Рамсей Макдональд — незаконнорожденный сын сельскохозяйственного работника из Хайленда[40] и служанки — стал первым премьер-министром Великобритании от Лейбористской партии. Именно во время премьерства этого пламенного идеолога и оратора министерство колоний попыталось резко урезать сионистский эксперимент, издав Белую книгу после беспорядков в Хевроне в 1929 г.

В тот момент яростное лоббирование сионистов, направленное против такого сокращения, сконцентрировалось на сыне Макдональда — Малкольме, тогда еще свежеиспеченном члене парламента. В итоге кампания увенчалась успехом: премьер-министр отменил запланированные изменения в своем знаменитом письме Вейцману; в немалой степени это произошло благодаря усилиям младшего Макдональда. Он был на дружеской ноге с Бен-Гурионом, главой Лейбористской партии в Палестине, и, подобно многим коллегам, подпал под обаяние Хаима Вейцмана.

«Я всегда буду с сочувствием следить за развитием событий там, — сказал он Вейцману. — Если я могу чем-то помочь, обращайтесь в любой момент»1.

Весной 1938 г. Чемберлен назначил Малкольма Макдональда, которому было всего 36 лет, министром колоний — то есть единственным человеком в мире, практически единолично ответственным за Палестину. Евреи Святой земли вздохнули с облегчением; арабы неодобрительно качали головой.

«Он проеврей до мозга костей, — указывал доктор Халиди в своем сейшельском дневнике, — и пока он на посту, в Палестине не предвидится никаких улучшений»2.

Однако к концу того года комиссия Вудхеда выразила беспокойство правительства Чемберлена в отношении раздела страны и дальнейшего содействия всему сионистскому проекту. И хотя Макдональд принадлежал к лейбористам, а премьер-министр — к тори, он оставался преданным членом межпартийной коалиции, для которой умиротворение пока было не ругательным словом, а заявленной политикой как в Европе, так и на Ближнем Востоке3. В конце ноября он обратился к парламенту.

Сначала Макдональд поприветствовал британскую армию. За последние недели войска вернули Беэр-Шеву и Газу, а затем Иерихон — безо всяких звуков труб, как во времена древних войн. Далее он похвалил еврейский национальный очаг. Его достижения «поразительны»: он превратил пустыни в сады, построил Тель-Авив на песке, добился одного из немногих профицитных бюджетов в мире, все еще страдавшем от Великой депрессии. События, вошедшие в историю как Хрустальная ночь, произошли всего две недели назад, и оратор отметил: «Трагедия народа, у которого нет страны, никогда не была такой глубокой».

Настала очередь арабов. «Они могут сколько угодно упорствовать в отрицании этого, но в материальном плане арабы в Палестине очень сильно выиграли от декларации Бальфура», а современное здравоохранение и гигиена дали шанс на жизнь тем младенцам, которые раньше бы не выжили. Но, несмотря на все это, арабы продолжают отвергать подобные прагматические доводы так же яростно, как последние два десятка лет.

Малкольм Макдональд, недавно назначенный министр колоний, июнь 1938 г.

(NPG x15374){17}

«Арабы боятся, — заявил он. — Они боятся, что на родной земле им суждено подпасть под доминирование этого энергичного пришедшего народа — доминирование экономическое, политическое, полное. Если бы я был арабом, я бы встревожился».

Он отметил, что в палестинской драме два главных героя и на предстоящей Лондонской конференции обоим дадут возможность привести аргументы в пользу изменения мандата — в соответствии с тем, как они воспринимают прошлые обещания и нынешние обстоятельства. Если стороны не смогут договориться, то решение за них примет правительство Его Величества4.

Главный тезис Макдональда — материальные выгоды не заменят самоопределения — кажется современному человеку очевидным до банальности. Однако тогда он представлял собой резкий поворот в официальном отношении к Палестине.

Именно эту логику отстаивал Муса Алами, общаясь несколькими годами ранее с Бен-Гурионом под древним дубом. Именно этот аргумент Джордж Антониус так красноречиво излагал в своей книге. Эта речь стала «самой миротворческой и чуткой к правам арабов со времен войны, — восхищался Тотах из квакерской школы в Рамалле. — Правительство демонстрирует новое отношение»5.

В тот же день к столику Мусы Алами, потягивавшего чай в отеле неподалеку от Трафальгарской площади, подошел какой-то мужчина. Он назвался посланником мистера Макдональда и сказал, что министр очень хотел бы встретиться.

Встреча состоялась на следующее утро в бюро Макдональда на Уайтхолл. Алами явился в воинственном настроении. В прошлые годы он вел беседы с сионистами, чтобы понять их взгляды, но сейчас его позиция ужесточилась; он ставил под сомнение как их добрую волю, так и надежность британского слова. Алами выразил удовлетворение новым тоном министра в парламенте, но посетовал, что правительству понадобилось двадцать лет, чтобы признать, что арабам есть что сказать. Он не видел смысла ни в запланированном круглом столе, ни в ненасытной английской тяге к комиссиям, комитетам и конференциям. В любом случае все фигуры, обладающие реальным влиянием, находятся вне Палестины: изгнанники на Сейшелах и, что бы ни думали о нем власти, муфтий — тот человек в арабской Палестине, чье слово превосходило все остальные.

Макдональд проявлял большое внимание. По его словам, он все еще симпатизировал сионистским идеалам, но в то же время искренне надеялся, что подобная конференция сможет раз и навсегда развеять страхи арабов.

В течение следующих двух недель Макдональд и Алами встречались почти ежедневно. Постепенно они достигли некоторых предварительных договоренностей, и Макдональд согласился предоставить Алами подписанный документ с их изложением. В нем говорилось, что Британия позволит сейшельским изгнанникам присутствовать на конференции и даже пообщаться с муфтием в Ливане, и намекалось, что арабам не придется вести переговоры напрямую с евреями — только через британцев. Кроме того, в нем впервые выражалась готовность Лондона обдумать потенциальную «независимость Палестины», причем подразумевалось, что эта независимость может принимать различные формы — вплоть до суверенного арабского государства с полным контролем над иммиграцией. По словам Алами, этот документ включал «практически все, на что тогда могли надеяться арабы».

Когда Алами приехал на виллу муфтия под Бейрутом, там уже находились люди с Сейшельских островов, преисполненные благодарности за его усилия по их освобождению. По мере того как он читал документ, переводя каждую фразу на арабский, «их глаза округлялись все больше; наконец, некоторые из них вскочили и обняли меня». Все мысли о бойкоте конференции тут же отпали — казалось, «что битва за Палестину уже наполовину выиграна»6.

Однако Мухаммада Амина на встречу все равно не пускали. Чтобы сохранить лицо, он объявил, что станет главой арабских делегатов, но «с извинениями» назначает своим заместителем двоюродного брата и соратника (а также зятя Алами ) Джамаля Хусейни. Также в делегацию вошли доктор Халиди, двое других изгнанников с Сейшел и еще три человека из блока муфтия.

Убедили присоединиться и Алами, несмотря на его первоначальные сомнения. Он телеграфировал своему близкому другу Джорджу Антониусу, который в то время находился в Нью-Йорке, совершая турне в поддержку своей книги: «Вы единогласно избраны членом делегации пожалуйста немедленно отправляйтесь Лондон»7.

Макдональд был полон решимости добиться на конференции какого-нибудь соглашения, хотя признавал, что шансы невелики. Он составил 22-страничный меморандум для членов кабинета Чемберлена, в котором утверждал, что настало время «радикально изменить наши взгляды на палестинскую проблему».

До сих пор правительство и парламент Британии поддавались не только неустанной и умной пропаганде евреев… но и искреннему энтузиазму в отношении концепции новой еврейской цивилизации в Палестине, восхищаясь поразительными достижениями еврейских денег и поселенцев… Я разделяю этот энтузиазм и это восхищение. Я пишу не как противник сионизма, а как друг, и я осознанно заявляю, что мы уделяли слишком мало внимания правам арабов Палестины. Мы были склонны недооценивать их, считая бедным слабым народом, который не стоит принимать всерьез8.

