Давид Бен-Гурион был здравомыслящим прагматичным человеком с минимальной потребностью в общении. Ему недоставало чувства юмора, этой архетипично еврейской черты. Вейцман однажды назвал его «лишенным чувства юмора, морально недоразвитым»; Голда Меерсон, работавшая с ним в течение десятилетий, никогда не слышала, чтобы он шутил. Однако Бен-Гурион отличался необычайной дисциплиной и аналитическими способностями. «Когда речь заходит о каком-то конкретном вопросе — что делать сегодня или завтра, — я превращаюсь в калькулятор», — говорил он товарищам по партии. В детстве врач заметил родителям мальчика, что его необычно большая голова — предвестник несказанных талантов1.
Бен-Гурион неутомимо делал записи и вел дневник; миллионы его слов — это образцы ясности и выразительности. Даже спонтанные высказывания почти не отличались от заранее подготовленных: он излагал по порядку, приводил перечни. Политик обладал уникальной способностью углубляться в детали (постоянно проходило какое-нибудь заседание комитета Еврейского агентства, партии МАПАЙ или Гистадрута, а он возглавлял все три организации), но при этом сосредоточиваться на стратегических целях. В отчете полицейской разведки указывается, что он единственный сионистский лидер, у которого есть четкий план2.
И в отличие от многих своих коллег, он без труда мог взглянуть на ситуацию с точки зрения другого человека — например, британца или араба.
«Я хочу, чтобы вы на миг посмотрели на вещи глазами арабов, — объяснял он сподвижникам в самом начале восстания. — Они, арабы, видят все иначе, прямо противоположно нам. Неважно, правильна их точка зрения или нет; они просто так видят»3.
«Никто не мог помыслить, что беспорядки продлятся так долго, — говорил он кровавым летом 1938 г., — что арабы проявят такую огромную силу и что мы тоже продемонстрируем невероятную способность к упорству. Итоговый вопрос заключается в том, чьи нервы и самообладание окажутся крепче».
Давайте не будем обманывать себя: мы имеем дело не с террором, а с войной. Это национальная война, которую нам объявили арабы. Террор — лишь одно из ее средств… Арабы Земли Израиля активно сопротивляются разграблению их родины евреями — именно так арабы видят ситуацию, и именно поэтому они сражаются… Когда народ борется с экспроприацией своей страны, быстро он не утомится.
По словам Бен-Гуриона, евреи столкнулись не с восстанием сотен или даже тысяч вооруженных людей, а со всем арабским народом. Следует готовиться к многолетнему вооруженному конфликту; следует ожидать, что ожесточенность в войне против них будет нарастать. Она может затянуться даже на века.
Эта кровавая война — лишь одно из проявлений конфликта. Борьба арабов и евреев политическая по своей сути, и на политическом уровне все выглядит так, словно мы — агрессоры, а арабы — защищающиеся… В политической борьбе преимущество у них: в их руках находятся земля, деревни, горы и дороги. В их руках страна — потому что они здесь живут. А мы, мы просто хотим прийти и завладеть ею — вот так они это видят, — мы хотим забрать землю из их рук, хотя мы еще находимся вне ее.
«В Палестине есть два народа, — заявил он, выделив эти слова для большей выразительности. — Нельзя винить арабов за то, что они не хотят, чтобы эта страна перестала быть арабской… наша деятельность направлена на то, чтобы сделать эту землю еврейской»4.
Бен-Гурион гордился тем, что умеет превращать трудности в возможности, и в арабском восстании он разглядел беспрецедентный шанс реализовать две главные цели сионистов.
Первая заключалась в том, чтобы навсегда закрепить то экономическое разделение, которое существовало с 1936 г. Основу будущего еврейского государства могла заложить только самодостаточная еврейская экономика, не зависящая от арабского труда и способная сама себя обеспечить едой, жильем и работой. Отсюда проистекают его настойчивые требования «еврейского труда» и эйфория из-за строительства порта в Тель-Авиве.
Вторая задача заключалась в создании еврейских сил обороны, которые могли бы противостоять, независимо от британцев, враждебным действиям арабов и, более того, могли бы сохранить страну, если корона вообще откажется от Святой земли. Именно этот мотив лежал в основе его политики хавлаги. Тотальное насилие могло свести на нет все успехи евреев, достигнутые во время беспорядков, — успехи, которые возможны только с согласия правительства5.
«За это время мы добились таких успехов в нашей системе обороны, о которых с трудом мечталось. От пассивной обороны мы все больше и больше переходим к активной», — с энтузиазмом писал он. В это время в Палестине под ружьем было больше евреев, чем британских войск и полиции в совокупности. «С помощью правительства мы создали своего рода еврейскую армию, многотысячную армию»6.
Примерно в то же время делегаты из 32 стран собрались в городе Эвиан на Женевском озере, чтобы обсудить бедственное положение евреев в гитлеровском рейхе. Конференция проводилась по инициативе президента Рузвельта, который руководствовался как искренним сочувствием, так и стремлением отвлечь внимание от иммиграционных квот, активно поддерживаемых конгрессом: вот уже более десяти лет они практически закрывали ворота в Америку.
