью, целясь в горло. Промазала, уже в который раз за сегодня, и все же нож достиг цели и рассек противнику щеку, оставив глубокий порез, тут же брызнувший кровью. Мастер, снова отступил и пропал в клубах серого дыма, ползущего по прогалине.

Рем вытащил из ветки тонкий нож без гарды, которым Юри перебила веревку, и вернул хозяйке. Поднял меч и сделал несколько неловких взмахов. Задеревеневшие пальцы с трудом держали оружие.

Масло из разбитого фонаря почти догорело, но трава все еще тлела. Мелкие язычки пламени, подгоняемые ветром, расползались по поляне в разные стороны. Казалось, сама земля горит под ногами. Солнце почти село, а месяц бледно вспыхивал между несущихся по небу темных туч. Где-то вдали над Нежбором прогремел гулкий раскат грома.

– Где Маришка? – крикнула Юри.

– Иди за мной, она была где-то здесь, – ответил Рем, указывая клинком на примятую траву.

Под ольхой никого не было. Судя по оставленному на траве следу, пленница отползла в сторону леса, надеясь укрыться в зарослях ивняка.

Они увидели Маришку одновременно и замерли на месте. Девушка была бледна, как призрак. Ссадины, синяки, кровоподтеки сделали ее почти неузнаваемой. Темные глаза безвольно смотрели в пустоту. Мастер стоял прямо за ней, обнимая ее тонкую шею рукой с зажатым в ней кинжалом. Его окровавленное лицо утратило всю былую привлекательность. Поврежденный глаз сочился кровавыми слезами из-под набухающего века.

– Иваш мертв? – спросил Мастер хрипло, и, не дожидаясь ответа, крикнул, – Двинешься, порежу ей лицо, пойдешь за мной – брюхо вспорю. Брось меч! Оба – оружие на землю!

Юри без раздумий отшвырнула нож и умоляюще взглянула на Рем. Он разжал пальцы, и меч с глухим звуком упал в траву.

– Еще увидимся, Немо, – пообещал Мастер.

Он отступил назад, волоча за собой безвольную, как кукла, Маришку. Юри следила за ними не мигая. Ей казалось, что стоит потерять из виду фигурку в светлом платье, и она исчезнет навсегда.

Мастер свистнул. Темный жеребец встрепенулся и вмиг оказался рядом с хозяином. Тот зашвырнул ему на круп пленницу, взлетел в седло и, стукнув по бокам каблуками, пустил вскачь между сосен в сторону Реки. Юри, не раздумывая, бросилась следом. Она бежала, что было мочи, не разбирая дороги, спотыкаясь и падая. Голова трещала от пульсирующей боли. Клановый платок, натянутый на лицо, промок и мешал дышать. Она содрала его и сразу же почувствовала, что воздух пропитан близкой грозой. Всадник давно пропал из виду, но Юри все бежала и бежала сквозь густеющий сумрак. Вдруг вспыхнула холодным огнем молния и выхватила из темноты частокол гладких сосновых стволов, а между ними замершую среди густых папоротников светлую кружевную фигурку, похожую на огромный распустившийся цветок.

– Рем! – закричала Юри, – Сюда! Сюда! Скорее!

Разодранное в клочья платье больше не скрывало грудь, покрытую синяками и ссадинами. Посередине, ровно в том месте, куда Маришка прикладывала руку, когда произносила клятвы и обещания, торчала черная рукоятка ножа. Девушка была еще жива. Глаза метались под прикрытыми веками. Хриплое неровное дыхание вырывалось из бледной щели рта.

– Мариша, Мариша, ты погоди, погоди! Мы кого-нибудь позовем… тут знающий человек нужен… у нас тут лодка рядом, мы…

Юри едва не упала – с неудержимой силой ее потянуло к земле. Она опустилась на колени, чувствуя свое неминуемое поражение перед тем, что должно сейчас произойти. Казалось, если задержать дыхание, то можно хоть не на долго отсрочить неизбежное, и Юри не дышала до тех пор, пока не ощутила резкий требовательный толчок в груди, заставивший ее снова сделать вдох.