Макдональд предполагал, что аргументы арабов будут опираться на переписку Макмагона — Хусейна 1915–1916 гг. — во многом благодаря тому вниманию, которое Антониус уделил ей в своем «Арабском пробуждении» (книга хорошо расходилась в преддверии Лондонской конференции, и экземпляр приобрел даже Бен-Гурион). Британия долгое время утверждала, что содержащиеся в этих письмах обещания послевоенной независимости арабских стран не распространялись на Святую землю9. Однако теперь Макдональд писал, что Британия «запуталась во всем этом деле» и «тысяча сожалений, что, возможно, в силу военных обстоятельств» эта переписка не дала арабам понять, что «Палестина им не принадлежит»10.

Суровая реальность заключалась в том, что империя стояла на пороге новой мировой войны и первостепенное значение придавалось выстраиванию партнерских отношений с арабами и мусульманами. Путь к такому сотрудничеству проходил через ограничение иммиграции (чтобы смягчить страхи арабов перед еврейским большинством) и заявление, что Великобритания ни сейчас, ни в будущем не собирается превращать Палестину в еврейское государство. Кабинету «нужно быть готовым пройти долгий путь, чтобы встретиться с арабскими представителями. Мы должны быть готовы зайти так далеко, как потребует целесообразность»11.

Наиболее вероятным исходом Макдональд считал не еврейское или арабское государства, а существенно измененный мандат с увеличенным местным представительством и ограничениями на продажу земли. Что касается самого сложного вопроса — иммиграции, то он изложил два плана. Согласно одному из них, к концу десятилетия доля евреев должна достигнуть 40 или как минимум 35% (в тот момент она составляла 29%). Второй отличался ключевым дополнением: через десять лет «арабы получают право запрета» на любую дальнейшую еврейскую иммиграцию.

Чемберлен назвал этот меморандум «виртуозным»12.

Ситуация ощутимо изменилась в пользу арабов. Макдональд встречал их на вокзале Виктория в цилиндре; для евреев он надел простую федору13. Перед арабами распахнули двери отели «Дорчестер», «Савой», «Ритц» и «Карлтон»; евреи довольствовались более скромными местами. Женщины лондонского света надели куфии — верховный комиссар Палестины получал сообщения, что они «находят восточных шейхов очаровательными, в то время как евреи просто обычные и такие скучные»14.

«Арабы приезжают в город», — объявляла газета Evening Standard. В статье сообщалось: «В Лондон прибыли шесть успешных бунтарей против британской власти. Трое из них прекрасно говорят по-английски. Один из них — выпускник Кембриджа, другой — блестящий историк, третий — специалист в области здравоохранения» (подразумевались Алами, Антониус и Халиди соответственно). Погруженные в «политику Востока», но обученные в культуре Запада, они — «мозговой трест» муфтия, который почти три года устраивает террор на Святой земле. «Однако в Лондоне их принимают не как преступников и даже не как просителей. Они приезжают как победители. Мистер Макдональд предполагает, а великий муфтий располагает»15.

Свободная Палестина

Лондонская конференция открылась 7 февраля 1939 г. в Сент-Джеймсском дворце, тюдоровском здании из красного кирпича. Когда-то он был главной лондонской резиденцией королевских особ, но в XIX в. его сменил более просторный Букингемский дворец, расположенный неподалеку в конце улицы Мэлл. Невилл Чемберлен сидел за столом президиума в Картинном зале под огромными портретами умерших монархов начиная с Генриха VIII; по бокам располагались министр иностранных дел и министр колоний. Поскольку арабы отказались от прямого общения с евреями, премьер-министру пришлось дважды произносить практически одинаковую краткую приветственную речь.

«Мы все испытываем глубокую привязанность, особую привязанность к Палестине, — отметил Чемберлен. — Вы, наверное, знаете, что мой собственный метод достижения мира основан на понимании, а первый важный шаг к пониманию — это личный контакт». Однако нехватка времени у премьер-министра означала, что тяжелая работа достанется его коллегам16. Было ясно, что управление конференцией ляжет на Макдональда.

Первым выступил Вейцман. От имени делегации Еврейского агентства, в которую входили не только люди из Палестины, но и сторонники из Америки, Британии и Европы, он поблагодарил министра колоний за его неизменную любезность.

Однако, покончив с расшаркиваниями, Вейцман резко отошел от своих записей и пустился в те разглагольствования экспромтом, которые приводили в ужас более методичного Бен-Гуриона, но всегда неизменно и необъяснимо околдовывали британцев.

Он посетовал на то, что комиссия Вудхеда бесцеремонно погребла план раздела, предложенный Пилем, а вместе с ним и контроль еврейского народа над иммиграцией. Он заявил, что на волоске висит «судьба шести миллионов человек», повторив то же число, что и перед комиссией Пиля. «Осознайте, сэр, что, даже если бы я осмелился попросить очень большие квоты — скажем, 70 000–80 000 в год в течение следующих пяти лет, — это все равно составит едва ли пять процентов от числа людей, обреченных на уничтожение, — таких же людей, как все мы, сидящие сейчас в этой великолепной обстановке. Обреченных на уничтожение!»

Вейцман сказал, что ни одна страна в мире не сможет принять большое количество евреев. И даже если бы это было возможно, они нигде не проявят «такого же рвения, такой же апостольской приверженности», как в Палестине. «Если бы Моисей решил привести нас в Америку, наша проблема легко бы решалась, но он предпочел иное, и его здесь нет, чтобы обсуждать этот выбор».

Вейцман ораторствовал свыше двух часов. В заключение он обратился к духовному прошлому и имперскому настоящему Великобритании:

Я считаю, что вы стали великой страной, потому что ваша работа и ваша политика вдохновлялись той Книгой, которую мы создали в Палестине… От вас — тех, кто нес идеалы справедливости, честности и добросовестного правления в отдаленные уголки земного шара, тех, кто возложил на себя бремя белого человека, я требую — и считаю, что имею право требовать со всем уважением и смирением, — чтобы в это мрачное время вы справедливо поступили с моим народом17.

Это был классический Вейцман, и пораженный Макдональд похвалил оратора за то, что в его вступительном слове так непринужденно переплелись разум и эмоции. Он даже не заметил, как пролетело время. «Я не знаю, чем закончатся наши дискуссии в ближайшие три недели», — сказал министр, но при этом выразил уверенность, что эти обсуждения будут отмечены той же откровенностью и искренностью, которую они всегда демонстрировали друг другу18.

На следующий день Макдональд встретился с арабами. Присутствовала почти вся делегация: восемь палестинцев, а также представители пяти арабских государств — Египта, Ирака, Саудовской Аравии, Трансиордании и Йемена, включая трех действующих или бывших премьер-министров и несколько принцев. Большинство надело алые тарбуши, но йеменцы явились в тюрбанах, а саудовцы — в белых головных платках с черными икалями[41]19. С непокрытой головой сидел только Антониус, готовый к роли связующего звена между арабами и Британией.

Такое именитое сообщество отражало согласие Уайтхолла рассматривать палестинский вопрос как проблему всего арабского мира, точно так же, как и проблему для всех евреев.

Со вступительным заявлением вышел Джамаль Хусейни, доверенное лицо муфтия на посту главы делегации. «Арабы считают, что это дело относится к числу тех, где справедливость очевидна. Оно основано на естественном праве народа без помех владеть собственной страной». Это дело «не имеет ничего общего с антисемитизмом. Оно не продиктовано враждебностью к британскому или какому-либо иному народу. Это ситуация, когда население, по своей природе мирное и гостеприимное, пытается сохранить целостность своей страны и помешать насильственному превращению земли, к которой оно глубоко привязано, в национальный очаг для другого народа».

