Примером социологического по своему характеру описания процессов индоктринации масс, которые привели, в конечном счете, к социальному взрыву Великой французской революции, явились работы французского историка Огюстена Кошена (1876–1916). Кошен умер в от ран, полученных в боях первой мировой войны, не завершив свою творческую биографию. Его работы, сначала не пользовавшиеся широкой известностью, обрели популярность позже, особенно после издания на английском языке сборника его статей и отрывков из незавершенных работ под названием «Организуя революцию»[44]. По времени выход книги совпал с периодом развертывания волны так называемых цветных революций, в свете чего оказалось особенно актуальным.

Вожди Французской революции сами философами не были, они вообще – так же, впрочем, как и вожди будущей русской революции – не отличились в какой-нибудь профессии. Инструментом, приведшим их к руководству движением, а затем и обществом в целом, стали идеологемы Просвещения. Кошен задается вопросом, как могло получиться так, что население страны, которая была признанным интеллектуальным и моральным лидером западной цивилизации, превратилось в разнузданную толпу, которая меньше чем за два года ухитрилась привести страну к катастрофе, развязав голод, уничтожив миллионы людей, принеся столько бедствий, что на их преодоление ушла жизнь всего следующего поколения. Опровергая другие теории, в частности, конспирологические, он доказывает, что событие такого масштаба не могло быть результатом одномоментного заговора, а готовилось в течение нескольких лет.

Новая социальная система была выведена в «пробирках» французских философских обществ, где сложилась определенная механика достижения полного единодушия. Затем эта модель была опробована на целой нации. «Так называемый «процесс Просвещения», сводящийся к подчинению реального человека Человеку Социальному, состоял из нескольких этапов или стадий – от интеллектуальной социализации «философа» в 89-ом году к моральной социализации патриота в 92-ом и к материальной социализации гражданина в 93-ем»[45].

Заслуживает внимания описание Кошеном состава и внутренних процедур деятельности Философских обществ, в чем-то сходных, но во многом и отличающихся от состава и деятельности марксистских кружков в России в конце XIX века, как они описаны в предыдущем разделе.

Кошен: «Участники разнились по способностям и старанию. Из 100 зарегистрированных не более 30 были активны, и лишь 5 из них эффективны. Они-то и были настоящими руководителями Общества. Они отбирали новых членов, организовывая таким образом будущее большинство. Они назначали ответственных, предлагали решения, мягко направляли голосование, не нарушая провозглашенных принципов и не давая поводов для упреков со стороны других членов: отсутствующие считались поддержавшими предложенную резолюцию, да и разве не существует сотни сравнительно честных способов изолировать потенциального скандалиста! Даже видимость общего несогласия действует на него как холодный душ. Самое большее, что он мог сделать, это уйти с достоинством…

Так внутри большого Общества складывалось малое, более активное и сплоченное, для которого не составляло труда управлять большим, чего последнее даже не осознавало. Оно состояло из более энергичных, более преданных делу, более знающих манипуляторов. Каждый раз они собирались утром перед общим собранием, составляли план действий, раздавали указания, придумывали, как воодушевить нерешительных и убедить сомневающихся. Поскольку на их стороне были единство и сплоченность, им удавалось держать все в руках: они диктовали совету, подчиняли себе независимых, назначали сроки и устанавливали повестку. Дискуссия, конечно, была свободной, но свобода была лимитирована, и бояться протестов не было оснований: общая воля была так же свободна как локомотив на рельсах»[46].

Люди собирались в Философских обществах с целью свободного обмена идеями в полном соответствии с духом Просвещения и принципами демократии по Жан-Жаку Руссо. Но постепенно внутри этих собраний происходили совершенно одинаковые превращения. Самостоятельные и думающие личности вынуждены были покидать общества – уходить с достоинством, как пишет Кошен. Свобода дискуссий оказывалась чисто номинальной, действительной возможности участвовать в принятии решений становилось все меньше.

Власть в обществах, а соответственно, и направление их политической работы все более оказывались в руках энергичных и тщеславных персон, мало компетентных в других делах, но имевших огромные политические амбиции. Так, по словам Кошена, плавно и спокойно, без всякого насилия произошло очищение Философских обществ от компетентных и приспособленных к реальной жизни людей.

Это не означает, что родилась какая-то совершенно небывалая новая структура. Наоборот, говорит автор, система известна. «У системы есть имя. Это то, что у франкмасонов XVIII столетия назвалось системой внутренних приказаний, а у английских политиков сегодня называется внутренним кругом»[47]. Согласно этой системе, каждому официальному голосованию предшествует неофициальное обсуждение и решение, и возможность воздействия большой группы или массы людей на принимаемые решения сильно ограничена в пользу узкой сплоченной группы энергичных и дальновидных «активистов». Это, говорит Кошен, и есть источник новой власти, методы и формы действия которой описаны в хорошо известных книгах Острогорского и Брайса.

