Тоталитарные секты или, как их еще называют, психосекты – это, поистине, знак нашего времени, результат постмодернистской одержимости идентичностью.

Тоталитарные секты существенно отличаются от сект в традиционном понимании. Традиционно секта определяется (в подавляющем большинстве словарей) как религиозное сообщество, состоящее из людей, отколовшихся от господствующей церкви и принявших новое вероучение. Но такого определения явно недостаточно. Возникает естественный вопрос: а почему, собственно, отколовшаяся от церкви группа представляет собой секту, а не новую церковь? Поэтому для нас важно определить принципиальное различие между сектой и церковью, из чего и будет следовать понимание секты как группы меньшинства. Сошлемся здесь на Макса Вебера, последовательно и четко сформулировавшего критерии различия этих институтов.

Начать надо несколько издалека. При сравнении церкви и секты сразу ясно, что церковь – явление более устойчивое, долго живущее и, что важно, связанное с определенным географическим пространством, страной и народом. Не всегда границы церкви и страны или народа совпадают, но все равно некая принципиальная координация имеется. Так, не все русские – православные, но раньше о русских говорили «православный народ», и сейчас православие считается духовной основой народа.

Поляки и итальянцы, как правило, католики, немцы – протестанты или лютеране и т. д. Иначе говоря, предполагается, что все, родившиеся в какой-то стране и принадлежащие к ее народу и культуре, принадлежат и к церкви, которая «хранит» эту страну.

Для секты это не характерно. Хотя есть секты, распространенные или влиятельные только в какой-то отдельной стране (мормоны, например), в принципе секты не связаны с какой-то страной и ее народом внутренне и изначально. Секту каждый человек выбирает для себя индивидуально. Членом церкви человек, как правило, оказывается не по собственному желанию, а по факту рождения, тогда как секту человек выбирает и вступает в нее по собственной воле.

Макс Вебер пишет в статье «Протестантские секты и дух капитализма»: «Членство в секте – в противоположность членству в церкви, «в лоне» которой человек рождается, и которая, как представляется, дарует благодать равно и добрым и злым – предполагает этическую и, более того, социально-этическую проверку личности. Поэтому «церковь» представляет собой учреждение, управляющее благодатью, наподобие наследственного фонда, распоряжающегося религиозными благами, приписанность к этому учреждению (по идее!) обязательна и никак не характеризует качеств самого приписанного, тогда как «секта», наоборот, представляет собой добровольное объединение исключительно (по идее!) религиозно-этически развитых индивидов, куда вступают по желанию, если, конечно, проходят религиозное испытание, которому также добровольно себя подвергают»[8].

Если сказать проще, главное различие состоит в том, что членом церкви человек рождается (как он рождается, например, гражданином государства, и церковь «ведает» этим человеком, как «ведает» им государство как учреждение), а членом секты – становится в силу своего выбора и этических качеств. И это принципиальное и самое главное различие.

Таким образом, к церкви «приписаны» все: добрые и злые, честные и лживые, справедливые и несправедливые. Всем церковь дарует прощение и спасение. Секта же, напротив, – объединение избранных, которые не допускают в свой круг кого угодно, без разбора. А это означает еще и существование у сект социальной и политической роли.

Макс Вебер в другом месте сравнивает функцию сект в Америке с функцией клубов элиты. Вступление в секту по результатам пристального изучения кандидата и баллотировки равносильно повышению статуса, а исключение по причине нарушения этических кодексов равносильно статусной деградации.

Цитированная статья Вебера написана по результатам его ознакомления с деятельностью протестантских сект в Америке. Многое здесь характерно только для Америки. Однако в религиоведческих работах Вебера, где он обращается к другим странам, конфессиям, историческим эпохам, четко прослеживается то же самое понимание природы и функций сект: (1) противоположность церкви и секты как противоположность формального учреждения и добровольного объединения индивидов, (2) высокая социальная и политическая значимость сект как добровольных объединений, (3) крайне важная роль сект как орудия обретения индивидами социальной идентичности.

Перейдем теперь к так называемым тоталитарным сектам. Применительно к ним последняя характеристика является, может быть, самой важной.

Само понятие «тоталитарная секта» ввел, как считается, российский богослов и церковный историк А. Л. Дворкин, ставший у нас, пожалуй, главным «спикером» в области антисектантского движения.