Рем подошел и сел рядом. Так они просидели какое-то время в полном молчании. Сверху срывались крупные тяжелые капли, но дождь так и не начался. Ветер утих. В небе, словно омытые грозой, необыкновенно ярко сияли сотни звезд. Рем протянул руку к черной рукояти ножа.

– Эй, ты что! Она же умрет! Не смей! – закричала Юри и толкнула его с такой силой, что он едва не упал.

– Она уже умерла. Маришка умерла.

***

Когда на рассвете Юри проснулась, то не сразу поняла, где находится и почему лежит на холодной земле. Она села и тут же все вспомнила. Обернулась и посмотрела на Маришку. Ее профиль заострился, белоснежное лицо разгладилось и, казалось, что прежняя красота вернулась к ней. Тонкие руки были сложены на груди, заботливо прикрытой куском старого пожелтевшего шелка – рубашкой ее отца.

– Надо ее похоронить. Мы не можем ее тут бросить, – произнесла Юри охрипшим чужим голосом.

Рем сидел на земле, обхватив колени руками. Разбитые губы распухли, грязные спутанные волосы падали на лицо, закрывая заплывший подбитый глаз.

– Я читал, что в древние времена в здешних болотах хоронили мудрецов и героев. Как думаешь, ей подойдет? – спросил Рем, поднимаясь.

– Да, в том месте, где мы видели большие белые цветы на воде.

В небе зажглись одна за другой четыре утренние звезды. Юри несла меч Дортомира. Нож с черной рукоятью занял свое место на поясе, но она пообещала себе, что непременно достанет его, чтобы воткнуть в глотку Мастеру.

Сперва Рем нес Маришку на руках, бережно и торжественно, как жених невесту в брачную лодку. Но с каждым шагом застывающая ноша становилась все тяжелее, и в конце концов он сдался и дальше до самого болота нес ее на плече.

Уже почти рассвело, когда они увидели покачивающиеся на воде большие белые цветы с яркой сердцевиной. Юри склонилась над подругой, тщательно вытерла ей лицо и попыталась кое-как расчесать пальцами слипшиеся волосы.

– Прости, прости, Мариша, нет у меня гребешка… Прости, что я промазала. Если бы только я попала в него… Я так виновата…

Рем вложил в застывшие Маришкины руки клинок Дортомира и бережно опустил девушку в воду, покрытую болотной ряской.

– Пусть сон твой будет сладок, хозяйка Дортомира. Я всегда буду помнить о тебе.

– Прощай, моя любимая. Пусть твой сон будет сладок, – прошептала Юри и разрыдалась.

Когда они вышли к прогалине, уже рассвело. Гроза, всю ночь бушевавшая над Нежбором, прошла стороной. Юри в попытках отмыть в болотной воде кровь, свою и чужую, насквозь промочила одежду и теперь дрожала от холода. К счастью, вскоре им удалось отыскать брошенный мешок, а вместе с ним и старое пестрое одеяло, в которое она сразу же закуталась, надеясь хоть немного согреться. Но дрожь никак не унималась.

– Ремуш, – позвала Юри, – Постой.

– Ты не хочешь идти туда? – спросил Рем, указывая в сторону повозки, – Хорошо, подожди меня здесь.

– Я больше не слышу твои мысли. А ты мои?

– Не слышу. Если не хочешь идти туда, подожди, пока я запрягу лошадь.

Он махнул рукой в сторону Реки и продолжил:

– Дорога должна быть где-то поблизости. Теперь, когда у нас есть повозка, можем выехать на тракт или отправится в Нежбор. Думаю, может быть, мне действительно стоит встретиться с твоими братьями.

– Нет, не стоит, – резко прервала его Юри.

