На девяностые годы прошлого века пришелся пик оптимизма в отношении социального смысла преобразований, связанных с компьютером и в особенности с интернетом. Одной из самых обсуждаемых работ тогда была книга Говарда Рейнгольда «Виртуальное сообщество», суть которой состояла в констатации того, что социальная жизнь, организованная внутри национальных обществ с характерными для них типами групп, формами солидарности и идентичности, будет сдвигаться в виртуальную среду, внутри которой либо вовсе нет границ, либо, если они есть, то имеют совершенно иную, чем раньше, природу[112]. Поэтому считалось, что переход в «виртуал» приведет, скорее всего, к формированию «глобального гражданского общества», основные группы которого уже не будут пространственно и организационно заключены в границах национальных государств, а потому и не будут нести на себе черты обусловленной этими границами узости и односторонности. Глобальное гражданское общество породит новые формы обучения, альтернативные контркультуры, трансформирует принципы свободы информации и частной жизни (копирайт и приватность), и, конечно же, создаст новые возможности реализации прямой демократии.

Возникающие сообщества рассматривались как «социальные пространства, где люди непосредственно взаимодействуют друг с другом в ситуации, когда «непосредственность» и «взаимодействие» приобрели новый смысл»[113]. Естественно, в киберпространстве люди не «проживают» в некоем конкретном месте, здесь существуют определенные «места (точки) сбора» пользователей: сайты, веб-узлы, домашние страницы и т. д. Люди в сети пребывают в постоянном движении – сейчас здесь, через мгновение там, что позволяло говорить о киберпространстве как сфере чистого движения[114]. Эта постоянная смена места в условиях мгновенного времени в виртуальных сообществах открывает широчайшие возможности для изменений в зависимости от желаний «владельца» идентичности, которую пользователи могут свободно выбирать и менять, что позволяет говорить о превращении их в «цифровых кочевников»[115]. Открывающиеся таким образом перспективы поистине грандиозны – множественные идентичности дают возможность устанавливать как стабильные, устойчивые, так и «пробные», ни к чему не обязывающие отношения в пределах этих мобильных сообществ, что позволяло называть интернет «важной социальной лабораторией для экспериментов с конструированием и реконструкцией себя, характерных для жизни в эпоху постмодерна»[116].

Виртуальные «путешествия» в киберпространстве сравнивались с физическими перемещениями, подчеркивалась важность первых для развития доверительных отношений между людьми. В целом для первой половины 90-х годов характерно представление о виртуальных сообществах, члены которого не столько описывают свои миры, сколько – в процессе взаимообмена большими объемами информации – создают их.

Попробуем же по необходимости кратко оценить, насколько реализовалось обещанное и как в наше время следует воспринимать перспективы сетевого структурирования общества. Сразу были отмечены принципиальные ограничения виртуальных взаимодействий, а в связи с этим и виртуальных сообществ. Во-первых, люди по большей части взаимодействуют и, соответственно, формируют сообщества в интернете с теми, кто удален от них пространственно, что исключает физический, телесный аспект взаимодействия, а если взаимодействие каким-то образом переходит в «реал», то оно, по определению, перестает быть виртуальным. Сеть тогда – не более, чем посредник, а не полноправное пространство взаимодействия. Во-вторых, сетевое сообщество имеет диффузный характер, оно лишено пространственных определений, традиционно свойственных любому сообществу: центр, перифирия, отдаленность, близость и т. д., а также лишено драматизма, проистекающего из близости или, наоборот, разделенности пространством стремящихся друг к другу людей. Это опять же превращает интернет в формальный медиум, связывающий людей, которые фактически разделены пространством, несмотря на сетевую иллюзию близости. В-третьих, в сетях налицо «прерывистость присутствия», заметная даже в сообществах, которые характеризуются сильнейшей виртуальной сплоченностью. Эта прерывистость считалась характерным свойством сетевых сообществ, пока не была замечена закономерность, состоящая в том, что чем больше люди перемещаются физически, тем в большей степени они склонны образовывать сообщества в киберпространстве. То есть имеет место и обратное соотношение: «прерывистость» физического присутствия побуждает искать более прочное и постоянное место в виртуальном мире. Получается, что таким местом оказывается электронный адрес: где бы я ни был физически, а уж здесь-то меня всегда застанешь. Такой поворот уже должен был вести к существенному изменению идеологии, декларирующей роль виртуальности как места, где человек свободно выбирает, быть ли ему, когда, кем и как быть. Во многих (реальных) социальных средах считается, что «быть» онлайн и незамедлительно реагировать онлайн – обязанность участника сообщества и знак виртуальной вежливости. Уже эти перечисленные характеристики показывают, что претензии виртуальных сообществ на роль ведущих сообществ, то есть тех, в которых наиболее полно может реализовываться человеческая жизнь, по меньшей мере, сомнительна.