Он утверждал, что в переписке Макмагона — Хусейна Палестину обещали арабам и они никогда не признавали последующие нарушения этого обещания: декларацию Бальфура и мандат. Он еще раз перечислил основные требования: отказ от еврейского национального очага, прекращение любой еврейской иммиграции и продажи земли и, наконец, прекращение мандатного управления и его замена независимым арабским государством.

На этом Джамаль завершил вступительное слово. Макдональд поблагодарил его за «очень краткое и четкое заявление». Если не последует возражений, он передаст его содержание еврейской стороне.

«На самом деле, — ответил Джамаль, — мы хотели бы, насколько возможно, игнорировать существование другой конференции».

Здесь вмешался заметно смущенный Антониус: «Думаю, наш руководитель имел в виду, что мы не видим необходимости обсуждать наше заявление с еврейской делегацией, поскольку считаем, что оно сделано вам и никому другому»20.

Трудно представить более разительный контраст между дипломатическим мастерством двух сторон, нежели их вступительные речи. Алами разозлился: арабы, оказавшись в самой благоприятной для себя ситуации за последние десятилетия, выставляли напоказ внутренние разногласия и придирались к мелочам. Споры по поводу состава делегации продолжались даже после начала конференции, причем муфтий отверг всех представителей из оппозиционного лагеря Нашашиби21. Для национального движения, стремящегося доказать, что оно созрело для независимости, такое поведение выглядело не лучшим образом.

В своем еженедельном письме двум незамужним сестрам Чемберлен сообщал, что первый залп арабов «настолько бескомпромиссен и демонстрирует такой экстремистский дух, что я сомневаюсь в возможности достижения какого-либо соглашения. В таком случае нам просто придется навязать те методы урегулирования, которые мы выработали сами»22.

И все же переговоры продолжались. На одном из заседаний премьер-министр Ирака Нури ас-Саид выразил глубокое сожаление по поводу того, что конференция собралась в тот момент, «когда мировое еврейство переживает такое беспрецедентное несчастье. Особенно прискорбно, что в такое время арабы вынуждены сопротивляться свободному въезду евреев в Палестину».

Он заявил, что ислам всегда гарантировал положение евреев и предоставлял им убежище в те времена, когда христианство их изгоняло. Так было и в его собственной стране, бывшей британской подмандатной территории, которая шестью годами ранее заключила с короной договор о независимости. Злодеяния Европы не должны стать предлогом для отказа в такой же справедливости по отношению к Палестине. «Нельзя допустить, чтобы конференция не оправдала те ожидания, которые породила».

К радости Антониуса, Макдональд согласился создать британско-арабский подкомитет для изучения переписки Макмагона — Хусейна, столь важной для арабского дела23.

Через неделю после начала встречи Макдональд обрушил бомбу на сионистов. Это был не конкретный проект, а просто «предложение»: успокоить страхи арабов, ограничив иммиграцию, чтобы евреи не превышали определенную долю в населении. Через десять лет иммиграция без согласия арабов будет запрещена. Продажа земли также ограничивается. В итоге может возникнуть независимое государство, не арабское и не еврейское, с соглашением о паритете между сторонами.

Евреи были ошарашены. Вейцман сказал, что это немыслимо24.

К огорчению Макдональда, это предложение не впечатлило и арабов. Джамаль Хусейни заявил, что до появления британцев арабы и евреи веками мирно уживались в Палестине и после обретения арабами независимости их положение будет гораздо лучше, чем в Европе. Неужели он ожидал, что большинство населения страны обрадуется унижению от того, что его поставят на одну ступень с чужаками? Об этом не может быть и речи25.

Чемберлен писал сестрам: «Я не вижу никакого просвета. Евреи, насколько я могу судить, ведут себя великолепно [и] наиболее разумно и трогательно терпеливо перед лицом жестокой реальности. Арабы же, напротив, непримиримы, несправедливы, предвзяты и ненадежны».

Однако самого премьер-министра эта «жестокая реальность», похоже, не смущала. В том же письме он сообщал: «У меня сейчас легче на сердце, чем в течение долгих предыдущих дней. Вся информация, которую я получаю, кажется, указывает в направлении мира». У фашистских держав «имелись веские причины обратиться за рассмотрением их претензий, и если бы они по-хорошему попросили после моего появления на сцене, то, возможно, уже получили бы определенное удовлетворение». Вместе с женой Анной он обедал в немецком посольстве «в атмосфере большой сердечности», а «вся Италия радовалась» его недавней поездке в Рим, где правил Муссолини. Он «очень надеялся на Испанию», где избранное левое правительство находилось на грани капитуляции. Он предполагал «договориться об этой капитуляции, так как очевидно, что это лучший порядок… Думаю, что мы сможем установить прекрасные отношения с Франко».

События «развиваются в желательном мне направлении», и «если мне дадут еще три или четыре года, полагаю, что действительно смогу уйти в отставку со спокойной душой»26.

Только две недели спустя Макдональду удалось уговорить арабов — хотя и не палестинцев — встретиться со своими оппонентами. Арабы согласились при условии, что эти беседы останутся неофициальными: они будут общаться не с Еврейским агентством, а с группой видных деятелей, связанных с палестинским вопросом, — просто так уж случилось, что все они оказались евреями.

Делегат от Египта Али Махир-паша, главный советник короля Фарука и бывший премьер-министр, заявил, что евреи его страны — его братья. Всю его жизнь они живут рядом и достойно представлены в экономике и при королевском дворе. Что касается Палестины, то арабы, несмотря ни на что, готовы принять те 400 000 человек, которые уже обосновались в стране. Перед ними сейчас стоит задача не поднимать заново тему прошлого Палестины, а определить ее будущее. Как всегда, все упиралось в вопрос иммиграции.

Бен-Гурион заявил, что положение евреев в Палестине отличается от египетского: это «их страна» и они находятся в ней по праву.

Махир перебил: что он подразумевает под «их собственной страной»?

Бен-Гурион начал объяснять: на протяжении трех тысячелетий…

Махир снова перебил: может быть, тогда арабы будут претендовать на Испанию?

После этого Бен-Гурион и Черток подошли к Нури ас-Саиду и иракцам. Они беседовали на турецком языке, как в старые добрые времена до войны. Черток отметил, что атмосфера была сердечной, но это ни к чему не привело27.

В последующие дни предложения Макдональда становились все более радикальными — и каждый раз в пользу арабов28. Исчез паритет, сократились ежегодные квоты на иммиграцию. Первоначально предполагалось довести долю евреев до 35 или 40% в течение десяти лет (что означало еще 150 000–300 000 иммигрантов). Однако он обнаружил, что от арабских государств — не говоря уже о палестинцах, которые «оказались очень несговорчивыми», — «абсолютно невозможно» добиться хоть какого-нибудь приближения к этим величинам29.

Итак, в конце февраля он обнародовал свои предложения.

Конечная цель — прекращение действия мандата в пользу создания независимого палестинского государства. До этого момента, как только в стране восстановится порядок, народ Палестины будет играть все большую роль в управлении страной. Евреи составляют не более трети населения, то есть въехать могут не более 75 000 человек и в течение не десяти, а пяти лет. Дальнейшая иммиграция зависит от согласия арабов30.

Узнавшая о плане египетская пресса раздула его и объявила, что арабы уже стоят на пороге независимости. Весь уик-энд толпы людей по всей Палестине выходили на улицы, приветствуя Чемберлена и Мухаммада Амина и поднимая полицейских на плечи. В Наблусе зажгли костры; в Назарете объявили официальный выходной.

Реакция сионистов варьировала от уныния до ярости. Еврейские делегаты задумались об уходе: Стивен Уайз, реформистский раввин, возглавлявший американскую делегацию, считал, что повторился Мюнхен — только теперь на месте чехов оказались евреи31. В Палестине «Иргун» устроил бесчинства сразу в четырех городах32.

Когда в начале марта переговоры возобновились, Джамаль Хусейни поблагодарил правительство за признание справедливости арабских требований. Однако простого обещания пути к независимости недостаточно. Арабов слишком часто обманывали. Им нужны конкретные обязательства, в первую очередь — календарный план достижения независимости33.