Он же дает в своей книге «Сектоведение» и определение тоталитарных сект. Для него тоталитарные секты – это «особые авторитарные организации, лидеры которых, стремясь к власти над своими последователями и к их эксплуатации, скрывают свои намерения под религиозными, политико-религиозными, психотерапевтическими, оздоровительными, образовательными, научно-познавательными, культурологическими и иными масками»[9].

Конечно, главная задача для Дворкина – не научное описание «тоталитарных сект», а борьба с ними. Но все равно, такие неубедительные, неряшливые и тенденциозные описания недопустимы. Вдумаемся в суть приведенной дефиниции: тоталитарные секты – это «…организации, лидеры которых, стремясь к власти., скрывают свои намерения под… масками». Под такое определение подпадает бесконечное количество организаций религиозного, политического, психотерапевтического, оздоровительного, образовательного, научно-познавательного, культурологического и любого иного характера, не имеющих никакого отношения ни к тоталитарным сектам, ни к сектам вообще.

Кроме того, кто должен определять, что лидеры скрывают свои намерения под масками? Выходит, что для того, чтобы назвать какую-то организацию тоталитарной сектой, мы должны предварительно сорвать, так сказать, маску с ее лидера. Иначе она под это определение не подойдет, а будет считаться организацией познавательной, терапевтической и т. д.

Кстати, какое отношение определяемые таким образом организации имеют к сектам? Сам Дворкин, как мы видим, называет тоталитарные секты сектами, но почему эти «особые организации» – секты, не объясняет. Как явствует из определения, приведенного в книге «Сектоведение» страницей выше, секта для него – это «закрытая религиозная группа, противопоставляющая себя основной культурообразующей религиозной общине (или основным общинам) страны или региона». Не будем судить, достаточно ли точно это определение секты, исчерпывает ли оно содержание этого понятия – ясно одно: понимание автором тоталитарной секты никак не связано с его пониманием секты как таковой.

Далее, тоталитарные секты, по мнению Дворкина, прибегают к обману, умолчаниям и навязчивой пропаганде для привлечения новых членов, используют цензуру информации, поступающей к их членам, прибегают и к другим неэтичным способам контроля над личностью, к психологическому давлению, запугиванию и прочим формам удержания членов в организации. Таким образом, отмечает Дворкин, тоталитарные секты нарушают право человека на свободный информированный выбор мировоззрения и образа жизни.

Представляется, что автор несколько сгущает краски и рисует некий искусственный образ группы, в деятельности которой сочетаются все худшие черты информационно-коммуникативной среды современного общества. Как будет показано далее, последний упрек можно обратить в определенной степени к тем, кто борется с тоталитарными сектами.

Толстая книга Дворкина содержит богатый фактический материал, но в концептуальном отношении она ниже всякой критики. Понять, в чем состоит сущность тоталитарных сект, из нее невозможно. Ведь все приведенные выше характеристики относятся к тоталитарным сектам не в первую очередь. Обман (в определенной степени) и умолчание, так же как и «навязчивость» – это черты любой пропаганды, в том числе государственной, а также – и в первую очередь – коммерческой рекламы. Контроль над личностью и психологическое давление – это (хотя и в разной степени) практикуется во всех достаточно формальных организациях, скажем, в армии.

Любая организация, влияние и успех которой зависит от ее численности, стремится удерживать своих членов. А современные массмедиа, в частности (если не в первую очередь) телевидение – это просто воплощение коммуникативных стратегий, а также и целевых определенностей тоталитарных сект.

Несколько перефразируя Дворкина, можно сказать, что лидеры телевидения, маскируя свои намерения образовательными, информационными, культурологическими, психотерапевтическими и другими «масками», эксплуатируют своих зрителей, продавая их (зрителей) коммерческим компаниям в качестве потребителей рекламной продукции. Каналы, которые имеют самый высокий рейтинг, продают своих зрителей за самую высокую цену (то есть цена секунды рекламного времени у них самая высокая).

Если поверить определению Дворкина, телевидение есть ни что иное, как самая первая и главная (по распространенности и влиятельности) тоталитарная секта.

