Индивидуализация и повсюду сопутствующее ей образование меньшинств – универсальное явление. Возрастание свободы выбора поведения и образа жизни – глобальный процесс, он происходит повсюду, и повсюду идет не гладко, порождает массу проблем, споров, ожесточенных дискуссий и даже гражданских конфликтов. Эти конфликты, как вообще положено гражданским конфликтам, мотивируются не научными соображениями. В основе их лежат, как правило, мораль и традиция, с одной стороны, и свойственные позднему модерну и постмодерну аморализм и культ новизны, – с другой. Мораль вообще всегда традиционна, по большому счету, – при всем бесконечном разнообразии религиозных и идеологических систем, сект и конфессий – есть всего лишь одна мораль, воплощенная в совокупности императивов, регулирующих человеческое общежитие с незапамятных времен; она старше, чем даже Декалог, в котором она получила непревзойденное по эстетической и концептуальной стройности воплощение. В череде цивилизаций меняются лишь способы легитимации этой морали. В свою очередь, традиция всегда моральна, можно даже сказать, что традиция – это и есть мораль, и собственную легитимацию она содержит в себе самой. Поэтому не удивительны уверенность в собственной правоте и отвага тех, кто бьется на «малой земле» своего дома, семьи, отечества против «наглых» и «отвратительных» нововведений, посягающих не только на наше настоящее, но и на прошлое и будущее, на достоинство и честь наших отцов и матерей, и на наших детей также.

Другую сторону конфликта представляют меньшинства, которые суть от плоти и крови модерна, изначально возникшего и сформировавшегося на противопоставлении себя традиции, в частности, традиционной морали и, следовательно, морали вообще. Модерн аморален, потому что не традиционен. Зато он основан на принципах разума. С тех уже далеких времен авторитет разума оказался сильно поколеблен, но институты, начавшие складываться еще на заре модерна и соответствующие требованиям просвещенческого разума, стоят непоколебимо. Это относится ко всем главным структурам модерна, таким, как рациональная наука, капиталистическая экономика, демократическая политика. Поэтому так и получается, что институты служат наглецу и цинику, а не моралисту. Наука в силу своих конститутивных особенностей не в состоянии взять сторону в этом конфликте. Она судит о том, что и как происходит, но не может судить о том, что и как должно происходить. Едва она «вякнет» что-нибудь высокоморальное, как ее безжалостно (и справедливо) оборвут. Ученый – да, он может оценивать происходящее с точки зрения морали, но не как ученый, а как просто гражданин. Но голос института у нас, да и не только у нас, всегда весомее, чем голос частного лица.

Экономика также рациональна и аморальна, что отлично демонстрирует экономический гомункул – homo economicus. Политические институты целиком и полностью выступают на стороне меньшинств. Институциональная логика, как и всякая логика, абстрактна, она имеет дело не с реальными людьми, а с абстракциями. Абстрактнейший продукт этой логики – всеобщие права человека. Субъект этих прав – человек вообще, не имеющий ни национальности, ни цвета кожи, ни пола, ни профессии, вообще ни одного позитивного определения, кроме того, что он – человек. Как в детской считалке: палка, палка, огуречик – вот и вышел человечек. Поэтому с точки зрения всеобщих прав человека бессмысленно протестовать против государственной регистрации однополых браков или против замены в официальных документах терминов «отец» и «мать» на «родитель номер один» и «родитель номер два». Выше, в разделе о сексуальных меньшинствах говорилось о фантастических перспективах, открывающихся в этом отношении в связи с усилением борьбы за права животных.

Итак, численность и разнообразие меньшинств растет и, судя по имеющимся тенденциям, будет расти и далее, а институты демократического общества целиком и полностью стоят на стороне меньшинств. Если они и оказывают какое– то сопротивление (к примеру, препятствуют проведению гей-парадов), то это, скорее всего, арьегардные бои армии морального абсолюта, теснимой мощными силами морального релятивизма (он же аморализм). Если они (институты) останутся верными своей демократической конституции, они обязаны будут перейти на сторону меньшинств. Как это ни парадоксально звучит, чтобы остаться верными, они должны изменить. Чтобы остаться верными демократии, они должны изменить морали. Это описание дилеммы институтов, которые, к слову, морали (выражаясь фигурально) не присягали, а присягали, скорее, демократии. Поэтому не стоит удивляться, что восстание меньшинств есть, по существу, восстание против морали.