В течение девяти дней представители разных стран объясняли, почему их государства не могут принять беженцев. Франция заявила, что численность иммигрантов в ней достигла «точки насыщения». Четыре латиноамериканских государства сообщили, что не могут позволить себе беженцев вообще, не говоря уже о «торговцах или интеллектуалах». Огромная Британская империя, как утверждалось, полностью заполнена — глава ее делегации заявил, что несколько сотен евреев можно поселить в Кении или в Северной Родезии, но тамошние британские поселенцы выступают категорически против даже такого варианта. Лишь Доминиканская Республика, где правил военный режим, стремившийся «отбелить» население страны, была готова принять евреев в качестве сельскохозяйственных рабочих. Посланнице от ишува Меерсон не дали выступить. В конце конференции она сказала журналистам: «Прежде чем я умру, я надеюсь увидеть лишь одно — чтобы мой народ больше не нуждался в выражениях сочувствия»7.
Тем не менее Бен-Гурион испытал облегчение. В частном порядке он предупреждал об «ущербе, опасности и катастрофе», которые могут постигнуть сионистский проект, если иностранные государства начнут массово принимать евреев и тем самым снимут Палестину с повестки дня при решении еврейского вопроса. Он снова пытался обратить беду в возможность: да, ему хотелось, чтобы нацистская угроза была уничтожена, но, пока она существовала, политик стремился использовать ее на благо сионизма.
«Если бы я знал, что можно спасти всех детей Германии, перевезя их в Англию, и спасти только половину, перевезя их в Палестину, я предпочел бы второе, — говорил он позднее в том же году, — потому что речь идет не только о судьбе этих детей, но и об исторической судьбе всего еврейского народа». Как и каждый еврей, он надеялся спасти по возможности всех представителей своего гонимого народа, однако «высший приоритет — спасение еврейской нации на ее земле».
Гитлер, который приветствовал Эвианскую конференцию, поскольку видел в ней шанс очистить свое государство от «бракованных» жителей, сделал собственный вывод из провала встречи: если почти никто не готов принимать евреев, то их принудительная широкомасштабная высылка невозможна. Необходимо найти другое решение8.
Через девять месяцев после бегства с Храмовой горы Мухаммад Амин аль-Хусейни пребывал в приподнятом настроении в своем ливанском убежище. В Эвиане практически не звучало слово «Палестина», а на родине ходили слухи, что делегация Вудхеда, которой поручили реализовать план раздела, разработанный комиссией Пиля, подумывает полностью отказаться от него. Муфтий оптимистично полагал, что Британия наконец-то отойдет от катастрофической для арабов политики создания еврейского национального очага. Возможно, она даже возьмет курс на независимость Палестины, которая есть у других арабских стран, а это откроет ему путь к возвращению домой.
Тем временем правительство Его Величества единодушно осуждало Мухаммада Амина аль-Хусейни за роль в кровавой бойне. Министр колоний писал премьер-министру Чемберлену, что нет никаких сомнений в том, кто стоит за масштабным кровопролитием, которое «позорит арабское дело». Палестинская полиция считала, что он держит в руках «все повстанческое движение». Того же мнения придерживалась и MI5: «Муфтий контролирует основное развитие движения, и его явно слушаются во всех главных вопросах»9.
Позднее ЦРУ так охарактеризовало Мухаммада Амина аль-Хусейни: «Чтобы описать его, на ум приходят имена Макиавелли, Ришельё и Меттерниха, но ни одно из них не подходит».
Он энергичный, статный и гордый; как и у многих палестинских арабов, у него розово-белая кожа и голубые глаза. Его волосы и борода… рыжие… Часть его обаяния заключается в глубокой восточной учтивости: он провожает гостя не только до двери, но и до ворот, благословляя на прощание.
«Несмотря на обаяние, муфтий безжалостен к своим противникам», — говорилось в документе, а его «мистическая преданность» арабскому делу «неразрывно связана с личным возвеличиванием и возвеличиванием его семьи». Со своей стороны, «сионисты считают, что он лишь немногим уступает Мефистофелю»10.
Хадж Амин осмотрительно не оставлял бумажных следов. Устные указания с его виллы передавались доверенным лицам среди палестинских изгнанников в Дамаске, а от них — лидерам повстанцев на местах. Смысл его посланий не менялся: невысокого уровня насилия недостаточно. Легкое кипение в кастрюле едва ли беспокоит повара. Необходимо наращивать темп операций против евреев, британцев и арабов, которые мешают ему и нации. «Стойте твердо и не расслабляйтесь, — говорилось в типичном послании, — наступает переломный момент в борьбе, и только стойкость приведет к победе»11.
Муса Алами поддерживал постоянную связь с муфтием (он жил примерно в 15 км от него в бейрутском отеле «Сент-Жорж»), но обладал совершенно иным характером. Сдержанному и рассудительному Алами не хватало харизмы, чтобы сплотить арабов против сионистской угрозы.