На самом деле, на мой взгляд, нет непроходимой пропасти между сектой и так называемой тоталитарной сектой. В обоих случаях речь идет о религиозных или квазирелигиозных организациях, то есть об организациях, обеспечивающих коммуникацию с иными уровнями или областями реальности или сознания (независимо от того, как мы, исследователи решаем вопрос о существовании или не существовании этих уровней и областей).

По своим социологическим характеристикам эти организации являются добровольными объединениями. На этой стороне дела критики тоталитарных сект обычно предпочитают не останавливаться, а ведь именно в этом, если следовать Максу Веберу, заключается специфика сект как религиозных объединений.

Далее, как добровольные объединения граждан, они являются полноправными частями, элементами гражданского общества. В этом также состоит их социальная и политическая функция. Однако их роль как участников гражданского общества весьма и весьма двусмысленна: она не может быть исключительно со знаком плюс, особенно когда «плюс» или «минус» проставляется тем или иным исследователем явления, то есть представляет собой выражение ценностной позиции исследователя.

А. Л. Дворкин здесь лучший пример, но он не одинок. Похожим образом рассуждает, например, немецкий профессор Томас Майер. Политическую значимость тоталитарных сект (у него это «психосекты») он оценивает отрицательно, поскольку психосекты формируют иную политическую культуру, то есть совокупность установок, ценностей и поведенческих ориентаций, чем та, что предполагается демократическим государством как системой политических институтов. У него целый список недемократических организационных черт психосект, где на первом месте стоит авторитарный (по сути дела, харизматический) стиль руководства.

Это не безобидная констатация. Майер пишет: «Одним из последствий распада веймарской демократии стало то, что в современной Германии союзы и партии должны не только утверждать нормы и институты демократии в своих программах, но и соответствовать им в своей внутренней организации. Это требование зафиксировано в публичном праве»[10]. То есть не только обязаны утверждать в своих доктринах ценности и принципы демократической организации общества, они обязаны в своем внутреннем строении и текущей деятельности воплощать эти самые ценности и принципы. То есть авторитарный или харизматический стиль недопустим в общественной организации.

Таким образом, психосекты входят в конфликт не только с ценностным, но и с правовым порядком демократического государства. Более того, они угрожают существованию этого государства. Организационный стиль и ценности психосект влияют на поведение и ценности граждан, то есть на политическую культуру.

Как замечает Майер, там, где отсутствует «правильная» политическая культура, вводимые демократические институты «вырождаются», и в этом с ним трудно не согласиться.

Соображения Майера очень важны. Это критика психосект – они же тоталитарные секты – не с точки зрения морали или даже уголовного кодекса (обман, умолчание, навязывание, сокрытие под масками, манипулирование, эксплуатация и т. п.), как у Дворкина, а с точки зрения институциональной организации и воспроизводства институтов. Само существование и (по некоторым сведениям) все большее распространение и усиление влияния психосект, таких, например, как New Age, чревато довольно острым конституционно-правовым конфликтом. Сам Мейер видит его возможное разрешение в легитимации общественного контроля и общественного же (а по сути государственного) вмешательства в деятельность психосект как организаций гражданского общества.

Альтернативой же является сохранение в рамках демократического порядка анклавов иной, авторитарной политической культуры и политической организации, то есть геттоизированных (по разработанной нами терминологии) меньшинств.

Несколько забегая вперед (об этом будет говориться в заключительном разделе) замечу, что именно этот последний вариант представляется наиболее реалистичным. Это соответствует энергично проявляющейся ныне тенденции «трайбализации», «анклавизации», можно еще сказать «фундаментализации», заключающейся в дроблении крупномасштабных социокультурных образований и мирном сосуществовании замыкающихся на самих себя изолированных социальных и культурных форм.

Имея в виду довольно высокую социальную значимость и проблематичный характер тоталитарных сект, а также необходимость при их исследовании избавляться от априорных оценок (когда даже лексика, как у Дворкина, показывает, с каким отвращением и даже ненавистью исследователь относится к предмету собственного исследования), кажется целесообразным избегать одиозных наименований и называть соответствующие феномены не тоталитарными сектами или тоталитарными культами (а также деструктивными сектами, деструктивными культами и т. д.), а как предлагала английская специалистка Айлин Баркер, новыми религиозными движениями (сокращенно НРД). Этот термин сегодня используется многими и у нас в стране.

