– Розовые карпы? Да ну… не бывает такого! Что я карпов не видала…

– Да, розовые с золотом, как морской мрамор, очень похоже… Мой дворец полностью из белого шулимского мрамора, только у озера фасад украшен барельефами из того розоватого камня с золотыми прожилками, что добывают с морского дна. Я подумал, будет красиво, если рыбы тоже будут розовые с золотом.

Юри не поверила своим ушам.

– Что правда? Стены из драгоценного морского мрамора… Это тот, за которым шулимские каторжане в море ныряют? Он же стоит немыслимых денег!

– Твой гроттенский табак тоже не дешев, Три Ножа. Может расскажешь, откуда он взялся?

– На причале купила, сказала же, – буркнула Юри, – А может ты расскажешь, что за дар тебе в Храме дадут? Обещал вроде на все вопросы мои ответить, если пойду с тобой.

– Хорошо. Юрилла Бом поклянись, что будешь хранить мои тайны и тайны дома Саркани. От твоей верности зависит судьба королевства Карилар и Ислы. Ты понимаешь, что значат эти слова?

– Ого! – Юри присвистнула, – Да… точно. Наверное… то есть, да. Я клянусь.

Она посмотрела на Рема, нахмурившись, и добавила:

– Давай так, я клянусь, что сохраню твои тайны, а ты обещай, что поможешь мне маму мою найти.

– Я уже обещал.

– Еще раз пообещай. Хочу, чтобы все было, как полагается.

– Обещаю, помогать тебе в твоих поисках.

– И еще обещай, что не заставишь делать, что не захочу.

– Обещаю, что не заставлю делать, что не захочешь, – произнес Рем торжественно, и они пожали друг другу руки.

– Хорошо, – сказала Юри, – Велинеж нам свидетель.

Закончив с церемонией, она вернулась на своем место и спросила:

– Так и что за дар-то?

– Помнишь, я говорил тебе о судьбе Гуго Мишалима? О том, что его ждет во Дворцах Лари? Ты спросила, колдовством ли королева заставит старого пьяницу покончить с собой. Может быть, ты права и это действительно колдовство. Как же еще назвать это? Дар королей дома Саркани – безграничная власть над людьми. Любой приказ королевы Ю будет исполнен в точности. Любая даже самая крепкая воля будет сломлена, как сухая ветка. Я множество раз видел, что одного ее слова достаточно, чтобы прославленные генералы ходили на руках и кукарекали, влюбленные мужчины забывали своих невест, а матери оставляли детей. Я видел, как тощий мальчишка на охоте поднял кабана и умер от натуги. Видел, как тучный сановник высох от голода, потому что она запретила ему открывать рот. Так что, когда она прикажет, Мишалим свернет себе шею в ту же минуту, как бы ни пытался сопротивляться. Говорят, когда-то давно он служил во Дворцах. Те, чью волю королева ломает годами, часто пытаются найти утешение в вине… так что, я уверен, он прекрасно знает, что его ждет.

– И… как это? То есть, я хочу понять, как-так выходит… И ты тоже хочешь стать таким?

– Хочу? – спросил Рем мрачно, – Разве мои желания имеют значение? Я должен.

Он снял кольцо, и оно запрыгало у него между пальцев, пока снова не очутилось на безымянном.

– К тому же, думаю, это поможет мне наконец-то избавиться от тигра. Вот чего я по-настоящему хочу, Три Ножа.

Рем поправил съехавший на глаза клановый платок и сказал:

– Я тоже хочу спросить тебя кое о чем.

– Опять про табак? Ну ты зануда, каких свет не видывал! – воскликнула Юри, проклиная тот миг, когда решила при нем закурить трубочку.

– Нет, про табак потом расскажешь. Я хочу знать, почему ты вернулась на берег вчера? Не за ботинками же. Из-за книги?

– Ну… – Юри замялась, – Наверное. И куда эта бабка делась? В болоте что ли ночует?

– Не думаю, что она придет. Она из дав, ты заметила?

– Да, видела рисунки на руке у нее, как будто змеиная чешуя… И зачем они рисуют на себе? Ведь так им не спрятаться.

– Мой наставник говорил, что давы самые несчастные из живущих. Они действительно сами рисуют на коже при помощи тонкого бронзового шипа и сажи, смешанной с маслом. Верят в то, что так управляют своей судьбой.

– Не очень-то здорово у них получается, – сказала Юри, вспомнив висельников на площади в Нежборе.

– Пожалуй, что да, – ответил Рем и улегся на спину.

Юри тоже легла. Обычно она засыпала сразу, стоило только голове опуститься на подушку.

Но теперь темнота в неуютной сырой избушке, незнакомые звуки и запахи болота, и главное, присутствие такого странного, чужого человека рядом, не давали с привычной легкостью скользнуть в сон.