В то же время совершенно очевидно, что растущая виртуализация взаимодействий все в большей степени меняет глубокие, можно сказать, конститутивные черты реальной повседневности. В книге Аллы Черных «Медиа и ритуалы» воспроизводится сюжет о взаимоотношениях понятий «длительность» и «мимолетность» в истории и в настоящем времени[117]. В далеком 1979 г. английский исследователь Майкл Томпсон опубликовал исследование исторических изменений, которые пережили понятия длительного и мимолетного[118]. Объекты «длительного пользования», предназначенные для долгой жизни, лучше всего выполняют роль воплощения и символизации абстрактного и неосязаемого понятия вечности; собственно, из реальной и воображаемой древности предметов длительного пользования и продуцируется образ вечности, аналогом которой для человека выступает бессмертие как высшая ценность, не требующая в этом своем качестве никаких обоснований. Противоположностью предметам длительного пользования оказываются недолговечные, кратко живущие объекты, которые исчезают в процессе их употребления. Желание если не увековечить, то «удолговечить» свои вещи стратифицирует общество; возможно, именно способность копить, удерживать, оберегать от расхищения, то есть делать свои вещи долгоживущими, приближает таких людей к «верхам» общества. Так считал М. Томпсон.

За прошедшие десятилетия принципиально изменилось как отношение к вещам, так и характер людей на вершине общественной пирамиды. Примером может служить создатель и владелец компании «Microsoft» Билл Гейтс. Почему именно Гейтс? Один из самых тонких аналитиков современного общества Ричард Сеннет на протяжении ряда лет был постоянным обозревателем ежегодных встреч в Давосе, и личность главы «Microsoft» занимает большое место в его публикациях. Как пишет Сеннет, Гейтс, кажется, вовсе не стремится держаться за вещи. Его продукты быстро завоевывают рынок и также быстро исчезают, хотя раньше Рокфеллер, например, создавая что-то, создавал надолго. Сам Гейтс неоднократно заявлял, что он предпочитает пребывать в поле возможностей, а не парализовать себя сосредоточенностью на одном продукте или одном проекте. Судя по всему, Сеннет поражен откровенной и даже хвастливой готовностью его героя расстаться со всем, что сделано, если момент этого требует. Совершенно очевидно, полагает Сеннет, перед нами не просто представитель новой генерации бизнесменов, но человек, принадлежащий к другому типу общества, пришедшего на смену «обществу долговременности», – обществу «сиюминутности», где главным оказывается глубина и интенсивность «переживания», а не связность и преемственность «опыта». Именно в этом противопоставлении (опыт – переживание) Вальтер Беньямин видел едва ли не главное отличие традиционной эпохи от эпохи модерна.

Присущая стилю жизни Гейтса способность сокращать «время долговечности», то есть в определенном смысле «сжимать время», манипулировать с «быстрым» временем», легко избавляться от вещей, чтобы очистить место для новых, так же временных и так же предназначенных для мгновенного использования, ныне – привилегия людей элиты, именно она делает таких, как он, элитой.