Работа Кошена, вернее, тот аспект его работы, на котором мы только что остановились, посвящен, прежде всего, исследованию роли меньшинства в политическом процессе. Если кратко подытожить его соображения, можно сказать, что (1) наличествует широкая масса индивидов, инстинктивно ощущающая недовольство существующим положением дел и поэтому объединяющаяся в Философские общества для целей поиска в процессе демократической дискуссии идеологии выхода из этого положения, (2) идеологическое поучение осуществляется здесь дискуссионным путем и не профессиональными идеологами– учителями, а индивидами, которые в силу своей энергии и способностей выделяются как руководители самого этого процесса индоктринации, (3) на этом пути идеология перестает быть предметом рациональной дискуссии, а становится орудием легитимации власти руководителей, соответственно, изменяется содержание идеологии, появляются ее интерпретации, оправдывающее поведение руководителей, которое на самом деле диктуется уже не пропагандируемой доктриной, а потребностями власти самой по себе, (4) меньшинство руководителей становится руководителем большинства, а потребности этого меньшинства становятся императивами для большинства.

Ясно, что такой подход интересен при изучении диалектики взаимодействия меньшинства и большинства в демократическом процессе. Но у нас сейчас другая цель: рассмотреть, как происходит «внесение идеологии в массы», то есть, перефразируя известный тезис, как происходит «соединение руссоизма с освободительным движением». Из трех типов, описанных выше, здесь налицо два последних. Сначала мы имеем дело с ситуацией, когда идеология вносится в массы меньшинств извне, внешними по отношению к самим меньшинствам группами и силами (в данном случае, интеллектуалами, философами Просвещения), благодаря чему меньшинства превращаются в агентов действия этих сил. Но на следующем этапе индоктринация производится уже самими меньшинствами, то есть сформировавшимися группами идеологов-руководителей, своего рода меньшинствами внутри меньшинств. Крайне важно отметить, что при этом меняется сама идеология – как ее содержание, так и функции.

Не оценивая целиком наследие безвременно умершего историка, можно сказать, что он был одним из первооткрывателей того, что можно назвать законом становления агрессивных меньшинств путем их внутреннего очищения (может быть, лучше сказать: чистки) и радикализации.

Но этим заслуга Кошена, как одного из первых исследователей механизма становления меньшинств как политических агентов, не исчерпывается. Во-первых, он достаточно детально (хотя и не достаточно концептуально, но в этом его, как историка, не стоит упрекать) описал динамику развития Философского кружка как малой группы, организованной вокруг принципа исповедания демократической свободы мнений. Выше было показано, в чем заключается становление меньшинства как активной и сознающей себя в этом качестве сущности, то есть как происходит превращение меньшинства из категории в группу. На анализах Кошена можно многому в этом отношении научиться.

Во-вторых, как отмечает Ирина Жежко[48], Кошен в своем анализе предвосхитил открытие механизма подавления индивидуальных отклоняющихся мнений в условиях демократии, открытого в середине XX столетия немецкой исследовательницей Элизабет Ноэль-Нойман и получившего название «спираль молчания». Спираль молчания, если говорить прямо и грубо, сводится к тому, что большинство полагает, что энергичное и громкое меньшинство выражает взгляды большинства, а потому в страхе перед изоляцией боится высказывать свое иное, чем высказываемое меньшинством, мнение, тем самым поддерживая иллюзию, жертвой которой само является. В результат голос большинства оказывается узурпированным меньшинством, причем в основном только потому, что оно говорит (а большинство молчит). В этом, кстати, большая часть секрета влияния масс-медиа. Подробнее о спирали молчания будет говорится в одном из следующих разделов.

В-третьих, Кошен описал замечательный механизм воздействия на демократический выбор, названный им механизмом fait accompli, что означает в данном контексте что-то вроде того, что «дело решенное». В отсутствие действительного единомыслия власть не может лучше обеспечить нужный ей результат, чем объявив, что коллективное решение уже принято. «Метод был институционализирован в году II, когда национальный агент разослал в шестьдесят непокорных городов циркуляр, информирующий каждый из них, что он – последний и единственный, продолжающий сопротивляться»[49]. Этим кратким перечнем не исчерпываются открытия Кошена в области, которую мы обозначили как исследования меньшинств, но которые, безусловно, применимы и в других областях политологии и социологии.

Накануне Французской революции существовало несколько центров, «кующих» идеологию, только Якобинское общество в 1794 году насчитывало порядка 1900 «дочек»[50]. Философские общества «пропускали» через себя общественное сознание, чтобы на выходе обеспечить то, что сейчас называют либеральным консенсусом. Во время правления якобинцев многочисленные местные общества повторяли себя в центральном обществе: на национальном уровне Философское общество было просто воспроизведением местного общества в увеличенном виде. Сеть таких обществ координировала свои решения и действия в масштабах страны. Это была сеть, в определенном смысле предвосхитившая более поздние образования, такие, как советская система Народных университетов марксизма-ленинизма, или современная немецкая система Центров политического образования, существующих как на земельном, так и на федеральном уровнях. Только в революционной Франции описанная Кошеном машинерия «свободных дискуссий» на национальном уровне была дополнена ещё и машинерией «свободы действий», в результате чего очищение от отклоняющихся мнений превращалось в прямые чистки. Создание консенсуса вылилось в массовый террор. Так меньшинство прошло путь от философской рефлексии к уличным демонстрациям и от рационального убеждения к террору как средству обеспечения консенсуса.