Она повернулась на бок и поглядела на принца. Глаза его были закрыты, он дышал ровно и, кажется, уснул. Клановый платок темной полосой перечеркивал лоб, волосы спутались, ветхая пожелтевшая рубашка треснула в плече, болотная грязь застыла на штанах и сброшенных под лавку щегольских сапогах. Юри подумала, что в таком виде его, того и гляди, жрецы не признают и дадут от ворот поворот, приняв за обыкновенного паршивого бродягу. И тут ее осенило, что на щеках у него нет ни намека на щетину – кожа чистая и гладкая, будто отполированная, как в первый день их встречи.

– Вот чудик, – пробормотала себе под нос и перевернулась на живот, в надежде, что так легче уснет. Но тревоги не отпускали. Толкались в голове беспокойные мысли о матушке, о том узнают ли друг друга после стольких лет разлуки. Юри помнила веселое лицо матери, шелковые кудри и теплые мягкие руки. Помнила, как обезобразила ее болезнь. Как вылезли клочьями волосы, истончилась и потрескалась кожа, как выцвели и пожелтели зеленые прежде глаза. Как изменился голос, став в одночасье сиплым и глухим. Дурные тяжелые воспоминания накатывали одно за другим, пока от горечи не заныло где-то внутри, у сердца. Юри будто вновь вбежала в опустевшую так внезапно родительскую спальню. Смятая постель все еще хранила тепло. Синее платье с пятью серебряными пуговками весело на спинке стула. Нетронутый завтрак черствел на столе у раскрытого настежь окна. В комнате было холодно и пусто. Матушка исчезла. Видевшие моровое поветрие прежде, рассказывали, что так всегда случалось с теми, кто выжил после болезни. Однажды они вдруг поднимались на ноги и отправлялись в Храм через болота, через леса и поля – напрямик, не разбирая дороги. Когда их пытались остановить, сопротивлялись изо всех сил, неистово и молча, не издавая ни единого звука кроме сиплого шипения.

В то злосчастное утро матушка попросила кружку теплой воды, и Юри помчалась на кухню выполнять поручение. Поставила на огонь чайник и засмотрелась в окно на то, как маленький рыжий котенок донимал старого пса, который бросался вперед передними лапами и так туго натягивал цепь, что хрипел от удушья. Котенок же хоть и дрожал от страха, но не отступал и скакал перед псом, растопырив тощий хвостик, словно понимал, что тот на самом деле никогда не сможет причинить ему никакого вреда. Тем временем вода выкипела, и пришлось ставить чайник заново. Когда Юри вернулась в спальню с кружкой кипятка, там никого не оказалось.

Она ворочалась на лавке, укладываясь то на бок, то на спину, то на живот. Ныли от усталости руки и ноги. Очень хотелось выкурить трубочку, но весь табак отправился вчера в Реку из-за дурацкого рассказа дурацкого принца. Ей пришла в голову мысль, может быть, Кошак наврал. Нет в Гроттене никаких рабов, потерявших разум. Насчет розовых с золотом карпов тоже были большие сомнения. И уж точно не могло такого быть, чтобы стены облицовывали драгоценным шулимским мрамором, добытым с морского дна. И в историю про сановника, заморившего себя голодом по приказу королевы Ю, тоже сложновато поверить. Такую чушь мог сочинить только тот, кто ни разу не испытывал настоящий голод. Юри повернулась на бок и снова посмотрела на спящего принца.

Свеча погасла, и комнату освещал лишь призрачный лунный свет, падающий сквозь раскрытую дверь. Монотонное лягушачье кваканье разрезал тревожный злой крик выпи. Рем нахмурился и его дыхание участилось. Казалось, сон мучает его. Лицо стало сумрачным. Он застонал и прошептал, едва разлепив губы:

– Мэлли, пожалуйста, не надо… Мэлли, не надо, остановись…нет…нет…нет…

Хрипло вскрикнул и открыл глаза. Юри замерла, зажмурилась, стараясь дышать размерено. Ей стало неловко от того, что оказалась невольным свидетелем чужого кошмара. Она услышала, как тяжело заскрипели старые доски, и поняла, что Рем поднялся и вышел под ночное небо.

***

Утром все тело ломило после сна на жесткой лавке. Оглядевшись по сторонам, Юри увидела принца, сидящего на пороге.

– Проснулась? Давай скорее, я подожду тебя на тропе, – сказал он и вскоре исчез из виду.

Юри умылась прохладной водой из бочки, постаралась, как могла, привести в порядок волосы, поменяла рубашку и исподнее. Вычистила черные каемки из-под ногтей, протерла зубы золой и тщательно прополоскала рот. Юбка помялась, но тут уж ничего не поделать. Съела горсть сладких ягод с последним сухарем, положила на стол серебряную монету и поспешила к тропе Праведников. Сердце билось часто-часто, подгоняемое страхом перед неизвестностью и расцветающей надеждой на встречу с матушкой.

– Слушай, как думаешь, у меня на голове не совсем уж птичье гнездо? – спросила Юри, приглаживая волосы ладонями.

– Твоя прическа действительно немного похожа на гнездо, – ответил Рем, внимательно поглядев на нее.

– Ох, забудь…

– Три Ножа, не волнуйся. Раз ты идешь в Храм со мной, никто не посмеет поставить под сомнение уместность твоего наряда и прически.