Племянница говорила, что ее дядя Муса не питал особой симпатии к Амину, но считал, что только тот может в такое время возглавлять арабов Палестины. Как-то Алами сказал одному из соратников, что лишь один человек способен привлечь тысячи палестинцев к национальному делу, и это не он сам. Тот соратник вспоминал, что свойственные муфтию «стиль и политика были совершенно чужды Алами, но он никогда не выступал против»12. Те аномальные времена требовали чрезвычайных мер. Даже если у Алами и имелись какие-то сомнения в отношении руководства муфтия, во время Арабского восстания он никогда публично не заявлял о разрыве.
Другое дело — Джордж Антониус. Писатель и эстет, он питал слабость романтика к фанатику. Фрейя Старк, арабистка и искательница приключений, подозревала, что беглый муфтий пленил его «неотвратимо, как сирена очаровывает моряка, проведя того через свои зыбкие царства с закрытыми глазами, так что Джордж… постоянно рассказывал мне о "прямодушной доброте" муфтия»13.
Антониус регулярно встречался с Амином перед их вынужденным отъездом из Палестины годом ранее: один опасался британского военного цензора, а второй — британских наручников. Нередко их беседы затягивались на час или более, причем в основном говорил Антониус, а Мухаммад Амин лишь слушал. В конце концов, Амин, бывший его начальством, хотел узнать, что он думает о текущих делах14. Теперь оба находились в изгнании: Антониус — в Египте, муфтий — в Ливане. Они присоединились к десяткам тысяч палестинских арабов (преимущественно принадлежавших к элите), бежавших от беспорядков в соседние страны15.
В Александрии, а затем в Каире Антониус с головой ушел в работу над рукописью. Написание книги стало его целью в эти самые тревожные годы его беспокойной жизни — сейчас он находился в разлуке со своей непредсказуемой женой Кэти и редко видел дочь Туту.
Писательство отвлекало его от тревожных предчувствий о том, что Европа снова втягивает мир в войну. Оно позволяло ему отвлечься от переживаний о судьбе Палестины, от разочарования в британцах, которые дали ему образование, и в арабах, чьи чаяния он пытался облечь в слова. Прежде всего оно отвлекало его от непрекращающейся кровавой бойни, в которой арабы, евреи и британцы убивали друг друга, и от растущего количества сообщений об арабах, убивающих арабов.
К лету он почти закончил книгу «Арабское пробуждение». 350-страничное полотно охватывало сто лет арабской истории, а заключительный раздел посвящался Палестине, «наиболее известному и наименее успешному из всех мандатных проектов».
Антониус надеялся, что его труд будет интересен на Западе (сначала книгу опубликовали в Британии, затем в Америке), и, похоже, специально создавал его в расчете на сопереживание — неявный ответ на обвинения арабов в непримиримости, воплощаемой муфтием. Книга не содержала ни отрицания еврейской истории или существования еврейского народа, ни юдофобских клише, которые расцвечивали высказывания Мухаммада Амина. Прежде чем осудить сионистский проект, самый красноречивый голос арабского национализма отдавал ему должное уважение.
Джордж Антониус писал: «Мотивы, оживившие сионизм, проистекали из человеколюбивой озабоченности тяжелым положением евреев», которые на протяжении двух тысячелетий «поддерживали пусть отдаленную, но живую связь со Святой землей, и это представляет собой впечатляющий и трогательный пример веры и преданности»16.
«Многочисленные доказательства общественного духа и способности переносить трудности и противостоять опасности в деле строительства национального очага свидетельствуют о той преданности, с которой значительная часть еврейского народа лелеет сионистский идеал»17.
Сионистские притязания, по его словам, основывались не только на древних связях, но и на недавней дипломатии военного времени: «Очевидно, что союзники извлекли пользу из важных услуг, которые евреи, вероятно, не оказали бы, если бы не декларация Бальфура; вполне оправданно утверждение сионистов, что они имеют право претендовать на благодарность союзников». Обещание, воплощенное в декларации Бальфура, одобрили союзные державы и Соединенные Штаты, и поэтому оно пользовалось «широким международным признанием»18.
«Мотив был одновременно человеколюбивым и благородным, — повторил Антониус, — однако открытым остается вопрос, является ли мудрым предложенное средство».
«К несчастью для сионизма — и именно здесь кроется трагедия палестинской проблемы, — обещание Великобритании не имеет реальной силы, — объяснял он, — поскольку ранее она обязалась признать независимость арабов в Палестине»19.
В книге впервые в печати появился текст переписки 1915–1916 гг. между верховным комиссаром Великобритании в Египте Артуром Генри Макмагоном и шерифом Мекки Хусейном, в которой арабам обещали независимость, если они восстанут против османов20. Спустя два десятилетия Великобритания по-прежнему настаивала, что обещание Макмагона не распространялось на Палестину; Антониус был убежден, что после публикации «Арабского пробуждения» весь масштаб обмана раскроется.
Обратившись к самому мандату, Антониус опровергал мнение, что Британия или евреи принесли богатство арабам Палестины. Он утверждал, что, если не считать обогащения некоторых землевладельцев и посредников, экономическое положение арабов, особенно сельского большинства, не стало ни лучше, ни хуже, чем было на протяжении поколений.
Наконец, он перешел к Арабскому восстанию.
«Необходимо признать тот факт, что насилие арабов — неизбежное следствие морального насилия над ними, и оно вряд ли прекратится, какими бы жестокими ни были репрессии, если не прекратится само моральное насилие».