Макдональд ответил, что и так уже пошел на весьма значительные уступки. Со временем «свободная Палестина» возникнет. Однако евреям требуются гарантии, поскольку они «неординарное» меньшинство и нуждаются в неординарных мерах безопасности34.

Джамаль продолжил: евреи «агрессивны по своей природе» и если кто и нуждается в защите, так это сами арабы. Все будет хорошо, если Британия «перестанет относиться к евреям как к избалованным детям… Их не смог удовлетворить даже Господь, что уж говорить о мистере Макдональде или мистере Чемберлене?». Палестинские делегаты изложили свои принципы и не сдвинутся с них «ни на дюйм»35.

Макдональд организовал последнюю встречу представителей арабских государств с евреями. Али Махир обратился к оппонентам приглушенным тоном. Он «ценит и уважает сионистский идеал воссоздания национального очага», и если бы Палестина была не занята, то правительство его страны и правительства других арабских стран приветствовали бы еврейское государство и были бы «рады сотрудничать» с ним. Он высоко ценит «упорство и способности» евреев, но просит их взглянуть в лицо реальности. Если они замедлят свое продвижение, приостановив или хотя бы сократив иммиграцию, возможно, удастся достичь мира. Позже, в более благоприятной обстановке, они смогут двигаться дальше — не силой, а с доброй волей арабов.

Это обнадежило Вейцмана. Он сказал, что за все двадцать лет, прошедших с момента его встречи в пустыне с эмиром Фейсалом, ему не довелось слышать подобных миротворческих слов от влиятельной арабской персоны. При такой отправной точке можно разговаривать. Если замедление темпа иммиграции способствует спокойствию и компромиссу, он согласен на него.

Здесь вмешался Давид Бен-Гурион. Ему «жаль нарушать это ликование», но он не видит возможности договориться на такой основе. Вейцман справедливо упоминал взаимные уступки, но замедление иммиграции — это односторонняя уступка, а значит, подобный шаг невозможен. Обсуждать надо не замедление, а ускорение, возможно даже удвоение. Раздраженный Макдональд бросил ему холодный упрек36.

Тем временем свою работу завершил британско-арабский подкомитет, дотошно изучивший переписку Макмагона — Хусейна. Сионисты получили еще один удар: его члены решили отметить в своем докладе, что арабская интерпретация переписки имеет «большую убедительность, нежели представлялось до сих пор» и что исключение Палестины из зоны арабской независимости не сделано «столь определенно и однозначно», как считалось ранее37.

Макдональд сообщил министрам кабинета, что разбирательство «исчерпало все возможности». Министр иностранных дел Галифакс одобрил арабское вето как стимул к сотрудничеству. «До сих пор евреи не предпринимали никаких попыток договориться с арабами», — отметил он. Чемберлен «с некоторой неохотой» тоже одобрил общий план Макдональда. Он хотел бы «сделать больше для евреев, с которыми, можно считать, обращались довольно грубо» в свете «различных ожиданий, возлагавшихся на них в предыдущие годы»38.

Вейцман попросил о последней личной аудиенции у премьер-министра и отправился в последний путь — по его словам, «по via dolorosa на Даунинг-стрит»[42]. Он сказал, что осознаёт: все кончено. Он пришел попрощаться. Чемберлен заметил, что восхищается мужеством евреев; он желал бы, чтобы ситуация сложилась иначе, однако его советники представили просто неопровержимые аргументы.

Вейцман уподобил его мраморной статуе: «Он был настроен на умиротворение арабов, и ничто не могло изменить этот курс»39.

Ранним утром следующего дня семь немецких армейских корпусов без сопротивления вторглись в центральную часть Чехии — вопиющее нарушение Мюнхенского соглашения и неоднократных заверений Гитлера, что он желает всего лишь объединить немцев, а не подчинить себе их соседей. В 9:30 утра войска фюрера вошли в Прагу.

Через полчаса Чемберлен открыл еженедельное заседание кабинета министров. Первым вопросом повестки дня стояла Чехословакия. Затем Италия — одобрит ли дуче последнюю агрессию Гитлера, затем последнее наступление Франко в Испании. Предложениям Макдональда по Палестине отвели пятое место. Он сообщил министрам, что эти предложения — значительный шаг в признании «прав и положения арабов», и заверил коллег, что они «честные, справедливые и правильные». Кабинет министров дал свое одобрение40.

Во второй половине дня Макдональд представил свой план арабам; те снова не выказали радости. Антониус отверг идею государства, которое не было бы ни еврейским, ни арабским: любая демократия «неизбежно приобретает цвет большинства», если не поддерживает принудительно привилегии для определенных групп населения.

Алами тоже чувствовал себя обманутым, даже преданным. Прежние личные встречи заставили его поверить, что не за горами арабское государство и прекращение еврейской иммиграции. Теперь же он сомневался, что Британия когда-нибудь реализует обещанное арабское вето на иммиграцию, и тревожился из-за того, что Макдональд уравновесил его еврейским вето на провозглашение независимости Палестины, если евреи сочтут, что их права ущемляются. Он опасался, что подобная схема «двойного вето» заставит сионистов отказываться от сотрудничества и делать все возможное, чтобы отсрочить провозглашение независимости41.

Но доктор Халиди счел, что обстановка изменилась. Он молчал большую часть заседаний, но теперь спросил, закончатся ли обязательства Великобритании в отношении еврейского национального очага после такого «переходного периода».

Макдональд ответил утвердительно.

«Предполагается ли, что после этих 75 000 человек больше не появится ни одного иммигранта?»

Макдональд подтвердил, что «ни при каких обстоятельствах не примут ни одного еврея сверх этой величины». «Это революционное изменение в британской политике, разворот политики по наиболее важному вопросу, — сказал он. — Теперь евреи не смогут рассчитывать на поддержку Великобритании в самом важном для них вопросе».

«Правительство Его Величества считает, что в результате евреи наконец-то захотят сотрудничать с арабским большинством», — добавил Макдональд. Он «хотел подчеркнуть масштаб изменений, предложенных британцами в вопросе по иммиграции. Евреи это явно осознали»42.

Так оно и было. Когда тем вечером Макдональд представлял план еврейской стороне, Вейцман и Бен-Гурион отказались присутствовать на заседании, прислав только Чертока, «министра иностранных дел» ишува.

Макдональд прочитал текст, Черток хранил молчание. Через некоторое время министр колоний и министр иностранных дел поднялись с кресел и прошли в соседнюю комнату, чтобы, как было принято, выпить чаю.

«Мы направляемся на Тайную вечерю?» — спросил Черток. Макдональд пропустил намек мимо ушей, сказав лишь, что надеется, что вскоре они снова смогут пообедать вместе.

Черток попробовал еще раз. Когда во дворе дворца музыканты заиграли классическую музыку, он поинтересовался, не похоронный ли это марш для евреев.

На этот раз у министра нашелся ответ. «Для ваших похорон? Это мои похороны»43.

Отказ состоял всего из одной фразы. «Еврейская делегация, внимательно рассмотрев предложения, переданные ей правительством Его Величества 15 марта 1939 г., выражает сожаление, что не может взять их в качестве основы для соглашения, и, соответственно, принимает решение о роспуске»44.

Закрывающую речь от арабов произнес Джамаль Хусейни. План вызывает серьезные возражения как с точки зрения справедливости, так и практической осуществимости. Переходный период для прекращения мандата не устанавливает временных рамок, что позволяет меньшинству откладывать переход к независимости, отказываясь от сотрудничества (и даже поощряет такое поведение). Ограничение продажи земли — недостаточная мера, здесь требуется полный запрет. Он рад, что правительство наконец-то признало, что необходимо положить конец еврейской иммиграции, однако настаивает на том, что это нужно делать немедленно. Нынешнее еврейское население просто «больше, чем страна может выдержать»45.