Новое, мгновенное время полностью изменяет модальность человеческого общежития, больше всего влияя на отношение людей к совместной деятельности, или, если можно так выразиться, на способ их совместности. Зададимся вопросом: каковы психологические особенности, физические характеристики и черты жизненного стиля человека эпохи мгновенности? В экономике – нежелание ждать, пока инвестиции принесут доход, долгие деньги исчезают с рынка, нужны большой процент и скорая отдача. Вознаграждение за сделанную работу люди хотят получать сразу. Да и сама работа, предполагающая сколько-нибудь длительное усилие, не находит исполнителей. Нежелание иметь долговременные обязательства – а только они на самом деле могут гарантировать стабильность и обеспеченность жизни – отражает новую потребность: потребность в постоянной смене деятельности. Отсюда экспоненциальный рост численности фриленсеров, для которых постоянная работа и, соответственно, постоянное вознаграждение за труд – это ограничение шансов на завтрашнюю новую работу и новое вознаграждение, то есть это уже не желанная ценность, а досадная помеха. В сфере промышленного дизайна и мужской моды прошло время гигантских фабрик и тучных тел их владельцев, предвещавших поражение на следующем витке конкуренции. Вес и размер, в основе которых лежит избыточность, жир – это уже опасность, которой нужно избегать. Худощавое стройное тело, всегда готовое к движению, легкая одежда и кроссовки или теннисные туфли, портативные, а лучше одноразовые вещи, и необходимое завершение – сотовый телефон, обеспечивающий постоянную доступность – таков джентльменский набор культурных символов эпохи мгновенности.

Источники подобной новизны довольно легко просматриваются. Во-первых, это культура постмодерна, не рассчитанная на «большую историю», на «мета»– повествование, «мета»-рассказ, в длительности и неспешности которого найдется место всем временам и эпохам. Во-вторых, это мораль, безразличная к последствиям человеческих действий и не предполагающая ответственности за эти последствия. Оба этих источника предполагают разрыв с традицией, ибо память о прошлом и вера в будущее – это как раз те скрепы, на которых всегда держалось человеческое общество. Однако ныне большинство традиционных навыков решения жизненных проблем воспринимаются как бесполезные, поскольку больше не работают. Дети теперь сильно отличаются от родителей: они будто бы хотят избавиться от прошлого и не верят в будущее. Ги Дебор, автор древнего уже (60-ые годы прошлого века) интеллектуального бестселлера «Общество спектакля», в комментариях к этой книге, опубликованных в 1990 г., подметил: «люди похожи на свою эпоху больше, чем на своих отцов»[119].

Исходя из сказанного, легко ответить на вопрос о том, кто является главным участником сетевых взаимодействий. Это, в основном, не молодые даже, а просто юные люди. Начало этому омоложению активного поколения положил создавший теоретическую модель компьютера британец Алан Тьюринг, которому в тот момент было 24 года. Американец Марк Цукерберг, создавший самый популярный виртуальный продукт – социальные сети, сделал это в возрасте 20 лет, став при этом самым молодым мультимиллиардером, лично заработавшим свое состояние. Он в полном смысле дитя цифрового мира, к которому относят всех, родившихся после 1983 года. И все они практикуют, в основном, тот же стиль, что и Билл Гейтс. Так что мы видим, что виртуализация взаимодействий принесла самые серьезные последствия в стиль и образ повседневной жизни людей цифровой эры.

Имела ли она те же последствия и для политики? Ведь как сказано было выше, от интернета и сетей ждали рождения «глобального гражданского общества», свободного от границ и ограниченностей национальных государств, новых принципов свободы информации, новых возможностей реализации прямой демократии. Нельзя сказать, что ничего из этого не вышло. Именно благодаря взятому за образец интернету во многих областях жизни привычные формы иерархической организации все быстрее заменяются гетерархической сетевой культурой. Интернет стал ключевой метафорой спонтанно возникающего социального порядка. Как констатируют многие наблюдатели, сеть превратилась в проекционный экран просветительских утопий: она полна рассуждений об электронных правительствах и виртуальных парламентах, о предоставляемых ею огромных возможностях реализации делиберативной демократии. Увы, практика всего этого не подтверждает.