Движущая сила восстания — не лидеры националистов, большинство из которых сейчас находятся в изгнании, а люди из рабочего и аграрного классов, которые рискуют жизнью, поскольку считают, что только так могут спасти свои дома и деревни… Руководители повстанцев возлагают вину за нынешнее бедственное положение крестьян на тех арабских землевладельцев, кто продали свои земли… И то обстоятельство, что некоторые из этих землевладельцев входили в состав национальных арабских организаций, лишь делает их еще более отвратительными.
Завершив свои объяснения, Антониус окончательно отказался от претензий на непредвзятость. В решающий момент арабской национальной борьбы он, главный ее защитник, обязан четко выразить свою позицию:
Нет места для второго народа в стране, которая уже населена, и населена народом, чье национальное сознание полностью пробудилось и чья любовь к своим домам и земле явно несокрушима… Похоже, нет никаких веских причин, по которым Палестина не могла бы стать независимым арабским государством, в котором будет жить столько евреев, сколько страна сможет принять без ущерба для своей политической и экономической свободы… Это защитило бы природные права арабов в Палестине и удовлетворило бы их законные национальные чаяния. Это позволило бы евреям обрести национальный очаг в духовном и культурном смысле, где еврейские ценности могли бы процветать, а еврейский гений — свободно проявляться, черпая вдохновение на земле, с которой издревле связан.
Антониус признавал, что существование евреев в Европе стало невозможным, но настаивал, что лекарство не следует искать в Палестине — его там нет. Пусть страны, гордящиеся своей гуманностью, пересматривают свои жалкие выступления в Эвиане и «соглашаются на некоторые жертвы, которые арабская Палестина вынуждена терпеть в масштабах, превышающих ее возможности». Навязывание этого бремени Палестине — «жалкое уклонение от долга, который лежит на всем цивилизованном мире. Это также возмутительно с нравственной точки зрения. Ни один моральный кодекс не может оправдать преследование одного народа ради облегчения преследований другого».
«Логика фактов неумолима, — отмечал он в конце книги. — В Палестине нельзя найти место для второго народа, если не вытеснить или не истребить нацию, которая ею владеет»21.
Святая земля веками притягивала эксцентричных людей, но в новейшей истории Палестины один из них стоит особняком. Орд Уингейт сделал для создания еврейской военной мощи больше, чем любой другой человек не из ишува, почти в одиночку предопределив будущий феномен воинствующего христианского сионизма. Этот фундаменталист, индивидуалист, арабист и сионист приходился дальним родственником Томасу Лоуренсу (которого считал прохиндеем) и заработал прозвище Лоуренс Иудейский (которое ненавидел)22.
Судьбу Уингейта предрешило воспитание: в семье на протяжении нескольких поколений культивировались традиции Библии и меча. Его дед, унаследовавший судоходную компанию, ударился в религию после преждевременной смерти жены и посвятил остаток жизни обращению евреев в христианство. Отец Уингейта, полковник, служивший на северо-западной границе Индии, присоединился к Плимутским братьям — строгой консервативной секте и старался нести Евангелие пуштунам, ревностным мусульманам; в 46 лет он женился на женщине из другой семьи Братьев, значительно моложе его.
Орд, их старший сын, рос вместе с шестью братьями и сестрами в большом викторианском доме в рыночном городке южнее Лондона. Одна из сестер описывала отца как «самое несчастное, самое одинокое существо», которое она когда-либо знала. Он часто бил детей, и Орду как старшему доставалось больше всех. Дом никогда не отапливался; зимой они согревались только верхней одеждой и видениями адского пламени («вечный страх мук ада», как вспоминала сестра). По воскресеньям они носили черную одежду, утро отводилось религиозным обрядам, а послеобеденное время — изучению Библии. «Какой-то храм мрачности, — говорил один из братьев, — самая ядовитая и подавляющая религиозная атмосфера, которую только можно вообразить».
В элитной школе Чартерхаус Уингейта практически не замечали. Один человек вспоминал о нем как о «маленьком парне, похожем на крысу», другой — как о «маленьком необщительном неопрятном бездельнике, который сутулился при ходьбе». Но даже если мальчик и обижался на отца (он не оставил никаких воспоминаний на этот счет), набожность главы семьи глубоко запала ему в душу. Пока другие школьники спешили в свободное время на футбол или крикет, Орд всегда был в часовне. Когда одноклассник сказал ему, что родители берут его с собой на воскресный концерт, он пришел в ужас: «Если ты пойдешь, то подвергнешь свою душу опасности пламени ада!» В другой раз кто-то указал на маленького, бледного и в целом непримечательного мальчика, назвав его евреем. «Как необычно! — изумился Уингейт. — Есть люди, которые происходят от рода Давида!»
Он также остался верен военным традициям семьи. Двоюродный брат его отца — генерал Реджинальд Уингейт — в прошлом командовал британскими войсками в Хиджазе и занимал посты генерал-губернатора Судана и верховного комиссара Египта, и Уингейт боготворил своего «кузена Рекса». На протяжении всей жизни Орда регулярно посещали пророческие видения, и в одно из них — о неизбежности второй мировой войны — он поверил. Уингейт поступил в офицерскую школу, получил назначение на артиллерийскую базу близ Стоунхенджа и проводил время, занимаясь охотой, верховой ездой и чтением книг в чудовищных количествах. Вдохновленный кузеном Рексом, он стал изучать арабский язык в лондонской Школе востоковедения и отправился в Судан, где его фамилия уже прославилась.