Юсуф Ханна наблюдал за происходящим из Яффы. «У евреев, возможно, есть аргументы, и весьма веские, но они основаны на гуманности, официальных документах и обещаниях», — писал он Джозефу Леви. Но все это «в период грубого реализма представляется бессмысленными рассуждениями».

Напротив, у арабов «естественная ситуация» — народ живет на своей земле и желает получить самоуправление. И хотя Ханна желал независимости арабов, он опасался, что лидеры Палестины не справятся с этой задачей. Он испытывал отвращение к неуступчивости, нетерпимости и безжалостности окружения муфтия, а оппозиции в лице семейства Нашашиби не хватало компетентности и честности.

«Нет такого араба, который хотел бы, чтобы им правили евреи, но нет и такого здравомыслящего араба, который хотел бы, чтобы им правили убийцы»46.

Большая тройка

Абд аль-Рахим аль-Хадж Мухаммад находился в Дамаске. Он совершил опасный переход из Палестины, чтобы встретиться с приверженцами муфтия, управлявшими нервным центром восстания, который они именовали Центральным комитетом национального джихада. Но им двигало желание не пополнить оскудевшие казну, запасы оружия и боеприпасов, а выдвинуть ультиматум. Арабы убивали арабов с угрожающей скоростью. Он сказал, что покинет поля сражений, если не получит гарантий, что убийства прекратятся.

«Я боюсь, что наше дело провалится, поскольку каждый из нас предпочитает действовать самостоятельно, — писал Абд аль-Рахим другому командиру повстанцев. — Больше всего меня беспокоит то, что к нашей работе примешиваются личные интересы»47.

Несколькими месяцами ранее Фахри Нашашиби, молодой эфенди из оппозиции муфтию, опубликовал открытое письмо под заголовком «Голос из гробниц арабской Палестины». Он возлагал на Мухаммада Амина ответственность за гибель тысяч соотечественников-арабов. В письме утверждалось, что многие арабы недовольны муфтием, но всех, кто осмеливается поднять голос, убивают, запугивают или вынуждают бежать из страны.

По утверждению Нашашиби, не счесть, сколько раз ему угрожали смертью. Выступая перед иностранной прессой в Иерусалиме, он демонстративно отказался от куфии, надев тарбуш времен Османской империи. «Когда-нибудь каждый араб в Палестине сможет говорить свободно, но только не в том случае, если муфтию позволят вернуться!»48

Абд аль-Рахим аль-Хадж Мухаммад (отмечен крестиком) с товарищами близ Тулькарма, 1938 г.

(Eltaher Collection){18}

Англичане сомневались в добродетельности Нашашиби, подозревая, что его возвышенное красноречие объясняется скорее личными и семейными амбициями, нежели стремлением к спасению Палестины. Они полагали, что он и его дядя Рагиб — глава семьи и бывший мэр Иерусалима — не имеют ни моральных принципов, ни влияния и, вероятно, получают деньги от евреев49.

Подобные представления, особенно последнее, были не лишены оснований. Рагиб уже просил у Бен-Гуриона денег на борьбу с муфтием в прессе и на полях, однако лидер ишува отказал ему, сочтя ненадежным человеком50. Теперь сионисты решили сделать ставку на младшего Нашашиби — Фахри (несмотря на то, что считали его «безрассудным, легкомысленным, а порой бабником и пьяницей»), надеясь воспользоваться растущим разочарованием в восстании и создать местный противовес Амину. Они отправили ему несколько ящиков с оружием через человека из «Хаганы » с сефардскими корнями, который учился с ним в колледже в Бейруте.

Вооруженные группы, которые Нашашиби называли «мирными отрядами», вскоре получили осторожную поддержку со стороны военных. Несколько тысяч феллахов собрались на встречу в Ятте около Хеврона: Фахри произносил иеремиады против муфтия на классическом арабском языке, который сельские жители понимали с трудом; британские офицеры кивали и добавляли несколько слов о законе и порядке.

Нашашиби утверждали, что цель этих отрядов — восстановить спокойствие в арабских деревнях, разоренных бандитами. Но чаще ими двигало стремление отомстить политическим противникам и врагам семьи. Как вскоре выяснилось, не только люди Амина воспринимали Арабское восстание как возможность рассчитаться с кровными долгами51.

Именно такой «мирный отряд» в конце марта 1939 г. вместе с британскими войсками (и при поддержке сионистской разведки) обнаружил Абд аль-Рахима в деревне Санур в Самарии. Там мятежник вместе со своим заместителем и встретил свой конец — его прострелили британские пули.

Магазины по всей стране закрылись в знак траура.

«Я собственными глазами видел, как большой офицер достал из кармана носовой платок и закрыл им лицо Абд аль-Рахима», — рассказывал один из крестьян. Возможно, этим офицером был Джеффри Мортон, начальник полиции близлежащего Дженина, который вспоминал: «Человек сравнительно высоких принципов, искренне веривший в дело, за которое сражался. У него имелся свой кодекс чести, и, насколько это было в его силах, он заставлял своих многочисленных последователей придерживаться этого кодекса».

Подобно гордому охотнику, Мортон наслаждался успехами Британии в подавлении Арабского восстания: «Нет ничего лучше успеха».

Две недели спустя заклятый враг Абд аль-Рахима Ареф Абд аль-Разик сдался французам на границе Палестины с Сирией. Убегая от британцев, он несколько дней не ел и, согласно официальным докладам, находился «в состоянии полного физического упадка»52.

Последним из командиров, которых старшие офицеры называли «большой тройкой», был Юсуф Абу Дурра. Мортон описывал его так: «Чернобородый низкорослый мужчина лет сорока пяти[43], злобный и неразборчивый убийца, не щадивший ни мужчин, ни женщин, ни детей».

Предыдущим летом, когда восстание достигло пика, Абу Дурра мог похвастаться тем, что командовал несколькими сотнями людей. Власти назначили за его голову солидную награду и дважды почти схватили его. Когда розыск активизировался, он бежал за реку, в сухие пустоши Трансиордании.

В конце июля 1939 г. Абу Дурра попал в британскую засаду. В его вещах солдаты обнаружили генеральскую форму с красными обшлагами и эполетами. Когда командира боевиков перевезли обратно через Иордан для суда, толпы радостно приветствовали его, однако крушение Абу Дурры, казалось, символизировало неудачу всего восстания, смертельно ослабленного не только действиями армии, но и арабскими междоусобицами, тюремными заключениями, изгнанием и просто изнеможением53.

Другой невысокого роста командир, мечтавший о генеральском звании, — Бернард Монтгомери — писал из Хайфы одному из товарищей, оставшихся на родине: «Восстание как организованное движение подавлено; вы можете проехать от одного конца Палестины до другого в поисках драки, но остаться без нее; очень трудно найти арабов, которых можно убить; их расколошматили»54.

Великое восстание нанесло Палестине колоссальный ущерб. Примерно 500 евреев было убито, 1000 ранено. В рядах британских войск и полиции насчитывалось около 250 жертв. Но самую тяжелую цену заплатили сами арабы: погибло минимум 5000 (возможно, более 8000) человек, из которых, вероятно, не менее 1500 пали от рук других арабов. Более 20 000 получили тяжелые ранения55.

У арабов конфисковали не менее 7500 стволов, 1200 бомб и гранат, а также 165 000 патронов. Держали под стражей каждого пятого мужчину-мусульманина56. Снесли 2000 домов57.

Страну покинуло 40 000 человек — в одном только Бейруте нашли приют 25 000 беженцев, в основном представителей политической, торговой и земельной элиты58.

Арабская экономика была изуродована. Урожаев не хватало, поскольку землевладельцы бежали, а крестьянам пришлось снабжать, кормить и финансировать тысячи вооруженных людей. Многие арабы потеряли работу в государственных организациях из-за сокращения доходов страны и сомнений в их лояльности. Арабский бойкот еврейских предприятий и покупателей, который неофициально продолжался на протяжении всего восстания, урезал доходы арабов. Половина всех грузов, которые раньше шли через порт Яффы, теперь отправлялись в порт евреев в Тель-Авиве59.