Скептические голоса, выражающие сомнение в идее интернета как медиума радикального демократического сотрудничества, звучат уже довольно давно. Начать с того, что, по мнению Ричарда Сеннета, электронная коммуникация – одно из средств, которые кладут конец самой идее публичной жизни; поскольку они сделали ненужными реальные контакты, в них воплотился «парадокс пустой публичной сферы, парадокс изоляции и видимости»[120]. Важным оказывается не присутствие, а достижимость, не субстанция, а функция.

Так называемая блогосфера, претендующая иногда на то, чтобы заменить чуть ли не все сразу институты политической жизни – прессу, общественное мнение, парламент, суд, – оказывается инструментом неосознанной, но от того не менее опасной подмены. Так, в импрессионистском описании заразительной и завораживающей культуры интернета под названием «And Then There’s This»[121], журналист Билл Васик показывает, как сеть политических блогов, «благодаря созданию замкнутой цепи обмена мнениями между блогерами и читателями» создала механизм, который снабжает читателя «предварительно отфильтрованной информацией», поддерживая таким образом его или ее собственные взгляды. По результатам исследования, которые он приводит, 85 % ссылок в блогах были на сайты такой же политической направленности, «и не было почти ни одного блога, ссылающегося на какой-либо блог противоположной стороны». Еще одно, также американское исследование 2009 г. зафиксировало, что из проанализированных 1400 блогов 91 % «линкуется» с теми, где выражаются те же взгляды. Более того, блогеры демонстрируют в большинстве своем вполне традиционные взгляды на проблемы власти, науки, авторитета, отношения к иностранцам и т. д.

С точки зрения Норберта Больца, замыкание интересов подавляющего большинства участников сетевых обменов на сайтах, выражающих подходящие для них взгляды, дает основание говорить о «коммуникационных коконах». Человек замыкается в кокон, не желая даже слышать что-то, не соответствующее его собственным представлениям о мире. И таких очень много – от 85 до 91 % пользователей закрывается от нежелательной информации! Интернет безбрежен, в нем, как говорят, есть все, что человек может пожелать. Тот же Больц детально описывает главную, на его взгляд, проблему интернета – проблему ориентации и навигации. Уметь искать в интернете – едва ли не главное умение пользователя. И вдруг оказывается, что для подавляющего числа блогеров это вовсе не проблема. Они давно уже нашли, что им нужно, и единственная их забота в том, как бы до их ушей не долетело невзначай что-нибудь, чего они не хотели бы слышать. Как пишет Больц, «близкие по духу отыскивают друг друга в сети, чтобы наслаждаться своим единомыслием…И уютно устроившись в информационном коконе, вместо Daily Mirror они читают Daily Me – газету, скроенную по потребности читателя»[122].

Критики блогосферы отмечают также ее чрезмерно полемический характер. Содержательное обсуждение проблем здесь редкость, а любое возражение не только встречается в штыки, но нередко сопровождается бранью. Это свидетельствует о господстве в сети того, что на повседневном жаргоне именуют «отвязностью», что есть продукт некоей сетевой эйфории от возможности выражения любого, как правило, некомпетентного мнения, носители которого не хотят даже усомниться в своем праве на его выражение, ибо «мое мнение», говорят они, «имеет такое же право на существование, как и любое другое!». Это, впрочем, общее место не только информационных, но и институциональных процедур демократии.

Действительно, почему бы гражданину не выразить свое мнение (пусть даже матерное) в интернете, если он регулярно выражает его, хоть и в несколько иной форме, на выборах! Можно интерпретировать эту ситуацию как реализацию теоретических представлений борцов за свободу слова, однако отсутствие реальных дискуссий ставит под сомнения возможность считать сеть новой и подлинной ареной дискуссий, где на практике реализуется то, что называют, по Хабермасу, делиберативной демократией.

В сети все отчетливее проявляются черты аристократизма. Так, лишь немногие авторы «дневников» действительно известны, поскольку именно на их блоги приходится львиная долю обращений. Причина проста: лишь немногие блоги по– настоящему интересны, а потому привлекают внимание.