– Почему?

Она тяжело вздохнула и ответила:

– Потому что я знаю его. Знаю, кто он такой. Этот Мастер.

Рем сложил руки на груди и молча ждал, когда она продолжит. Юри снова вздохнула и закрыла лицо руками.

– Помнишь, ты спрашивал, откуда табак? – наконец выдавила она из себя.

– Да, помню.

– Мои братья провозом во Врат заняты. В порту у них свои люди. Шкурки карпуля без клейма возят во Врат, но и чистый товар тоже, конечно, бывает у них. Сейчас даже больше прочего. Но поднялся Гарош на веселом табаке.

– Юри, как это возможно? Западная Исла – скалистый берег, север под охраной форта Грешников. Не с юга же они везут через Могду? Это нелепо, оттуда нельзя подойти к острову из-за блуждающих мелей.

– Не с юга, нет. С запада, – Юри открыла лицо и поглядела на Рема, – Пять лет назад Гарош и Багош, мои старшие братья, отправились по Реке на запад, чтоб договориться со свободными охотниками о карпульках. То есть о шкурках без клейма в обход биржи. И так уж вышло, что Гарош нашел проход через горный перевал к морю, к бухте… Тогда это было вовсе ни к чему, просто забавы ради, он пошел туда с местной девушкой. А потом, когда уже две лодки у него было, этот Мастер пришел к нему и предложил хорошие деньги, если покажет ту дорогу. Гарош хоть и не трепло, но по пьяни иной раз все же рассказывал, какая там красота, узкая козья тропка, а потом скалы расступились и возникло чудо чудесное – эта бухта. Ему даже не верил никто особо. А потом он и рассказывать перестал. А еще через год появились мешки с веселым табаком. Этот Мастер, гнида ублюдская, все время где-то поблизости терся. Я видела его и в таверне, и на пристани, и на наших лодках. В последний год он с этими жуткими черными сундуками туда-сюда катался. Что в них, никто из наших не знает… Может и Гарош не знает, хочу верить, что не знает… Короче говоря, тебе моим браться доверять нельзя. Они с этим Мастером крепко дела делают.

– Я понял. Спасибо, что рассказала.

– Прости, я должна была рассказать раньше… Просто, ну, откуда мне было знать, что все это связано?

– Все это связано, да… – медленно произнес Рем, —Жди тут, я найду твои ножи и запрягу лошадь. Мы отправимся во Врат.

Костер давно погас. В зарослях ивняка поблизости промелькнула лисица. Заметила человека и отступила. Вокруг костровища застыло три неподвижных тела. Вонь обгоревшей плоти затмевала все прочие запахи, и Рем поморщился. Мельком он глянул на привалившегося к стволу дерева Стругана, бешено вращающего глазами и пытающегося что-то сказать. Из его глотки вырывались только хрипы и мычание, а левая рука дергалась в судорожных попытках оторваться от земли.

Рем подошел к бородачу, распростертому на земле лицом вниз, и восхищенно присвистнул. Пнул покойника несколько раз ногой и, наконец, перевернул на спину. Огляделся по сторонам и, заметив в траве один из ножей, поднял и вернулся к Ивашу. Одним движением отрезал внушительный клок его роскошной бороды, обнажив толстую шею. Поддел лезвием цепочку грубой работы и оторвал матовый стеклянный шарик, похожий на закатившиеся глаза мертвеца. Покрутил на ладони, посмотрел сквозь белесое стекло на солнце, положил на камень и разбил на мелкие осколки ударом черной рукоятки. Осмотрев карманы покойника, нашел и забрал себе увесистый кошель с мелкими серебряными монетами и пропуск – деревянную табличку с выжженной на ней печатью в виде взлетающего вверх сокола.