Разумеется, даже в отсутствие морали меньшинствам требуется (псевдо)моральная легитимация. Легитимирующую функцию со стороны меньшинств выполняет политкорректность. Сама по себе тема это не новая, наряду с другими авторами мне приходилось уже высказываться на эту тему. Я писал, что современная демократизация отношения к меньшинствам порождает новый тип социальной структуры, где ключевыми идентификациями оказываются категории разного рода меньшинств, рассматриваемых как депривированные и когда-то/сейчас подвергавшиеся/подвергаемые эксклюзии со стороны некоего неопределенного господствующего большинства. Это господствующее большинство определяется по– разному каждым из угнетаемых меньшинств. По отношению к женщинам это мужчины, по отношению к черным – белые, по отношению к инвалидам – здоровые, к бедным – богатые, к некрасивым – красивые, к глупым – умные, по отношению к гомосексуалистам – люди традиционной ориентации и т. д. и т. п. В результате общество начинает рассматриваться как общество меньшинств, в котором только меньшинства выглядят реально существующими и претендующими на универсальные права, тогда как это самое якобы господствующее большинство ведет как бы теневое существование и остается лишь фоном, служащим демонстрации специфики любого рода меньшинств и обоснованию их претензий на высокий статус и привилегированное место в системе распределения благ[125].

В результате происходят поистине эпохальные цивилизационные изменения. Мы показали, что господство политкорректности медленно, но весьма эффективно ведет к изменению некоторых основополагающих «констант» европейской цивилизации. Так, политкорректность ведет к замене истины как высшей ценности и главного критерия не только научной, но и – не побоюсь это сказать! – моральной правоты терпимостью как высшей максимой морали. Разумеется, виной этому не только политкорректность, но и общее релятивистское устремление философии XX и XXI веков, выразившееся, в частности, в идеях постмодерна, но политкорректность в этой связи можно рассматривать как дедуцированный из релятивистской философии набор моральных поучений и поведенческих образцов, подходящих к умственному уровню широких масс.

Деградация истины неизбежно сопровождается деградацией науки. Классическая наука эпохи модерна явилась некогда идеалом коммуникативной структуры, по образцу которой строилась буржуазная общественность. По мере дифференциации функциональных сфер жизни общества общественное мнение все более и более отделялось от науки, утрачивало свой рациональный пафос и дискуссионную природу и все более обнаруживало в себе черты сложного механизма господства, понимание принципов работы которого сложилось лишь к концу XX столетия[126].

Маргинализация, вытеснение на задний план общественной жизни понятия истины и института науки, которые в свое время стали основой триумфальных побед и многовековой экспансии западной цивилизации, неизбежно должны было привести к деградации культуры Запада. Политкорректность явилась, как мы старались показать, главным орудием такой деградации. Общество меньшинств, складывающееся благодаря господству идеологии политкорректности, претендует на имя безгранично терпимого общества, но единственно нетерпимое в нем – это традиционные ценности Запада, ведущие свою биографию от деяний героев Гомера: это величие и доблесть, красота и сила, истина и разум, благородство и свобода, мужественность и женственность и т. д. и т. п. Парадоксальным образом эти ценности соотносятся с тем самым смутно определяемым большинством, которое служит негативным ценностным полюсом в обществе меньшинств.

Но сделаем еще шаг к рассмотрению социальной структуры такого вот общества меньшинств, подразумеваемой, но не характеризуемой самими промоутерами меньшинств и пропагандистами политкорректности. Что за общество будет представлять собой это общество меньшинств? Опять же попробую сослаться на самого себя. Еще более десяти лет тому назад, пытаясь охарактеризовать такое двусмысленное явление как «социальность постмодерна» и сравнивая социальность постмодерна с социальностью традиционной эпохи, я писал: «Человеческое общество традиционной эпохи – это сожительство индивидуумов, каждый из которых, хотя и обнаруживал в себе качества, объединяющие его с некоторыми другими людьми, тем не менее выступал в социальной среде как равная только самой себе и несоизмеримая с другими личность. Зиммель неоднократно указывал на парадоксальный факт: тем общим, что объединяет многих людей в категорию «аристократия», является уникальность каждого из них…Становление формы социальности, характерной для когнитивной эпохи модерна, – долгий и сложный процесс. В этой новой форме социальности индивидуумы стали восприниматься как типы, как представители безличных структур, будь то профессиональные, возрастные, организационные или любые другие структуры. В любом социальном взаимодействии индивидуум интерпретируется его партнерами как представитель типа, и само взаимодействие развертывается как взаимодействие не личностей во всем богатстве их характеристик, а типических индивидуумов. Этот процесс типологических интерпретаций и переинтерпретаций, находящий свое выражение в конкретности поведения, собственно, и есть процесс постоянного воспроизводства социальных структур и институтов, изучению которого посвящает себя когнитивная социология знания.

