Мы видели, что Зиммель сто лет назад подчеркивал несовместимость моды и жизни всерьез и недопустимость модных решений там, где стоят серьезные вопросы. Тем не менее, мода на реформы постоянна и неизбывна. В России реформы безостановочно идут вот уже четверть века, время от времени их интенсивность слабеет, но вскоре начинается новый тур, и нам все кажется, что, несмотря на все ошибки и промахи, повлекшие тяжелые жертвы и иногда безвозвратные потери, они должны, наконец, привести к какому– то окончательному результату. Возникнет «средний класс», будет построено «гражданское общество», появится «эффективный собственник», на него будет работать «эффективный менеджер», «государство должно уйти» и т. д. и т. п.

На самом деле окончательного результата не будет, в чем легко убедиться на примере западных стран, где завершение одного цикла реформ почти всегда означает скорое начало нового цикла. Глубина реформ различна; иногда реформистская настроенность определяется только фактом прихода к власти оппозиционной партии, которая, по определению, обязана провести реформы с целью спасения промышленности (здравоохранения, социальных служб, госфинансов, образования и т. д.), разваленных, по определению, предыдущим правительством.

Иногда развал имеет место в действительности, например, по причине национализации угольных шахт; реформа отрасли состоит в приватизации этих шахт, за которой через определенный промежуток времени (это могут быть 10, 20 и более лет) неизбежно последует либо национализация шахт по причине неэффективной работы отрасли, либо их полное закрытие, за которым, в свою очередь, последует их расконсервация и открытие по причине энергетического кризиса, безработицы в регионе или по каким-то иным причинам.

Но есть и еще более общая, проще говоря, универсальная причина бесконечных реформ – это потребность в новизне, мода на реформы. Пусть это не покажется преувеличением. Неоднократно и многими отмечалось, что потребность в новизне характерна для идеологии и психологии модерна. Знаменитый философ первой половины прошлого века Вальтер Беньямин сформулировал парадоксальное понимание модерна как вечного возвращения нового (а это ведь и есть идеальное определение моды!), опыт «новизны» он считал решающим элементом опыта модерна.

Мы не всегда это замечаем, но новизна для нас часто важнее, чем субстанция предмета, идеи или образа действий. Пример можно взять уже приведенный выше: мода на айфон. Есть ли в каждом новом айфоне что-то кроме его новизны, что обусловило бы такую жажду обладания им? Телефон наши граждане стараются менять в среднем каждые три года, так же как и автомобиль. Многие вещи так и изготавливаются – в расчете на скорую замену. Президента в большинстве стран меняют каждые четыре года, иногда позволяя ему остаться еще на один срок. Политологи находят серьезнейшие причины такого поведения, связывая его с глубинной природой демократии. На самом деле, наверное, как и с телефоном, его проще сменить, чем чинить. Как правило, оказывается, что каждый следующий не лучше предыдущего, и единственным реальным мотивом замены оказывается желание чего-то нового.

Так почему же с реформами должно быть иначе? Реформы тоже мотивируются желанием нового, то есть модой.

Реформы, мотивируемые, в конечном счете, модой на реформы, как правило, не дают того, чего от них ожидают. Объяснения, почему реформа не удалась, предлагаются самые разные, например, реформу не дали довести до конца; это удобное универсальное оправдание, потому что у каждой реформы действительно есть противники.

Немецкий публицист Юрген Каубе предлагает такое убедительное объяснение, почему реформы попадают, как правило, мимо цели: «потому что реформы легче понять, чем проблемы, которые они должны решить, и потому что проблемы, к которым сводится то, что надлежит реформировать, легче понять, чем само реформируемое»[6].

Он приводит примеры из школьной реформы в Германии. Можно воспроизвести его логику применительно к отечественной школьной реформе. Взять, например, историю с ЕГЭ. По Каубе получается так: счесть проблему контроля знаний главной проблемой современной школы, значит, существенно упростить дело. Счесть введение формализованной системы тестов решением проблемы контроля знаний, значит, иметь упрощенное представление о знаниях и контроле знаний. Тем не менее, проблема оказывается простой, прозрачной, имеющей очевидные и легко доступные пути решения. Беда лишь в том, что это не та проблема, которую на самом деле нужно решать современной школе.