– Да я не про то волнуюсь! Это твоя забота, чтоб нас пустили. А вдруг уже сегодня встречусь с матушкой? Не хотелось бы разочаровать ее, так-то. Знаю, что не красавица, гордится особо нечем. Но и чучелом соломенным быть не охота.

Рем усмехнулся.

– Чего это ты потешаешься надо мной что ли? – разозлилась Юри, – Что такого смешного, в том, что я боюсь разочаровать свою матушку? Интересно, чтобы твоя мать сказала, если б увидела сейчас? Белый Дракон, ха-ха! Чумазый дракон, вот ты кто!

Она пнула ногой шишку, а Рем рассмеялся, глядя на свои отяжелевшие от налипшей грязи сапоги.

– Ты права, Три Ножа, – сказал он сквозь смех, – Моя мать была бы очень-очень-очень мной недовольна!

– И чему ты радуешься-то?

– Радуюсь возможности побыть чумазым.

– А ну конечно… Ты же обычно в сияющих белых одежках гуляешь. Вот уж удивительно, как тебе удавалось оставаться таким чистеньким.

– Я очень старался.

– Во же нет забот у человека. И зачем тебе это надо-то было?

– Моя мать однажды приказала мне.

Он сорвал травинку и жевал ее, щурясь на солнце. Впереди над чахлой порослью деревьев возвышалась храмовая гора – одинокая, почти лысая, с торчащими по всему склону острыми, как змеиные зубы, глыбами светлого камня. Вход в Храм, хорошо знакомый Юри, находился у подножия противоположного склона далеко-далеко отсюда. Здешняя же местность казалась совсем безжизненной.

Путники шли бок о бок по тропе, которая становилась все уже и хлюпала под ногами. Следы, оставленные в грязи – большие и маленькие – наполнялись мутной затхлой водой. Болота вокруг густели. Растительность чахла. Больше не плавали на поверхности воды кувшинки, не видно было поспевающей клюквы. Поваленные давным-давно стволы деревьев заросли мхом и серыми погаными грибами на тонких ножках. Сырой туманный воздух отчетливо пах гнилью.

– Три Ножа, держись позади меня и ничего не бойся, – сказал Рем.

Он расправил плечи и сцепил руки за спиной. Лицо сделалось непроницаемым и спокойным, как в тот день, когда Юри впервые увидела его.

В туманной влажной дымке проступил тонкий силуэт. Как будто сам собой соткался из болотного воздуха. Сперва показалось, что человек невероятно высок ростом, но приглядевшись Юри поняла, что на голове у него надета огромная похожая на башню шапка. Лицо закрывала завеса из тонких бронзовых колец, сплетенных плотно, как кольчуга. Сквозь две узкие прорези поблескивали светлые равнодушные глаза. Тело, укутанное в многослойный балахон из струящейся мягкой ткани, почти не имело очертаний, потому невозможно было определить кто перед ними – мужчина или женщина. Юри не раз видела жрецов прежде, но все равно оробела.

– Назовитесь, – прошипел жрец еле слышно.

– Мое имя Ре Саркани, я наследный принц Карилара. Единственный сын королевы Ю.

– Приветствую наследника Саркани, – так же тихо произнес жрец и слегка поклонился, отчего завеса перед его лицом мелодично звякнула, – С вами ваш друг?

– Да, верно.

– Будущий Саркани, докажите ваше право кровью, – потребовал жрец и вытянул вперед худую руку с удивительно маленькой кистью и короткими, как будто детскими пальцами. Принц протянул жрецу левую ладонь. Тот с неожиданной прытью уколол кожу чем-то крохотным, но острым, и, подхватив выступившую алую каплю, поднес ко рту, скрытому за бронзовой завесой. И прошипел:

– Димгош, димгош… Следуйте за мной.

Тропа все больше утопала в болоте, и уже приходилось прыгать с кочки на кочку. Юри так боялась поскользнуться, что смотрела только под ноги, не обращая внимания на то, что происходит вокруг. Потому и врезалась лбом в спину своему спутнику. Он стоял, задрав голову, и разглядывал висящую над тропой высокую арку, заросшую синим бархатным мхом. Опорами ей служили две мощные колонны, уходящие куда-то глубоко в мутную воду. В отличие от оставшихся позади изящных вторых ворот Праведников, эти как будто небрежно сложили из грубо отесанных камней великаны позабытого древнего мира. И было совершенно не понятно, какая сила все еще удерживает свод от обрушения. Юри поспешила вперед, опасаясь, что огромные камни, повисшие в воздухе сотни лет назад, непременно обрушатся на ее лохматую голову.

Следуя за жрецом, путники теперь поднимались все выше, и земля под ногами становилась все суше. Вскоре они оказались у подножия храмовой горы и дальше пришлось карабкаться по каменистому склону. Жрец в длинном темном одеянии скользил между острых валунов ловко как уж. Юри на мгновение обернулась и увидела, как отливающее медью солнце клонится к закату. Болота остались позади, где-то вдалеке блестели спокойные воды Реки. На горе воздух пах цветущим вереском и медом, от болотного смрада не осталось и следа.