Социальность эпохи модерна – это сожительство и взаимодействие структур и типов. И вовсе не случайно наука социология, осознающая себя как исследование структуры общества, возникла одновременно со становлением когнитивного стиля эпохи модерна. Более того, она стала подлинным зеркалом модерна, одновременно формой и продуктом самоосознания эпохи, а также и метаповествованием, служащим орудием легитимации эпохи. Выше говорилось, что наука – любимое дитя модерна; пожалуй, по-настоящему любимое и в полное мере кровное дитя эпохи, в котором она безошибочно узнает самое себя, – это не наука вообще, а социология.

Теперь о постмодерне. Если следовать принципам когнитивного стиля постмодерна, то нужно будет отказаться от функционального рассмотрения обществ как продуктов взаимодействия структур. Основанием интеграции крупномасштабных сообществ, если нынешние тенденции будут реализовываться и далее, не может быть ни ценностный консенсус, ни систематическое насилие. И для того и для другого в современном обществе остается все меньше места. Для первого – по причине виртуализации идеологий и плюрализации стилей и образов жизни, для другого – по причине снижения витальности современного человека, также вызываемой виртуализацией страстей. Можно предположить, что будущее за относительно небольшими самоорганизующимися сообществами, основанными на единстве мировоззрений. Разделение труда в них постепенно будет минимизироваться. Структура их будет организовываться по-разному в зависимости от типа «метанарратива», лежащего в основе каждого из них: от идеального равенства до средневековой иерархии, от либеральной демократии до «кровавого» тоталитаризма. Но никто не будет сражаться за права человека, потому что каждый станет жить в том сообществе, которое он для себя выбрал. Основой их жизнедеятельности станут новейшие информационные технологии, не требующие полной гибели всерьез даже в самых крайних обстоятельствах. Борьба за выживание, собственно, и являющаяся конечной причиной насилия в обществе, в связи с технологическим прогрессом сойдет на нет. Насилие виртуализируется и станет не предметом легитимации, а ее средством, т. е. не идеология будет служить орудием легитимации власти, а власть – орудием легитимации идеологии, которой она служит. Другими словами, применять насилие и принимать на себя насилие люди станут не по воле обстоятельств и не для реализации своих садистских и мазохистских инстинктов, а исключительно для подтверждения верности избранным ценностям. Все происходящее будет происходить в реальном времени, т. е. истории не станет, а во всем происходящем не станет смысла»[127].

Удивительно, но по прошествии почти полутора десятилетий я готов подписаться под сказанным. При том, что я слышал и возражения, состоящие, в частности, в том, что это нереалистическая, попросту фантастическая картинка, что всякое сообщество – это сложный организм, состоящий из множества функционально различных субструктур, требующих для своего функционирования разные типы индивидов. Меньшинства же формируются по признаку сходства. Легко можно представить себе меньшинство, скажем, садомазохистов, живущих среди нормальных людей и требующих права публично демонстрировать свои ценности и интересы и открыто покупать в универмагах характерные для них атрибуты. Больше того, это и представлять себе не нужно: «садомазо» – это непременная часть дефилирующих по улицам западных городов караванов сексменьшинств, а соответствующие цепи, хлысты, искусственные пенисы и прочее легко купить в сексшопах. Так что до полной интеграции садомазо в текущую повседневность – один шаг.

Да, говорят мне, довольно легко представить себе садомазохистов, живущих среди нас и не скрывающих собственной идентичности, более того, ею гордящихся (хотя еще не так давно это немыслимо было бы себе представить). Но ведь совсем другое дело – общество, состоящее из садомазохистов, пусть даже ограниченное и малочисленное (как эстонцы, например). Представьте себе: ведущий ток-шоу на телевидении – садомазохист, выступающие политики – садомазохисты. Но это еще ничего, это не так трудно представить. Но парикмахер – садомазохист, полицейский – садомазохист, чиновник – садомазохист…!