Это – еще одно подтверждение закона, или принципа Парето, описывающего неравномерность распределения усилий и благ, осуществляемых и получаемых в любой деятельности, где есть свободный выбор из многих возможностей. Еще эту широко известную закономерность называют «принцип 20/80». Так, в любой деятельности 20 % факторов ответственны за 80 % результата. Здесь имеется масса вариантов: 20 % населения распоряжаются 80 % богатств, 80 % прибыли вырабатывают 20 % наемных работников, 20 % участников проекта (команды) делают 80 % работы, 80 % всех правонарушений совершают 20 % преступников и т. д. Если речь идет о выражении людьми своих предпочтений, например, в выборе товаров, то этот же принцип будет звучать, скажем, так: мало что (20 % предпочитаемого) предпочитается многими, а много чего (80 % предпочитаемого) предпочитается мало кем. Клей Ширки, интернет-консультант и профессор Программы интерактивных коммуникаций Нью-Йоркского Университета, предложил вербальное выражение этой формулы применительно к Интернету: многообразие + свобода выбора = неравенство[123]: в Сети на 20 % всех узлов («хабов») приходится 80 % всех линков (соединений).

В мире интернета эта логика приводит к двум основным результатам. Во-первых, она заставляет усомниться в справедливости лежащего в основе любой сетевой деятельности принципа изначального демократизма интернет-культуры. Действительно, интернет открыт для всех, в интернете можно все прочесть, можно все написать, никто (в идеале) никого не контролирует, цензура отсутствует и шансы участников равны. Только вот 20 % блогов вызывают общий интерес, а 80 % никакого интереса не вызывают, либо вызывают очень ограниченный интерес. Это и есть неравенство в интернете, которое невозможно замаскировать разговорами о равенстве шансов. Можно заключить, что интернет не является неким уникальным и изначально демократическим установлением, а подчиняется тем же законам, что и другие институты политической сферы. Во-вторых, успех тех самых успешных 20 % блогов приводит к парадоксальному результату, когда авторы – звезды блогосферы, то есть создатели наиболее интересных сайтов, обретают все больше читателей и обратных связей и, естественно, уже не могут реагировать на огромное количество писем и комментариев, и возвращаются обратно в старый мир монологического «вещания»: в своих текстах они обращаются ко многим, будучи не в состоянии участвовать в нормальной коммуникации (диалоге) по поводу собственных текстов. Поясню еще раз: возвращение к монологу, к «вещанию» – это измена духу интернета как медиума с обратной связью. Интернет здесь используется в функции старого репродуктора.

Характерная для интернета избыточность информации имеет следующий важный аспект. Предположим, мы выбрали поисковик, определились с вопросом и получили «энное» количество тысяч ответов. Собственно, только теперь начинается наш персональный поиск информации, который часто отождествляют с интернет-сёрфингом. Метафора сёрфинга хорошо подходит для описания путешествий по сети, поскольку интернет-сёрфинг – это, в первую очередь, не получение информации или обмен информацией, но процесс коммуникации, важный сам по себе. Как в катании на доске, здесь важно не достичь цели, то есть не приехать куда-то, а насладиться процессом погружения в стихию избыточной информации, которая не поглощает, но позволяет «скользить» по ней, оставаясь «на волне». Фактически здесь речь идет не об информации, а об удовольствии от процесса участия в коммуникации.

Как пишет блогер на одном из сайтов, «…полез в «Википедию», чтобы узнать, от каких партий режиссер Станислав Говорухин избирался в Думу. Потом вспомнил, что он снял «10 негритят» и полез читать статью о фильме. Потом вспомнил, что главную роль там играла Татьяна Друбич, которая, кажется, училась в одной школе с моим папой, и полез читать статью про нее. Теперь я знаю, что отчество Друбич – Люсьеновна, но не могу решить, что мне делать с этим знанием».