Единственное и неоспоримое достижение арабского восстания — отказ британцев от декларации Бальфура. Однако при этом варварски, непоправимо разорвалась политическая, социальная, военная и экономическая ткань арабской Палестины.

За преступления, совершенные во время восстания, повесили больше ста арабов. Одним из последних стал Абу Дурра, приговоренный к смерти за убийство деревенского мухтара — всего за одно «из многих его жестоких преступлений», по словам Мортона.

В назначенный для казни день он крепко сжал руки офицера своими и благословил его: «Ас-саляму алейкум, Мортон-эфенди!»

Глава полиции вспоминал, как Абу Дурра шел на виселицу: связанные руки, твердая походка, поднятая голова, улыбка на лице.

«Несколько коротких лет своей власти он прожил безжалостным убийцей, но умер как мужчина»60.

Развязка

Новости о предложениях Макдональда в Сент-Джеймсском дворце во многом способствовали затуханию и без того теряющего накал восстания. Министр надеялся, что официальное заявление о политике — Белая книга — сделает все остальное.

Однако оставались проблемы с евреями. Министр колоний сообщил кабинету, что его решение, «умиротворяя арабов, может подтолкнуть к восстанию палестинских евреев», многолетние надежды которых «полностью разбиты». Впрочем, он отметил, что если бы не давление надвигающейся войны, то не согласился бы на определенные уступки, в которых не был «убежден по существу». Однако он считает, что планируемая Белая книга «мудра и по сути справедлива. Нам давно стоило положить предел самым экстравагантным интерпретациям декларации Бальфура»61.

Он призвал Британию, чтобы залечить эту рану, рассмотреть возможность немедленного открытия части или всех имперских колоний для расселения евреев или даже вариант с суверенным еврейским государством. Наиболее перспективным местом министры сочли Британскую Гвиану, расположенную на атлантическом побережье Южной Америки. Несколькими месяцами ранее они направили туда англо-американскую комиссию по выяснению фактов и с облегчением узнали, что ее первоначальный доклад не отвергал целиком это предложение. Макдональд порекомендовал кабинету министров опубликовать доклад по Гвиане раньше, чем Белую книгу. Чемберлен согласился62.

Макдональд пригласил Хаима Вейцмана на чай в свой загородный дом в Эссексе. Седовласый сионист неохотно согласился.

Встреча оказалась крайне неприятной для обоих. Вейцман обрушился на хозяина за то, что тот, годами заявлявший о своей дружбе, теперь бросает евреев на растерзание убийцам — Гитлер хотя бы открыто демонстрировал презрение, а не прибегал к замысловатым правовым обоснованиям. Более молодой политик попробовал заикнуться о возможных альтернативах вне Палестины, но одно лишь упоминание о Гвиане встретило презрительный взмах руки. «Самый неприятный день в моей жизни», — сказал Вейцман теще Уингейта, с которой теперь много переписывался; прежде он никогда не разговаривал так грубо ни с одним человеком63.

Не менее горькими были и воспоминания Макдональда. Он всегда почитал недавно умершего отца — давнего сторонника лейбористского сионизма. Теперь же Вейцман громогласно заявил, что бывший премьер «должно быть, ворочается в могиле» от того, что его сын нарушил доверие.

«Это самое жестокое, что когда-либо мне говорили, и это сказал один из самых добросердечных людей, — сказал Макдональд. — Тогда я осознал, что он стал ненавидеть и презирать меня… Я очень уважал его за ненависть ко мне и никогда не переставал восхищаться им. Но это было очень печально»64.

17 мая 1939 г. кабинет Чемберлена одобрил Заявление о политике в отношении Палестины, и в 19:00 того же дня его опубликовали65.

Текст этого документа, известного как Белая книга Макдональда, в основном повторял предложения министра на Лондонской конференции. Он тоже осыпал похвалами национальный очаг, который завоевал «восхищение всего мира» и принес «гордость еврейскому народу». Документ содержал «безоговорочное осуждение» «методов, используемых арабскими террористами против соотечественников-арабов и евреев», но предупреждал, что страх перед бесконечной еврейской иммиграцией рискует посеять вечную и «смертельную вражду» между этими двумя народами, называющими Палестину своим домом.

В заявлении недвусмысленно указывалось, что правительство не ведет политику создания еврейского государства в Палестине. В течение десяти лет на смену мандату придет не арабское и не еврейское государство, а независимое «государство Палестина», и соответствующий договор будет защищать стратегические интересы короны. К тому моменту значительно расширится участие местного населения в управлении страной, а продажу земли ограничат.

Что касается иммиграции, то правительство не может согласиться с требованием арабов о полном ее прекращении: это окажется губительным для экономики Палестины, как еврейской, так и арабской. Оно также не может игнорировать тяжелое положение европейских евреев, и Палестина «может и должна внести свой вклад» в облегчение их страданий.

Однако иммиграция не будет бесконечной. В течение следующих пяти лет она ограничивается величиной, заявленной в Сент-Джеймсском дворце: 75 000 человек, после чего будет определяться только соглашением обеих сторон. Без такого согласия правительство Его Величества «не будет иметь оснований и обязательств содействовать дальнейшему развитию еврейского национального очага за счет иммиграции, не зависящей от желаний арабского населения»66.

Жители Тель-Авива наблюдают, как полиция преследует евреев, протестующих против Белой книги Макдональда, май 1939 г.

(GPO D836–050){19}

Наконец, в одном ключевом пункте Белая книга отличалась от лондонского предложения Макдональда: вместо прежней формулы «двойного вето» действовало только арабское вето67.

«Все так плохо, как мы и думали», — сокрушалась Дагдейл. Еврейское агентство назвало это предательством, «капитуляцией перед арабским терроризмом» и «жестоким ударом», нанесенным в час величайшей нужды евреев. Еврейская толпа в Иерусалиме бросила бомбу в иммиграционное бюро. В Тель-Авиве разгромили окружное бюро, выбросили на улицу мебель и сожгли ее. Один еврей застрелил из полуавтоматического маузера констебля по имени Лоуренс. Бен-Гурион осудил это деяние, но предупредил генерала Хейнинга, что британцы становятся свидетелями «начала еврейского сопротивления»68.

Реакция в Америке была ненамного благоприятнее. Рузвельт сообщил своему госсекретарю, что прочитал документ «с изрядным ужасом… мы не можем одобрить такое со стороны Соединенных Штатов». Газета The New York Times написала в передовице, что документ «не удовлетворит арабских экстремистов, хотя в значительной мере отвечает арабским требованиям. Еще меньше он удовлетворит сионистов: он отрицает их основные притязания, превращая евреев в постоянное меньшинство на родной земле, которую они колонизировали с героическим энтузиазмом и необычайным успехом»69.

Мухаммад Амин аль-Хусейни собрал членов ВАК в своем доме под Бейрутом. Несколько недель они заседали целыми днями, прерываясь лишь на обильные обеды, которые подавались за столом муфтия. Иззат Таннус, врач, происходивший из христианской семьи и живший в иерусалимском квартале Тальбия, возглавлял арабское информационное бюро в Лондоне. Он вспоминает эту сцену:

Велик был настрой, а надежды на светлое будущее — еще больше… Однако этот сладкий сон длился недолго. Обсуждение обретало напряженность по мере того, как некоторые из нас начали понимать, что Хадж Амин не склонен соглашаться с Белой книгой… Остальные четырнадцать членов совета не только решительно высказались в ее пользу, но и намеревались положить конец той негативной политике, которую ранее вело арабское руководство… Таким образом, комитету теперь требовалось убедить Хаджа Амина, что его негативная позиция крайне вредна для арабского дела и непреднамеренно служит делу сионистов.

Муфтий заявил, что Белая книга полна лазеек и двусмысленностей, описанный в ней переходный период слишком велик, а упоминание об «особом положении», которое будущее государство обязано предоставить еврейскому национальному очагу, просто оскорбительно70.