На такие возражения очень легко и просто отвечать. Любая идентификация человека, делающая его представителем какой-то группы меньшинств, – все равно, что это за идентификация: филателиста, любителя аквариумных рыбок, марксиста, гомосексуалиста, садомазохиста – не является его единственной идентификацией, а составляет большую или меньшую, но всегда лишь часть его «полной» идентичности. Другими ее элементами могут быть профессиональная, национальная, иные возможные формы идентификации. Если гомосексуалист может быть министром иностранных дел, то почему им не может быть садомазохист?! И есть все основания полагать, что садомазохисты могут исполнять успешно и любые другие социальные функции. То есть, нет рациональных оснований считать невозможным существование изолированного и самодостаточного сообщества садомазохистов. Надо просто допустить в уме, что садомазохист – это не тот, кто только и делает, что занимается садомазохизмом, а больше ничем не занимается, а тот, кто наряду с садомазохизмом занимается и другими человеческими делами; это относится и ко всякому другому представителю меньшинств, в чем бы содержательно ни состояла эта его «меньшевистская» идентификация.

Так что можно довольно легко представить себе глобальное общество как совокупность (более или менее) изолированных и (более или менее) самодостаточных сообществ меньшинств, сформированных по самым разным признакам и критериям. Более того, нетрудно предположить, что в каждом таком сообществе будет классовая иерархия, будут функциональные субструктуры, имеющие, может быть, некую специфическую окраску, но, в принципе, не отличающиеся от соответствующих отделов нормального общества. Лучше всего изучать такие – пока еще воображаемые – сообщества на примерах их исторических предшественников. Это так называемые государства-движения, состоящие преимущественно из энтузиастов и революционеров (пример: государство Израиль в первую пору после своего основания), это закрытые для окружающих общины новых религиозных движений («Народный храм», секта Муна, «Колония Дигнидад» и множество других в разных концах света), это, наконец, так называемые тоталитарные государства. Не вдаваясь в споры относительно понятий «тоталитарное» и «тоталитаризм», замечу, что применяю этот термин не смысле К. Фридриха и З. Бжезинского – авторов концепции тоталитаризма, созданной с целью дискредитации СССР, а скорее в смысле Б. Муссолини, подчеркивавшего наличие единой организующей воли, придающей цель и смысл идее государственного существования нации.

Лучшим примером тоталитарного государства именно в этом последнем смысле был Советский Союз. Первоначально он имел характер государства-движения, то есть в некотором смысле он представлял собой тип сообщества меньшинств, в данном случае меньшинства марксистов-революционеров (сообщество на основе революционной секты), частично увлекших за собой широкие массы, частично подчинивших их своей воле путем насилия. Логика доктрины диктовала социальную структуру и стиль функционирования общественного целого. Одновременно он представлял собой тип общности религиозного движения – это следовало из квазирелигиозного характера марксистской доктрины, как она подавалась и воспринималась в Советской России и в раннем Советском Союзе.

Обе эти черты типа сообщества меньшинств сохранились, хотя в разном объеме, и позднее в условиях сталинского режима. Черты государства-движения в значительной степени исчезли, потому что, с одной стороны, начальная цель движения (осуществление революции и захват власти) была достигнута, а с другой, – Троцкий изгнан и мировая революция снята с повестки дня, хотя и осталась как идеологема. Черты сообщества религиозного движения сохранились: «Ветхий завет» (Маркс) и «Новый завет» (Ленин) дополнились катехизисом («Краткий курс»), существовали семинарии и академия (партшколы и Академия общественных наук), исповедь была обязательна и т. д. Но удивительно, что по мере становления сталинского режима советское общество все более стало обретать черты садомазохистического сообщества меньшинств. Это не насмешка и не сарказм. Действительно, в Советском Союзе вырабатывался специфический тип человека, для которого были характерны безжалостность и неумолимость в преследовании цели, а также в отношении как к другим, так и к самому себе. Человек не прощал никому ошибки и небрежения в общем деле, но и его собственные ошибки не подлежали прощению, и самое жестокое наказание он принимал как должное, ибо с самого начала знал, что Москва слезам не верит. Это были люди, готовые причинять страдания и боль и готовые к страданию и боли, хотя и не по причине извращенного гедонизма «садомазо», а из высших морально-нравственных и социальных соображений. Разумеется, такой тип не имеет ничего общего с позднесоветским и перестроечным образом «советского человека» (в версии одного известного профессора, чье имя носит социологический центр) – носителя рабского сознания, несамостоятельного в мышлении и действии, навеки запуганного начальством и т. д. Сталинские «садомазохисты» умели совершить и совершали невозможное. Уже в 60-е годы этот тип начал сходить со сцены одновременно с разложением идеологии и государства.