Особых дел в этом скучном уголке империи не находилось (большую часть времени отнимала борьба с браконьерской охотой на слонов). Уингейт активно занимался арабским языком и получил удостоверение переводчика. Через шесть лет он использовал свой последний оплачиваемый отпуск, чтобы исследовать Великое песчаное море, раскинувшееся между Египтом и Ливией: он искал затерянный оазис, в котором, согласно арабским преданиям, скрываются огромные сокровища и водятся тысячи порхающих птиц. Во время обратного плавания он встретил необычайно красивую девушку шестнадцати лет, почти вдвое моложе его. В 1935 г. в Челси прошла скромная свадебная церемония — под звуки христианских гимнов «Быть пилигримом» на слова Джона Баньяна и «Иерусалим» на слова Блейка23.
Уингейт никогда не отличался особой успеваемостью, так что службы в академии штаба ему не предложили. Вместо этого осенью 1936 г. его отправили в Палестину в качестве офицера разведки: здесь его арабский язык мог пригодиться для борьбы с зарождающимся восстанием.
Никто бы не удивился, если бы человек с таким хорошим знанием языка и культуры арабов разделял проарабские настроения, свойственные многим палестинским администраторам. Однако в первые месяцы пребывания в стране Уингейта больше поразили достижения сионизма24.
«Удивительно, что евреи сделали и делают в этой стране», — писал Уингейт матери вскоре после приезда. Он обращался к словам пророка Исайи: «Страна необитаемая действительно начинает расцветать как нарцисс»[35]25.
«Я знаю арабский язык и арабов, не предвзят ни в их пользу, ни против них», — писал он кузену Рексу, однако чиновники администрации «все как один настроены антиеврейски и проарабски… Они ненавидят еврея и любят араба, который, хотя и стреляет в них, подлизывается к ним и заботится о том, чтобы польстить их чувству собственной важности»26.
Уингейт занялся ивритом и сообщил матери, что с запинками говорит на нем со своим еврейским слугой. Его арабский по-прежнему был гораздо лучше, и он закончил письмо матери (хотя она не могла читать по-арабски) фразой барак Аллаху фики — «Да благословит тебя Аллах»27.
Мир Уингейта целиком сформировала Библия, чьи битвы и чудеса были для него не далекими легендами, а недавними событиями. При этом ранее за пределами ее страниц евреи ему практически не встречались (к редким исключениям принадлежал тот бледный одноклассник). Первый видный сионист, с которым он столкнулся в Палестине, — Давид Ха-Коэн из Гистадрута. Это произошло в наспех устроенном военном штабе в хайфском отеле. Хотя они были совершенно незнакомы, Уингейт с жаром заявил: «Я сионист всем сердцем… Я считаю за честь помочь вам в борьбе и посвящу этому лучшие годы своей жизни». Его глубоко посаженные неулыбчивые голубые глаза пылали огнем.
Оторопевший Ха-Коэн спросил, какие книги на эту тему прочитал его собеседник. «Есть только одна важная книга на эту тему — Библия, и я досконально изучил ее», — ответил Уингейт. Он прочитал весь Коран на арабском языке и не нашел в нем ничего, кроме цветистого пустословия. Как невозможно сравнение с вечной истиной еврейского Писания, так невозможен и выбор между двумя национальными движениями, вдохновленными одним и другим текстом соответственно.
Ха-Коэн записал слова Уингейта по этому поводу:
Я с увлечением изучал Ветхий Завет, вечную Книгу Книг, возвышенное творение еврейского народа, вечный свидетель его жизни в этой стране. Именно благодаря этой Книге вы дожили до сегодняшних дней… Право человечества на дальнейшее существование зависит от того, будет ли оно жить в соответствии с моральными принципами этой Книги. Нужно бороться со всеми, кто поднимет руку на вас и на возрождение вашей земли и нации… Но это ваша борьба, а мне лишь выпала честь помочь вам. Пожалуйста, откройте для меня сердца евреев, живущих в этой стране28.
Вскоре Уингейт познакомился с Хаимом Вейцманом. Он преисполнился благоговения («принц в Израиле», «больше чем король»), писал ему восторженные письма — «Я выучил около 1000 милим иврит (ивритских слов)!» — и с воодушевлением отмечал, как здорово читать Ветхий Завет в оригинале29.
Его сохранившиеся записи содержат списки слов на иврите и их английскую транслитерацию — свидетельство, что он занимался самообразованием так же усердно, как ранее арабским языком в Судане.
«Бриют: здоровье».
«Сакана: опасность».
Орд Уингейт, из альбома анонимного члена специальных ночных отрядов
(Bitmuna Collection){14}
После того как комиссия Пиля предложила раздел страны, Уингейт по собственной инициативе направил Вейцману меморандум об армии, которая должна защищать будущее еврейское государство: она будет базироваться в стратегически важном портовом городе Хайфа, а если учесть нехватку мужчин у евреев, то следует привлечь «женщин нации». Он даже дал ей название: Силы обороны еврейского государства, или JSDF30.