Наконец, об идентичности. Мы говорили вслед за Максом Вебером о важной роли сект как средства обретения идентичности. Это полностью относится и к НРД. В определенном смысле НРД оказываются продуктом изначальной мечты человека о неотчужденном существовании как полноценной личности в кругу равных и близких. Как это ни парадоксально может прозвучать, особенно на фоне постоянной упорной (хотя нельзя сказать, что необоснованной) демонизации вождей и членов «тоталитарных сект», устремление в НРД – это устремление к подлинности существования. В этом смысле феномен НРД стоит в одном ряду с важнейшими идейными явлениями мировой истории, такими, как христианство в эпоху его возникновения, христианские секты древности и средневековья, наконец, вся марксистская традиция. Это стремление покинуть общество (Gesellschaft) в возвратиться в общность, или гемайншафт (Gemeinschaft).

Эти два термина нуждаются в разъяснении. Особенно четко их содержание выразил немецкий социолог Фердинанд Теннис. Историческое развитие, по Теннису, состоит в движении от общности к обществу. Общность – это органически выросшее социальное единство, которое держится на естественно данных отношениях (единство крови, единство места жизни, религиозная общность и т. п.). Имеется ощущение некой изначальной целостности и взаимосвязанности индивидов. Мы одной крови – ты и я. Мы соседи, мы живем на одной улице или верим в одного бога. Общество же, по Теннису, – искусственно сконструированное, механическое образование, своего рода артефакт, нечто не выросшее, а сделанное, возникшее в результате осознания людьми своих интересов. Это не отношения братства и взаимной поддержки, освященные обычаем и религией, а отношения конкуренции и договора. Соответственно, и господствующая эмоция здесь – это не братская любовь, а эгоизм. Если в общности господствующая нормативная система – обычай или мораль, то в обществе мы имеем дело с кодифицированным, формальным правом. Несколько романтизируя противопоставление общности и общества, можно сказать, что с точки зрения современной рациональной жизни, общность – это потерянный рай, и возвращение в общность (гемайншафт) – это обретение потерянного рая.

Теннис был первым, кто дал этим понятиям последовательную социологическую характеристику, хотя соответствующие представления имеют очень долгую историю. Сошлемся хотя бы на Маркса. В марксизме благодаря преодолению институтов частной собственности и рыночной экономики на место общества, отчуждающего человека от самого себя, приходит социалистическая общность (гемайншафт), где индивид воссоединяется с другими и с собой. У коммунистов это должно было происходить через посредство пролетарской диктатуры, у социал-демократов путем реформ, но именно эта перспектива гемайншафта как своего рода царства божия в конце пути отличала марксистов от буржуазных партий. В конце концов – уже с распадом CCCР – надежда на гемайншафт исчезла вместе с надеждой на социализм, и принцип реальности во всей его прозаичности и безысходности восторжествовал окончательно.

Так вот, то, что мы называем НРД, выполняет для индивидов ту же самую функцию, что и Gemeinschaft в марксистской традиции. Другое дело, что реальная практика и реальные последствия и в одном, и в другом случае отличаются от мечтаний и планов.

Есть много исследований, как у нас, так и за рубежом, где формулируются стратегии и принципы формирования «гемайншафта» в НРД, сопровождающегося наделением участвующих в этом процессе индивидов взыскуемой ими идентичностью. Только принимать эти анализы надо cum grano salis, то есть надо стараться очищать их от предвзятости и ценностных предубеждений. Вот один из перечней подобных стратегий, составленный, на мой взгляд, достаточно четко и относительно объективно.

Критерии деструктивности секты и типичные характеристики вероучения «деструктивной секты», по А. В. Кузьмину[11]:

– вовлечение в секту сопряжено с использованием методов манипуляции;

– членство в секте ведет к отчуждению индивида от окружающего мира и его прежних социальных связей;

– деятельность внутри секты связана с применением насилия по отношению к членам секты со стороны лидеров;

– имеет место психический и физический прессинг, приводящий к нарушению стабильности на уровне индивида, семьи и общества;

– вероучение секты оправдывает применение контроля и манипуляций в отношении неофитов и адептов секты;

– налицо религиозное по форме учение об авторитете лидера секты и его неограниченных властных полномочиях, распространяющихся в рамках жесткой иерархической системы с горизонтальной системой власти;