Струган следил за ним, не отрывая красных воспаленных глаз. Он все еще не мог пошевелить ни руками, ни ногами, но сознание полностью вернулось к нему. На лбу, покрытом испариной, вздулась и билась толстая жила. Рем опустился рядом с ним на одно колено, надавил пальцем на рукоять торчащего из раны ножа и неприятно ухмыльнулся. Нашел рядом флягу с водой и дал каторжнику вдоволь напиться.

– Што? Што со мной? – прошепелявил Струган.

Распухший язык плохо слушался его, потому говорил он медленно, хотя сердце от страха колотилось, как бешеное.

– Отравлен, – ответил Рем, – Яд не смертельный. Паралич продлится еще некоторое время, потом постепенно пройдет.

– Палалишь?

– Пока что не сможешь двигаться, потом сможешь.

Струган скосил глаза на рукоятку ножа, торчавшую из его плеча и спросил:

– Ты это шделаль? Иваша тоше ты подрезал?

– О, нет! Это моя женщина. Ее зовут Юрилла Бом. Я спрошу тебя кое о чем. Если мне понравиться, что ты скажешь, я прощу, что ударил меня, – пообещал Рем и медленно вытянул клинок, торчащий из плеча каторжника. Тот даже не дернулся.

– А ты кто такой есть, штобы спрашивать? – огрызнулся Струган.

– Я тот, у кого нож в руке. Итак. Что случилось в Шулимах?

– Много чего, много всякого… Ты шам-то, там не бывал, уш наверное… Вот что скашу, я шам-то там по несчастью оказался, да. Беш всякой вины, по слушайному делу, по пьянке залетел, а так я шеловек правильный. К этим отброшам навроде Чахотки не отношусь.

– Мне плевать, – прервал его Рем, —Что случилось в Шулимах? Почему ты и другие каторжники оказались здесь?

Струган скосил глаза на лежащего в траве Иваша, как будто желая убедиться, что тот действительно мертв, и начал свой рассказ. Первое время он то и дело сбивался в сторону, стремясь сообщить все больше сведений о собственной персоне, о своей невиновности и порядочности, и о том привилегированном положении, что ему удалось занять в Шулимах, благодаря смекалке и силе характера. Но Рем дал понять, что слушать ложь не намерен, пригрозив отрезать Стругану нос, если тот еще хоть раз скажет попусту слово «я».

Во главе Шулимских копий вот уже лет двадцать стоял комендант Баг Молдан. Заключенные встречались с ним лишь однажды – в тот день, когда сходили с лодки на берег у каменоломни. Комендант – тучный, бледный, безразличный ко всему происходящему вокруг – молча, ставил витиеватый росчерк на бумагах, прибывших с новым каторжником, и в тот же миг забывал о нем навсегда. Власть его не шла дальше этого, потому что правил Шулимами не комендант, а настоящий Князь и его могущество не имело никаких границ.

Худшая доля ждала каторжника в морских копях, полузатопленных шахтах, где добывали бесценный розовый мрамор с золотыми прожилками. Умирали там быстро, само назначение туда на работу уже считалось смертным приговором. Лучшим же местом были мастерские, где полировали готовые плиты. Но везде ждал один конец – смерть от чахотки или от иной болезни, на ноже или от палки. Мертвецы находили покой на дне старого каньона, где когда-то, уже никто не помнил когда, добывали красный «маковый» мрамор, выработанный полностью до самой последней крошки.

Побеги из Шулим всегда заканчивались одинаково – жестокой публичной казнью в назидание остальным. И все же находились те, кто пускался в бега, потеряв голову от тягот каторжной жизни или веря в свою незаурядную судьбу. Для каждого беглеца Князь изобретал особую пытку, не повторившись ни разу. Обставлял все так пышно и торжественно, будто это представление, какие бывают в честь больших праздников. Факелы, музыка, разноцветный дым и обязательные рукоплескания зрителей после каждого нового изуверского трюка. После этих кровавых спектаклей над Шулимами еще несколько дней висело такое густое безмолвное отчаяние, что даже птицы избегали неба над карьерами.