Его начальство быстро пресекло бы подобные инициативы, однако Уингейт сосредоточил свой исключительный аналитический ум на проблеме, причинявшей бесконечные страдания: постоянных диверсиях повстанцев на трубопроводе Иракской нефтяной компании.
Боевики использовали простой и эффективный метод. Почти каждую ночь где-нибудь на трассе трубопровода, проходящего через Галилею, они выкапывали яму глубиной меньше метра, чтобы добраться до трубы. Подложив под нее зажженную тряпку, они отходили на безопасное расстояние и проделывали в трубе несколько пулевых отверстий. Пылающее топливо взмывало в ночное небо.
«Ну вот, снова зажгли менору», — бормотали евреи.
Для Британской империи такие диверсии представляли серьезную проблему: терминал трубопровода в Хайфе обслуживал весь ее средиземноморский флот31. В условиях надвигающейся мировой войны власти прислушивались даже к оригинальным идеям от самых неординарных личностей.
В июне 1938 г. Уингейт предложил создать специальное подразделение для операций ночью, когда вооруженные банды наиболее активны, а армия, как правило, спит. Арабские полицейские не годились: они слишком симпатизировали повстанцам, а большинство британских военнослужащих не имели достаточно знаний о местности и населении и не владели языком. Решение Уингейта — тщательно отобранные еврейские полицейские-нотрим, хорошо знакомые с Галилеей32.
Он писал, что привлечение евреев имеет и другие выгоды. Этих людей можно дешево разместить, кормить и снабжать; кроме того, сохраняется секретность: «В настоящее время еврейская колония — единственное место в Палестине, где можно обсуждать операции с уверенностью, что все останется в полной тайне».
Важный принцип — минимизация шума. Общаться при необходимости позволялось только шепотом; курение запрещалось, поскольку могло спровоцировать кашель (к тому же огонек виден в темноте). «Во всех случаях должна соблюдаться полная тишина… Если есть сомнения, руководствуемся правилом — НЕ СТРЕЛЯТЬ». Каждая группа должна была преодолевать за ночь не менее 24 км. Подразделение получило название «Специальные ночные отряды», или SNS[36]33.
Библейским идеалом Уингейта был Гедеон. В Книге Судей говорится, что этот пророк и воин собрал отборную группу бойцов у источника Харод в Изреельской долине, чтобы сразиться с мадианитянами — жестоким «исмаилитским» племенем «сынов Востока». Гедеон разделил своих людей на три отряда; затрубив в шофары, они напали ночью на лагерь врага и рассеяли захватчиков.
Аналогичным образом Уингейт предложил создать отборную группу ночных бойцов и разделить ее на три отряда. Его план получить шофары не увенчался успехом (младшие офицеры были озадачены просьбой о «шоферах»); также ему не разрешили назвать подразделение «Силы Гедеона». Зато позволили разместить штаб у того же древнего источника. Там находился кибуц Эйн-Харод, и сапожники коммуны изготавливали из шин резиновые подошвы для бесшумного перемещения, а слесари оттачивали лезвия штыков до смертельной остроты34.
Хаим Штурман — мухтар Эйн-Харода (арабское слово мухтар использовали и арабы, и евреи) — произвел на Уингейта впечатление образцового кандидата в такой отряд. Тот прожил в Галилее уже много лет, был в хороших отношениях со своими арабскими соседями, которые называли его шейх аль-машаех — еврейский шейх шейхов. Он снискал их расположение спокойным достоинством и уважением, которое проявлял даже к самым ничтожным из них — без высокомерия, лести и скрытых намерений. С началом восстания и усилением разделения между евреями и арабами он забеспокоился, что утрачивает арабский язык, а по-английски говорит плохо. Уингейта это не волновало. По его словам, «молчание Штурмана лучше, чем разговоры других».
Поначалу Штурман относился к числу скептиков, которые опасались, что методы специальных ночных отрядов могут привести к многолетней вражде с арабами35. Однако сомнения развеялись, когда нестандартные методы Уингейта начали приносить неоспоримые результаты.
В одной из первых операций смешанный еврейско-британский отряд заметил приближающихся к нефтепроводу боевиков, позволил им продырявить трубу и начал стрелять при свете разгоревшегося огня; арабы понесли серьезные потери. В другом случае группа из 50 человек, носивших принятую в кибуцах одежду — голубые рубашки и шорты цвета хаки, прошла около 20 км по пересеченной местности и добралась до пограничной бедуинской деревни, которую считали ответственной за нападения на Ханиту. Они застали врасплох вооруженную банду, убили ее главаря и заставили местного мухтара направить поселенцам мирное послание. Генерал Хейнинг, главнокомандующий британскими войсками в Палестине, передал Уингейту, что он «очень впечатлен»36.
Амбиции воодушевленного Уингейта росли. В июле он нацелился на Дабурию, деревню у подножия горы Фавор, где, по его мнению, ночевали повстанцы. В этой крупнейшей операции SNS участвовали все три отряда: 30 британских солдат и 55 еврейских полицейских.