Примерно так обстоит дело со всеми реформами. Экономическая реформа в России в начале 90-х годов зиждилась на крайне упрощенных представлениях реформаторов о реформируемом предмете, то есть советской экономике. Шаги реформы направлялись не знанием предмета, а простыми до примитивности представлениями о том, что организующую роль должна играть структура собственности. Сами эти представления были почерпнуты известно откуда: они были заимствованы у богатых стран, как модный гаджет, как модный образ жизни.

То же можно наблюдать в реформе высшего образования, где направление реформы диктуется не тем, что есть в образовании у нас, а тем, что есть у них и чего нет у нас, в реформе армии, в других проводимых и планируемых реформах. Реформируется не то, что должно реформироваться, а то, что известно как реформировать. Ищем не там, где потеряли, а под фонарем, где светло. При этом, конечно же, слишком многое просто не попадает в поле внимания, в том числе и причины неудач реформ, зато налицо четкие схемы и ясные перспективы преобразований, и это при отсутствии знания преобразуемого предмета.

В смысле применяемой методологии реформаторы часто не отличаются от революционеров. Большевики тоже ведь считали, что достаточно изменить структуру собственности, то есть национализировать одним махом всю промышленность и торговлю, как дело пойдет само собой. Они, правда, действуя по Марксу, полагали, что понимают реформируемый предмет. Но они тоже, скорее всего, руководствовались модой, перенимая (как и наши нынешние реформаторы и революционеры) новейшие решения, рекомендуемые западной мыслью.

Так что не только реформы, но и революции могут становиться предметом моды.

Есть еще одно важное обстоятельство, делающее реформаторов похожими на революционеров. И те, и другие переживают волнующее чувство меньшинства, прокладывающего свой путь в недружественной или просто враждебной среде. Мы современны, нас мало, и мы сражаемся почти против всех: против закостенелых структур, устоявшихся традиций и прочих «сил торможения»…

Но уже «внутри» этого обстоятельства наблюдается важное различие. Революционер – вне системы, тогда как реформатор – внутри нее. Как поясняет Каубе, для них (для реформаторов в отличие от революционеров) «.отличие участников от посторонних и, наоборот, авангарда от массы перестает действовать. Бизнес-консультанты, реформаторы образования, международные эксперты по развитию и ученые – члены политических комиссий по реформам испытывают такое ощущение, что быть в авангарде – их профессия, и что они в некотором роде исключительные личности. Они и живут в сознании исключительности, чему способствуют постоянные перелеты, отели, высокие гонорары, выступления в ситуации постоянной нехватки времени и давления проблем»[7] – проблем, которые они безостановочно решают на благо всего общества.

Сюда же относятся и члены разного рода общественных палат и советов – общественные консультанты, представители так называемого гражданского общества в высоких государственных кабинетах. Их характеризует в первую очередь не то, что они представляют всех, как, например, депутаты парламента, а именно их отличие от всех, их исключительность, состоящая в способности видеть дальше и больше других, что и оказывается причиной достигнутого ими положения и их права критиковать систему изнутри нее самой, разрушая все косное и устарелое во имя всего современного и прогрессивного.

Особенно интересно, когда такая позиция – против «порочных существующих отношений» – финансируется за счет бюджета. Это было распространено и в пору перестройки, когда из государственной кассы оплачивались поездки академической и художественной интеллигенции за границу с критикой коммунистической партии и государства, и сейчас, когда значительная часть прессы, в том числе государственной, выступает против государства.

Для реформистов – в отличие от революционеров – это сравнительно безопасная позиция: в тюрьму не посадят, даже слова не лишат, и можно вольно плескаться, как дельфин в море, ощущая себя – если несколько перефразировать Каубе – импортером будущего, даже если в этой стране совсем не то настоящее, что требует этого будущего.