Однако истинная причина его медлительности, скорее всего, крылась в другом: Великобритания не позволяла ему с триумфом вернуться в Палестину71.

Прежде чем превратиться в официальную политику короны, Белой книге предстояло преодолеть еще одно препятствие — парламент. Он был ненадежной территорией для Макдональда, который жаловался, что в Вестминстере наблюдается «существенный перекос в пользу еврейского дела». Перед обращением к палате общин он позволил себе редкую сигарету72.

«Я всем сердцем желал бы, чтобы Палестина была пустой землей и чтобы единственными ограничениями для замечательной творческой работы этих увлеченных людей, восстанавливающих свой национальный очаг, были ее границы», — заявил он. Но, увы, Палестина никогда не была пустой, и когда двадцать лет назад сюда прибыли британцы, там уже проживало около 600 000 душ, «предки которых спокойно занимали эту территорию на протяжении бесчисленных поколений».

С тех пор все возрастающие из-за сионизма тревоги арабов вылились в три года «мрачного непрерывного восстания», посеявшего ненависть, которая грозит стать «постоянным источником трений и распрей» на всем Ближнем Востоке.

Существующий национальный очаг Макдональда не беспокоил: вопреки утверждениям критиков, он оказался не слабым и уязвимым, а превратился в уверенное в себе, дисциплинированное сообщество, экономическое влияние которого сделало его «непобедимым». Министр убежден, что его программа позволит каждому из двух обществ Палестины продолжать развиваться, причем ни одно из них не окажется в подчинении у другого.

На следующий день настала очередь Уинстона Черчилля. В 64 года он переживал профессиональное возрождение, выбравшись из десятилетнего политического забвения и став самым неутомимым и язвительным критиком умиротворяющих планов Чемберлена.

«Я изначально был искренним сторонником декларации Бальфура», — сказал он. То заявление было не «каким-то необдуманным, сентиментальным жестом», а, напротив, тщательно взвешенным решением, которое, как поспешил добавить оратор, горячо одобрил сам Чемберлен. Черчилль указал, что нынешнее предложение, ограничивающее иммиграцию, активно ссылается на его собственную Белую книгу, появившуюся в 1922 г., когда он был министром колоний; там в качестве меры для определения иммиграционных квот для Палестины были выбраны «экономические возможности страны». Теперь он официально заявляет, что «главная цель… весь смысл» его предыдущего документа заключался в том, чтобы защитить «важнейшее обещание и обязательство» содействовать созданию еврейского национального очага.

Черчилль отметил, что в отношении новой Белой книги имеется много возражений, но он ограничится одним пунктом: арабским вето. «Это нарушение; это нарушение обещания; это отказ от декларации Бальфура; это конец перспективам, надеждам, мечтам».

По его мнению, очень странно, что Британия отвернулась от Палестины в тот момент, когда «беспорядки в значительной степени улажены. Еще более странно, что мы должны отвернуться тогда, когда великий эксперимент и светлая мечта, историческая мечта, доказали возможность успеха»73.

Оппозиция, возглавляемая лейбористами, единодушно возразила против новой политики. Член парламента Том Уильямс заявил, что она отменяет «объект и цель» декларации Бальфура; Герберт Моррисон заметил, что будущее лейбористское правительство не обязано выполнять этот «порочный» закон. При голосовании все 159 членов оппозиции выступили против. К ним присоединились 20 тори, а еще 110 воздержались74. Решение было принято, однако с пугающе небольшим перевесом — 89 голосов вместо обычных 250 при том составе палаты, где доминировали консерваторы Чемберлена75.

Спустя годы Макдональд огласил мотивы, лежавшие в основе его Белой книги. «В борьбе с Гитлером евреи в любом случае будут на нашей стороне, — объяснил он. — Займут ли ту же позицию независимые арабские страны?» Если бы арабские государства выступили против Британии, «мы, вероятно, проиграли бы войну, а евреи потеряли бы национальный очаг. Возможно, во всем этом имелся элемент цинизма… однако это была попытка… заглянуть далеко вперед»76.

Юсуф Ханна из редакции «Фаластин» удивлялся переменам. «Кто из арабов когда-либо мечтал получить так много? — вопрошал он в одном из писем. — Конец иммиграции. Продажа земель закончена. Опасность засилья евреев и подобная чепуха исчезла». Сила оружия требовалась вначале, три года назад, «когда нация дремала», а арабские государства закрывали глаза на Палестину. Теперь же он считал «преступлением против любимой страны тот факт, что должен использовать свое перо для дальнейших неприятностей». Он заявил, что девять арабов из десяти приветствуют Белую книгу и любой, кто отвергает ее, — «арабский осел или арабский предатель»77.

Такой точки зрения придерживались и другие. Оппозиционеры семейства Нашашиби в частном порядке похвалили новую политику, назвав «хорошим предзнаменованием», заслужившим их «почти единодушное одобрение». Антониус счел ее разумной основой для дискуссий, «поразительным прогрессом» по сравнению с прежними планами78. Лидеры повстанцев в Дамаске говорили то же самое, порицая Амина за то, что он «осквернил священное восстание» ради собственных корыстных целей. Боевик-хронист Субхи Ясин писал, что «нет ни одного верного и проницательного араба, который не одобрил бы Белую книгу»79.

Однако 30 мая, через неделю после того, как парламент дал свое благословение, Верховный арабский комитет муфтия официально отклонил документ.

Он заявил: «Национальный очаг всегда был основной причиной бедствий, восстаний, кровопролития и всеобщего разрушения, от которых пострадала Палестина». Арабы ценят, что правительство вновь обрело понимание проблемы иммиграции, но не видят причин, почему ее нельзя немедленно прекратить. Утверждение, что такой шаг несправедлив по отношению к евреям, абсурдно: национальный очаг сам по себе построен на несправедливости, и они не понимают, «как несправедливое дело может взывать к справедливости». Любое дальнейшее кровопролитие «перед Богом, историей и человечеством» падет на голову Британии.

«Арабский народ выразил свою волю и высказался громко и решительно; он уверен, что с Божьей помощью достигнет желаемой цели: ПАЛЕСТИНА БУДЕТ НЕЗАВИСИМОЙ В СОСТАВЕ АРАБСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ И ОСТАНЕТСЯ НАВСЕГДА АРАБСКОЙ»80.

Рахиль любит свой народ

Главные руководители сионистов объявили о полном и категорическом неприятии Белой книги. У «Иргуна» имелся собственный способ продемонстрировать несогласие как с новой политикой, так и с этими самыми руководителями. В течение месяца после выхода Белой книги почти каждый день происходили нападения на мирных жителей.

Однажды утром несколько бойцов «Иргуна» украли машину, принадлежавшую брату Вейцмана, поехали в Нижний город Хайфы и застрелили трех арабов. В другой раз отправились в деревню Бийар-Адес, где, по их мнению, квартировали вооруженные банды; не обнаружив тех, кого разыскивали, они убили четырех женщин и одного мужчину, а уходя, воткнули в землю сионистское знамя.

В иерусалимском кинотеатре «Рекс» во время показа фильма «Месть Тарзана» раздались два взрыва; позже установили, что бомбы находились в коробках с конфетами в бельэтаже. Ранения получили восемнадцать человек — в основном арабы и, как выразились организаторы теракта, евреи, «которые наслаждались обществом арабов». В Русском подворье города обнаружили мощную бомбу, которую несла в корзинке с фруктами молодая женщина с закрытым лицом, говорившая по-арабски. На суде она отказалась давать показания, но сообщила, что ее имя — Рахиль, а фамилия — Охэвет-Ами, то есть «Люблю народ мой»[44].

Наконец, на многострадальном овощном рынке в Хайфе взорвалась бомба, доставленная ослом; взрыв слышали даже в Акко — в 24 км вдоль по побережью. Погибло больше 20 человек, половина — женщины и дети.