Опыт Советского Союза – это опыт абсолютизации типа общества меньшинств и перенесение его на пространство огромной империи. В условиях демократии и плюрализма это невозможно, но вполне возможны анклавы «кровавой диктатуры», где, как сказано выше, сама практика жизни в условиях диктатуры станет средством легитимации тоталитарной идеологии.

Цель этого краткого, частично футурологического, а частично, как оказалось, исторического заключения – подвести читателя к выводу о том, что восстание меньшинств есть путь к осуществлению неотрайбалисткой утопии.

С нашей точки зрения, неотрайбализм (или неотрибализм) есть способ общественной организации, состоящий в сосуществовании множества (относительно) изолированных и (относительно) самодостаточных сообществ меньшинств. Этот взгляд на трайбализм не полностью соответствует общепринятому. Но прежде, чем локализовать отличия, надо сказать, что такое трайбализм как таковой (без префикса «нео»). Трайбализм или трибализм (англ. tribalism, от англ. tribe – племя) – это аспект общественно-политической организации, который наблюдается, в основном, в странах Азии и Африки и выражается в формировании органов государственной власти на основе родоплеменных связей. Практика трайбализма состоит в том, что при формировании органов власти, вообще при распределении любого род теплых местечек во власти или там, где сказывается властное влияние, например, в каких-то близких к государству бизнес-организациях, приоритет отдается выходцам из какой-то определенной этнической группы (в ущерб остальным группам). Справедливо считается, что трайбализм приводит к усилению межплеменной вражды, нередко выливающейся в гражданские войны. Примером этому может служить острейший конфликт тутси и хуту в Руанде, описанный выше, в разделе, посвященном этническим группам как группам меньшинств. Трайбализм считается характерной чертой обществ, находящихся в процессе перехода от племенного уклада к капиталистическому. При этом проявления трайбализма встречаются и в современных многонациональных государствах.

Неотрайбализм – это современная социологическая концепция, представленная в двух вариантах. Первый – это учение французского социолога Мишеля Маффесоли о том, что институты и культура модернизма подвергаются все более быстрому распаду, и в современных обществах зреют ностальгия и тоска по формам социальной сплоченности, характерным для прошедших эпох существования человечества. Можно сказать, применяя категории, выработанные Ф. Тённисом, что неотрайбалистские устремления – это продукт разочарования в «гезельшафте» и тоска по «гемайншафту». Постмодерн, по крайней мере, в некоторых своих характеристиках, представляет собой пробуждение трайбализма, возвращение его в новой социальной среде, то есть неотрайбализм[128].

Другая версия, на наш взгляд, более обещающая, состоит в том, что на нынешнем этапе развития общества возникает потребность ухода из массового общества и жизни в замкнутых квазиплеменных общностях, формирующихся при посредстве социальных сетей, которые, в свою очередь ведут к формированию новых «племен», но, конечно, на основе не родовых, а дружеских, коммунальных, досуговых и других связей[129]. Наша версия неотрайбализма как способа общественной организации, складывающегося на основе групп меньшинств, близка к указанной концепции.

В заключение по причине того, что вопрос о группах агрессивных меньшинств крайне актуален ныне в общественно-политических дискуссиях в нашей стране, надо дать некоторое разъяснение общественно-политической позиции, связанной с настоящей концепцией меньшинств. Развитие и формирование групп меньшинств и нарастающее «дробление» этих групп, становящихся все более «меньшими» меньшинствами, в нашей стране представляется неизбежным по неоднократно приведенным выше основаниям. Эти группы неизбежно будут претендовать на возможности самовыражения, и задача государственной власти – не подавление этих возможностей, а их модерация с целью не дать перешагнуть рамки, допустимые культурной традицией и общественной моралью (прямым текстом: гей-карнавалы в православной стране неприемлемы). Что же касается создания на основе групп меньшинств относительно замкнутых и относительно самодостаточных сообществ, то и эта перспектива допустима и нисколько не фатальна для жизни государства при условии, конечно, что эти меньшинства ищут возможности своего самовыражения и устроения собственной жизни в этой культуре и в этой стране, а не наняты марсианами для разрушения земной жизни.