Это хорошее описание серфингового стиля получения информации. Знаменитый кинорежиссер Сергей Эйзенштейн называл это «обезьяньей логикой». Обезьяна сидит на ветке (в буквальном смысле слова, потому что в Интернете ветка – это раздел, или тема на интернет-форуме (английский аналог – нитка, thread) – и «сидеть на ветке» – это с соответствующими оговорками, примерно то же самое, что сидеть в интернете) и видит падающий лист. Далее предоставлю слово самому С. М. Эйзенштейну…

«…Подходим к обезьянам.

Павианы отдельно…

Бросаю кусок моркови.

Обезьяна отрывается от занятия.

Она, конечно, искала блох.

В три прыжка, не отрываясь глядя на морковь, она соскакивает вниз.

Но вот в поле зрения ее попадает кусок белой бумажки в стороне от моркови.

Белое впечатление резче, чем тускло-рыжее. И морковь забыта.

Обезьяна двинулась к бумажке.

Но вот где-то рядом – острый вскрик и характерное свистящее щелканье зубами.

Обезьяна отвернулась от бумажки в сторону крика.

Глаз упал на качающуюся ветку.

Движущийся предмет привлекательней неподвижного.

Прыжок – и обезьяна уже ухватилась за ветку.

Наверху заверещал партнер обезьяны.

И обезьяна уже услужливо вновь погружена в шерсть партнера.

Живой сожитель, конечно, еще привлекательней, чем просто подвижный предмет.

Забыты ветка, бумажка, морковка…Разница между мной и алма-атинской обезьяной только в одном.

Я так же прыгаю от предмета к предмету, как только в памяти подвернется новый.

Но, в отличие от обезьянки, я все же иногда возвращаюсь обратно, к первоначальному…

Ход сюжета в этих записках я посвящаю безыменной сестре моей – обезьяне из алма-атинского зоосада…»[124]

Она, эта обезьяна – также и безымянная сестра всего бесчисленного воинства интернет-серферов, причем большинство их часто – в отличие от автора «Обезьяньей логики» – вовсе не возвращаются к первоначальному предмету, довольствуясь и наслаждаясь самим процессом интернет-коммуникации. К обретению знаний этот процесс имеет, как правило, малое отношение. Как свидетельствует цитированный выше безымянный блогер, он не знает, что ему делать с этим, полученным в процессе интернет-серфинга знанием.

Информации много, но серфер не знает, что с ней делать, потому что он имеет дело с гигантским избытком информации и не знает, какой из этих многих тысяч или даже миллионов ответов, полученных в Гугле, является важным. В современных дискуссиях о целях образования часто говорят, что важно избавить школьников и студентов от перегруженности информацией; важность этой задачи не подлежит сомнению. Но взамен предлагают учить их искать то, что им нужно: якобы, научившись искать, они сумеют занять привилегированную позицию в бесконечном потоке информации. Говорят так: не нужно знать, надо уметь искать. Сторонники такого подхода не замечают зловещего парадокса, состоящего в том, что для того, чтобы успешно искать, нужно знать, что ищешь.

Что действительно является важным? Если нет интуитивного понимания, или отсутствует более или менее четкое представление о предмете, или конкретное указание, тогда единственным выходом оказывается мультиплицирование выбора – отхватывать понемножку то тут, то там, то есть постоянно перескакивать с одной страницы или с одной программы на другую. Это означает выбор между основательностью и скоростью в пользу последней (этот выбор давно уже сделан в философии модерна!), а кликанье мышкой или щелканье переключателем программ – компьютера, телевизора, радиоприемника – становится наиболее распространенным способом восприятия и специфической техникой отбора во всех сферах жизни. Эта практика по мере распространения информационных технологий становится универсальной, то есть обезьянья логика становится преобладающей у человека XXI столетия. О последствиях и перспективах такого развития надо говорить особо. Мы же здесь перейдем к выводам о природе интернет-сообществ, которые можно сделать на основе нашего по необходимости краткого рассмотрения.

Первое: ясно, что по мере развития сетей все более теряют свою значимость традиционные структуры, порождающие идентичность, – этнос, нация, государство. Эту функцию перехватывают у них сетевые силы, ведущие к формированию новых меньшинств.