За три года восстания в результате атак «Иргуна» погибло не менее 250 арабов, сотни получили ранения81.

Верховный комиссар Макмайкл телеграфировал из Иерусалима, что последняя кампания убийств «пришлась на самый неподходящий момент» — как раз тогда, когда после принятия Белой книги среди арабов начали распространяться умеренные взгляды. «Несомненно, евреи в целом искренне осуждают эти злодеяния, как по тактическим, так и по моральным соображениям, но, если они надеются на добрую волю арабов, им следует предпринять решительные шаги… Ишув, несмотря на свою известную дисциплину и организованность и на пустословные заявления о сдержанности, не делает ничего, чтобы остановить эту кампанию»82.

Он недооценивал, насколько сильно Белая книга подтолкнула сионистский истеблишмент в сторону ревизионистских идей. Недавно «Хагана » организовала собственное секретное подразделение «специальных операций», подчинявшееся непосредственно Бен-Гуриону; его члены применяли на практике знания, полученные в полевых отрядах Саде и специальных ночных отрядах Уингейта.

Когда в районе Хайфского залива был убит еврейский проводник поезда, это подразделение направилось в Балад аш-Шейх, где, по данным разведки «Хаганы », находился разыскиваемый лидер вооруженной банды со своими заместителями. Бен-Гурион рассказывал соратникам: «Как только стали известны имена, парни отправились ночью в эту деревню и вывели людей по списку, который у них был. Нашли пятерых и застрелили».

По его словам, это было точечное возмездие: ранее «Хагана » ничего подобного не практиковала. Однако в состав группы входили и те, кто воспринимал явно смягченные условия договоренности как лицензию на удовлетворение жажды мести. Когда у Галилейского моря был убит член кибуца, глава одного из таких «специальных» подразделений привел своих людей в деревню Лубия, открыл огонь по окнам случайно выбранного дома и, бросив внутрь гранату, убил троих жильцов83.

«Создания, хладнокровно режущие женщин и детей… вызывают своего рода ужас, и сотрудничество с их родными и близкими становится омерзительным», — писал Макмайкл. Он лишь надеялся, что «евреи осознают, с какой стороны их хлеб намазывается маслом, и это позволит умеренным силам одержать победу»84.

Мы встретимся снова

Белая книга не решила проблем Британии в Палестине, но отсрочила расплату. В конце концов, именно в этом и заключалась ее цель: обеспечить дипломатическую опору, которая в сочетании с военной силой и разногласиями среди самих арабов позволила бы завершить Великое восстание до начала мировой войны. Ведь теперь всем — даже самому Невиллу Чемберлену — было ясно, что глобальный конфликт неизбежен. Вопрос заключался только в том, когда он начнется.

Орда Уингейта отозвали в Англию: генерал Хейнинг решил, что пылкий сионизм делает его службу «никчемной и постыдной». Перед отъездом с Земли обетованной Уингейт набросал текст под названием «Пророчество». В нем предсказывалось: «Гитлер завоюет Польшу в конце лета или начале осени, и это приведет к падению правительств Чемберлена и Даладье» — британского и французского премьер-министров, заключавших Мюнхенское соглашение; «на смену им придут администрации, которые пересмотрят политику в Палестине».

На корабле, уходящем из Хайфы, он по собственной инициативе и в характерной для себя манере написал исчерпывающий меморандум о месте Палестины в грядущей войне. Его настоятельная рекомендация: отменить Белую книгу, вывести войска, создать еврейскую армию и позволить ей охранять страну. В Гибралтаре он передал этот документ генералу Эдмунду Айронсайду, только что назначенному главнокомандующим армией на Ближнем Востоке.

Айронсайд, недавно посетивший Палестину, был уклончив: «Должен признаться, что меня несколько напугали сила и искренность сионизма. Немного не по себе видеть евреев в таком количестве»85.

Отозвали и Бернарда Монтгомери — ему предстояло возглавить дивизию. «Во многих отношениях мне жаль покидать Палестину, так как я наслаждался "войной" здесь, — писал он. — Но я чувствую, что дома меня ждет более суровая задача».

Монти созвал своих младших офицеров: «Когда закончите, хорошенько отдохните, а потом быстро начинайте учиться воевать с немцами. Много времени у вас не будет»86.

Авторы планов на Уайтхолл надеялись, что муфтий, пусть и отвергнув Белую книгу, заявит, что интересы арабского мира связаны с демократическими странами. Их ждало разочарование. Юсуф Ханна пытался объяснить неожиданно масштабную поддержку рейха среди некоторых палестинских арабов:

Когда арабы считали, что Англия угнетает их ради евреев, Гитлер преследовал евреев и бросал вызов Великой империи. Гитлер делал для арабов то, что они не могли сделать для себя сами. Такова психология масс… Сейчас в представлении арабов они слабы, а могущественная Англия с ними плохо обращается… Любовь арабов к Гитлеру основана только на этой концепции87.

Тем временем Бен-Гурион обзавелся новым кредо: «В эпоху Гитлера мы столкнулись с необходимостью боевого сионизма». Это означало возобновление инвестиций в «Хагану», быстрое расширение поселений (однажды за один день их возникло семь) и масштабную иммиграцию, легальную или нет.

«Сейчас идет война за тех евреев, которых нет в этой стране, — сказал он. — Война за иммиграцию».

Бен-Гурион потерял веру в британцев. Он видел, что солнце империи уже заходит, а новое восходит за океаном. «Нас может спасти только один человек, и это президент Рузвельт».

«Война близко, — писал он Вейцману. — У нас на пороге стоят ужасные беды»88.

16 августа 1939 г. 1500 евреев из 35 стран собрались в роскошном Большом театре Женевы — в нескольких километрах от штаб-квартиры Лиги Наций и в нескольких десятках километров от Эвиана, которые можно преодолеть на судне, — на проходивший раз в два года Сионистский конгресс.

Заседания вел Вейцман[45]. Он испытывал чувство «нереальности и бесполезности», ощущение, что его одновременно поглощают две тени: Белая книга по Палестине и приближающаяся мировая война, грозящая неисчислимыми разрушениями.

Через три дня у польской границы появились первые волны немецких войск. Еще через три дня всех ошеломило объявление о пакте о ненападении, заключенном Германией и Советским Союзом. Про секретный пункт договора, предусматривающий раздел этой территории между двумя странами, станет известно только через много лет, однако даже самого соглашения вполне хватало, чтобы посеять ужас. Теперь Гитлер мог без особых препятствий завоевать Восточную Европу, где проживало большинство евреев мира.

Вейцман быстро завершил работу конгресса, выступив в последний раз вечером 24 августа.

«Под тяжелыми тучами, нависшими над будущим, с тяжелым сердцем я прощаюсь со своими друзьями, — сказал он. — Я испытываю только одно желание: чтобы мы снова встретились, и если это случится, мы продолжим нашу работу, и, возможно, свет снова засияет из тьмы».

Он попытался приободрить представителей ишува: «Ваше положение шаткое, но за вами стоят евреи всего мира».

К делегатам из Восточной Европы он обратился на идише, сказав, что молится Богу, чтобы их судьба не повторила судьбу собратьев из Германии. «Мое сердце переполнено чувствами. Я могу сказать только одно… Наш народ вечен, и наша земля вечна. Мы будем работать, бороться и жить, пока не минуют дни бедствий. Увидимся в мире»[46].

Многие в зале плакали. «Мне уже не доведется пережить более трогательной сцены», — писала Дагдейл. Вейцман обнимал других делегатов, «словно собирался навсегда удержать».

Большинство евреев из Восточной Европы они никогда уже не увидят89.

Потому что ровно через неделю немецкий линкор перед рассветом открыл огонь по польской военно-морской базе, а через границу страны хлынули полтора миллиона верных Гитлеру солдат и 2000 самолетов и танков. Два дня спустя Великобритания и Франция объявили Германии войну — и мир с головой погрузился в ад.