Три грузовика, ехавшие с выключенными фарами и без остановок, высадили отряды на разных концах деревни. Однако все сразу пошло наперекосяк. Группа, прибывшая с юга, заблудилась в темноте. Восточная группа подошла слишком рано, добралась до амбара на окраине деревни, вступила в перестрелку с боевиками и разбудила всех. С плоских глинобитных крыш полетели пули и гранаты, бойцы отряда ответили тем же. Повстанцы один за другим падали на землю, рухнул и один из помощников командира отряда, который в этом бою метал гранаты. Товарищи завернули его в белые покрывала, оставленные местными жителями, и сами укрылись ими от ночного холода. Уингейт вызвал машину и перенес в нее раненого, а затем собрал оставшихся солдат, чтобы преследовать повстанцев дальше, поднимаясь в гору37.
Дюжий ольстерец в хвосте колонны нес один из двух пулеметов Льюиса, имевшихся у отряда. Шедшие впереди люди Уингейта, закутанные в покрывала, выглядели силуэтами в развевающихся куфиях, и когда они поднялись на Фавор, пулеметчик открыл огонь. Пули, срикошетив от земли, пять раз поразили Уингейта в руки и ноги. Ранило еще двух британцев и одного еврея; последний получил тяжелое ранение в туловище и вскоре скончался38.
Уингейт расположился на полу амбара. Командир отряда Рекс Кинг-Кларк писал, что он выглядел «белым как простыня… сидел там, на сене, весь в крови, и спокойно отдавал приказы на английском и иврите». Он отказался от эвакуации и отправился искать отсутствовавших членов отряда. Снова собравшись в Эйн-Хароде, они «позавтракали рядом с мертвым евреем, лежавшим у стола, его ботинок торчал из-под покрывала». Раненый помощник умер через несколько дней.
«Довольно катастрофично», — заключил Кинг-Кларк39.
Новый пациент военного госпиталя в Сарафанде около Рамлы не походил на других. Спустя несколько дней после сражения Уингейт продиктовал отчет с перечислением достижений отрядов: пять крупных сражений с бандами численностью от 50 до 160 человек. По меньшей мере 60 повстанцев убито, вдвое больше ранено, 23 трупа доставлено в качестве подтверждения («Я не очень верю заявлениям, не подкрепленным такими доказательствами»)40.
Едва миновало две недели, как Уингейт покинул больницу. Он писал матери, что его ранения оказались неглубокими и что ему повезло избежать заражения: «Должно быть, у меня чистая кровь или что-то в этом роде». Он благодарил ее за молитвы, «которыми, как ты знаешь, я дорожу»41.
После возвращения Уингейта отряды добивались одного успеха за другим. Генерал Хейнинг восхищался тем, что ночные задания выполняются «великолепно», лидер SNS проявляет предприимчивость и мужество, его еврейские полицейские, превратившиеся в солдат, делают «отличную работу» и подразделение показывает, как много может означать «инициатива и изобретательность всех участников». По его рекомендации Уингейт получил орден «За выдающиеся заслуги» — вторую по значимости армейскую награду42.
В начале осени Уингейт тщательно спланировал рейд на Хирбет-Лид — деревню недалеко от Афулы в самом сердце Изреельской долины. После полуночи все силы SNS, разделенные на пять частей, взяли деревню в кольцо на расстоянии 800 м. Отряд Уингейта расположился среди бедуинских палаток рядом с деревней, и его бойцы пролежали на спине до рассвета. При первых лучах солнца грузовик кибуца высадил людей в голубых рубашках, которые носили сельскохозяйственные рабочие, — роль приманки исполняли бойцы SNS. Уловка сработала, и повстанцы вышли из укрытий43.
Затем Кинг-Кларк стал свидетелем необычного зрелища: «Какой-то араб на лошади, с развевающейся сзади куфией резко вылетел галопом и понесся прочь от нас по равнине». Примерно через 200 м его обстрелял пулемет отряда, расположившегося на востоке. «Араб резко поднял лошадь на дыбы, развернулся и галопом поскакал обратно к деревне, исчезнув из нашего поля зрения».
Преследуя его в деревне, бойцы заметили повстанца, пригнувшегося за низкой стеной. Кинг-Кларк повел штыком в сторону одного из евреев. «Я помню, как расширились его глаза, когда он указал на свой прикрепленный штык. Я энергично кивнул, он двинулся, а мы остались наблюдать». Через минуту он вернулся: «штык полностью в крови, глаза распахнулись от шока, вызванного тем, что он только что сделал»44.
Окруженные повстанцы, будучи в меньшинстве, метались от одного отряда к другому, тщетно пытаясь найти выход. Погибло четырнадцать человек; их тела собрали, как было принято у Уингейта. При осмотре в одном из них опознали Шейха Таху — заместителя командира вооруженной группы, в течение нескольких месяцев досаждавшей еврейским фермам. Он оказался тем самым всадником, которого они видели ранее.
Шейх носил форму палестинской полиции цвета хаки, черные сапоги с серебряными шпорами, имел украденную британскую винтовку и документы, раскрывающие передвижения Юсуфа Абу Дурры — командира, известного своей жестокостью к врагам, не в последнюю очередь к самим арабам. В кармане убитого лежал маленький рукописный Коран в кожаном переплете.