– налицо жесткая системы требований и предписаний, необходимых для достижения ожидаемого от членства в секте результата – духовного спасения, очищения, исцеления, обогащения и других целей;

– налицо непостоянство критериев истины, возможность изменения основополагающих положений и догм вероучения в зависимости от внешних обстоятельств;

– налицо синкретизм вероучения, основанный на религиозном откровении лидера секты;

– имеются тайные уровни посвящения в зависимости от статуса адепта в иерархической системе секты;

– вероучение секты обосновывает необходимость активной деятельности на благо организации;

– оно также обосновывает исключительность статуса членов секты, порождая в них представление о собственной избранности;

– вероучение обосновывает необходимость применения насилия по отношению к бывшим последователям и критикам секты;

– в вероучении выражены интенсивные апокалиптические ожидания;

– оно же обосновывает претензии группы на мировое политическое господство.

Выше мы уже говорили, что такие термины, как манипуляция, прессинг, насилие весьма двусмысленны, их предпочтительнее заменить такими, как использование психологических приемов, настойчивость, психологическое давление, что вовсе не так страшно и применяется при необходимости каждым из нас даже в обыденной жизни, а тем более специалистами – педагогами, врачами, следователями и многими другими. Также надо отметить, что в разных сектах – от, скажем, Аум Синрекё до New Age – все перечисленные характеристики выглядят по– разному, практикуются с разной интенсивностью, в разных сочетаниях, с разными целями.

В своей работе Кузьмин рассуждает о стадиях «подавления» личности в тоталитарных сектах, показывая, как последняя стадия «тоталитарного контроля» приводит к разрушению прежней личности как таковой. Секта, говорит он, получает человека совершенно нового типа: «прежнее, подлинное Я» практически полностью сменяется культовым Я, в результате чего появляется «новая, культовая личность», а прежнее социальное окружение для человека перестает играть какую-либо роль в жизни.

На первый взгляд, это выразительная характеристика процесса, в результате которого человек, по описанию исследователя, полностью теряет себя и превращается в манипулируемого извне робота.

Но сразу вызывает подозрение здесь слово «подлинный». Это равносильно тому, чтобы сказать, что человек, испытавший религиозное откровение и постигший, как он сам полагает, суть вещей, потерял свое подлинное Я.

Человек, вступающий в секту, именно потому туда и вступает, что хочет уйти от опостылевшего, неподлинного себя и обрести новую, подлинную, как он считает, идентичность. В его прошлом как раз нет «подлинности», именно поэтому он здесь. Он думает о себе как пушкинский пророк: «духовной жаждою томим, в пустыне мрачной я влачился…»

Но тут приходит исследователь тоталитарных сект и говорит, что это и было его подлинное существование.

На самом деле весь этот перечень приемов и черт вероучения тоталитарных сект, если снять с них налет «оценивающего» отношения, можно рассмотреть как описание методики достижения и черт феноменологии искомого гемайншафта. Поэтому правильно T. Майер характеризует «психосекты», когда говорит, что они воплощают в себе классический случай формирования гемайншафта. «Они обещают своим сторонникам все, что может предложить современный фундаментализм: уверенность существования, надежность абсолюта, закрытые изолированные от всего остального миры, манихейский образ мира, обещание спасения, смысл жизни и утешение. Они создают мир абсолютной идентичности, в котором все, что чуждо, изгоняется из непосредственного опыта»[12].

Надо оговориться, чтобы избежать неверного понимания: это не оправдание и не апология тоталитарных сект, психосект или новых религиозных движений, это попытка призвать к непредвзятому пониманию людей, которые в них приходят. Участие в сектах, как правило, рассматривается как сигнал личностной патологии, тогда как на самом деле мотивы участия в сектах определяются как чертами эпохи (поздний модерн и постмодерн, утрата стабильности и определенности мира, жажда и пропаганда новизны), так и характером непосредственной социальной ситуации (разрушение социальных структур, потеря прежней идентичности, потеря работы, межличностные проблемы и т.п.), и лишь в последнюю очередь патологией личности.

Новые религиозные движения – это группы меньшинств, а не скопления патологических типов под руководством профессиональных мошенников (хотя и последнее в некоторых случаях может иметь место).