Второе: новые цифровые медиа в невиданном ранее масштабе дают возможность самостоятельно выбирать, с кем ему взаимодействовать. Но за это расширение объема свободы, как всегда, нужно платить. Цена состоит в том, что все больше приходится общаться с людьми, которые мыслят и чувствуют так же, как ты. С одной стороны, это дает прекрасный результат: позволяет человеку жить в гармонии с самим собой. Но с другой стороны, это ведет к самоизоляции группы и замыканию в информационном коконе.

Третье: в результате глобальная сеть оказывается не в состоянии стать культурным, социальным, экономическим и т. п. игроком глобального масштаба. В частности, мечта о глобальном гражданском обществе оказывается неосуществимой. В силу отмеченного самозамыкания участников сетевых взаимодействий в информационных коконах или капсулах интернет в значительной мере сводится к роли технического медиума, используемого, например, для того, чтобы быстро собрать участников демонстрации или флеш-моба.

Четвертое: тем не менее, сеть оказывает свое исключительно важное воздействие на развитие современных социальных процессов: способствуя возникновению коконов, или капсул, она порождает информационные меньшинства, замкнутые на себя изолированные общности, которые складываются в силу естественного стремления сетей к укреплению и уплотнению. Это своего рода новые сетевые «племена», их возникновение и развитие в сети – одно из проявлений трайбализма в современной жизни обществ. Подробнее о трайбализме как естественном выражении стиля и формы существования, свойственного обществу меньшинств, будет сказано ниже, в заключительной главе книги.

* * *

Каждый, кто покупал книги в больших книжных интернет-магазинах, в российском «Озоне», например, или в «Амазоне», знает, что если заказать какую-то книгу, тут же на экране появляется сообщение: «Те, кто купил эту книгу, покупают еще также такую, такую, такую и еще такую книги». То есть ты только что выбрал себе книгу, а компьютерная программа на основе учета прежних покупателей уже классифицировала тебя и занесла в соответствующую категорию…

Когда я это написал, я решил провести эксперимент. И обнаружил, что ошибся, по крайне мере относительно «Озона». Да, там есть такая графа, но это не результат статистической классификации, а просто коммерческое предложение: купите, скажем еще одну или две книги того же автора, и за это будет вам скидка. В зарубежном «Амазоне», однако, дело обстояло именно так, как я сказал. Я набрал цитированную парой страниц выше книгу: «Bill Wasik. And Then There’s This». Мне был предложен Васик за 10 долларов 38 центов, а ниже было написано «Покупатели, приобретшие этот товар, покупают также…» и следовал перечень из нескольких книг: «Капитаны сознания. Реклама и социальные корни потребительской культуры», «Параллельные биографии. Пять викторианских браков», «Эйхман в Иерусалиме» Ханны Аренд, затем книга Н. Карра, название которой можно перевести как «Мели (Shallows)» с подзаголовком «Что интернет делает с нашими мозгами» и фантастический роман «Feeds» о планете, где люди подключены к интернету благодаря чипу в голове. Я действительно был заинтригован: кто бы могли быть эти люди, покупающие в среднем такой вот интересный, но, в принципе, неочевидный и рационально напрямую необъяснимый набор книг? Интересно было бы с ними познакомиться, потому что, по мнению компьютера, я принадлежу к категории таких людей. То есть существует статистическая категория, которую можно назвать так: «категория людей, которые покупают книгу Васика, а также «Капитаны сознания», «Feeds», «Викторианские жены» и т. д. Если следовать соображениям, изложенным выше в методологической второй главе, можно сказать, что мы, те, кто покупает в среднем именно эти книги, составляем «класс в себе», но когда мы познакомимся, обсудим читаемые нами книги и уясним общность наших интересов, мы можем стать «классом для себя» в марксистском смысле. А отсюда прямой путь к статусу группы меньшинств. Так примерно интернет, даже коммерческий, может создавать меньшинства.