«Боюсь, он ему не особо помог», — заметил Кинг-Кларк, однако добавил, что тот был «доблестным врагом и прекрасным наездником». Командир другого отряда выразился жестче: повстанцы «выглядели великолепно — пристегнутые за спиной винтовки, развевающиеся плащи и скачущие лошади… было чертовски стыдно убивать их»45.
Эта операция стала безусловным успехом специальных ночных отрядов. На обратном пути Уингейт впервые разрешил им остановиться в Афуле и выпить с утра46.
Деятельность Уингейта демонстрировала британцам и самим сионистам, что в Палестине есть евреи, способные сражаться, если их обучить и дать им шанс. Он поднял первоначальные нерешительные наступательные операции «Хаганы » с участием «полевых отрядов» на новый уровень, причем с такой компетентностью и профессионализмом, каких она не смогла бы добиться иным путем47. «Хагана», которую британцы когда-то просто терпели, теперь обрела легитимность, а ее людей обучала сильнейшая держава мира. Успехи SNS стали несомненной вехой на начавшемся весной 1936 г. пути сионистов к созданию грозной и смертоносной военной силы.
Но на этом Уингейт не остановился. Он организовал первые курсы по обучению еврейского сержантского состава. Военное командование всецело одобрило «курсы "еврейских сержантов"», однако всю сотню кандидатов тщательно отобрала «Хагана». Уингейт не сомневался, что строит ту командную верхушку, которой предстоит руководить евреями в грядущих войнах: против Гитлера, арабов или даже самой британской армии48.
На второй день курсов Уингейта прервали посреди лекции: ворвавшийся в помещение человек сообщил, что машина руководителей «Хаганы », изучавшая долину Бейт-Шеан в поисках места для следующего объекта системы «стена и башня», наехала на мину. Погибли три человека, в том числе друг Уингейта Хаим Штурман49.
Уингейт замолчал, а затем приказал своим солдатам сесть в машины. В Бейсане, предполагаемом центре повстанцев, он велел согнать всех, у кого есть оружие, и стрелять в любого, кто попытается бежать. Цви Бреннер вспоминал, как они «начали избивать и топтать всех, кто попадался на пути. Уингейт утратил контроль над собой, он заходил в лавки и крушил все, что там было. Через час мы вернулись».
Бреннер отмечает, что в дальнейшем Уингейт сожалел о такой вспышке гнева; по некоторым свидетельствам, при этом погибли невинные люди. Впоследствии он прочитал своим людям типичную для него длинную лекцию о моральности и эффективности коллективного наказания. Уингейт верил, что коллективное воздаяние служит сдерживающим фактором для деревень, помогающих повстанцам, но при этом рассматривал всю арабскую нацию в Палестине как одну непокорную деревню. Это было «восстание миллиона человек, — писал он, — против нас все арабское население»50.
С военной точки зрения его достижения говорили сами за себя. За первые три месяца работы отрядов число подрывов трубопроводов сократилось на 50%, а во второй половине 1938 г. на долю SNS пришлась почти пятая часть всех убитых повстанцев и трофейного оружия. Это просто ошеломительные показатели для легковооруженного подразделения, действовавшего в условиях ограниченного пространства и времени, численность которого никогда не превышала 150 человек51.
Тем не менее были и явления, которые заслуживают порицания52. Бойцы отряда вспоминали, как однажды после диверсии на трубопроводе Уингейт приказал солдатам набить жителям деревни рты землей с нефтью; в другом случае заставил их бежать пять или десять километров. Штабной офицер рассказывал, что он приказал снести около семидесяти домов в деревне, где обстреляли солдат. Один из командиров отряда Уингейта застрелил араба на велосипеде и приказал казнить нескольких жителей деревни, которые не сдали винтовки. Убитый друг Уингейта Штурман возражал против таких карательных мер, считая их в равной степени аморальными и наносящими вред53.
«Странный». «Одиночка». «Гадкий». «Храбрый». «Эффективный». «Необыкновенный». «Гений». «Безжалостный». Такие слова раз за разом всплывают в свидетельствах тех, кто служил с Уингейтом или знал его54. Полдюжины сионистов и несколько армейских подчиненных сошлись на одном описании: «фанатик»55.
Три командира организованных им отрядов придерживались общего мнения: они не испытывали к этому человеку особой любви, но очень уважали его.
«Он был сумасшедшим во всех смыслах», — сказал один из них. Как-то на борту корабля организовали вечеринку для офицеров, и «он появился, как обычно, грязный, с мешком гранат через плечо».
«Боже милостивый!» — выдохнуло собравшееся начальство. Однако все мигом успокоились, когда человека узнали: «О, вы должны знать — это же Уингейт »56.
Он грыз луковицы как яблоки и принимал гостей в обнаженном виде, но за этими причудами скрывалась серьезность, которая была смертельной не только в переносном смысле. Бреннер утверждал, что никогда не видел, чтобы Уингейт смеялся. Как и Бен-Гурион — другой бесстрастный, лишенный чувства юмора человек с твердой позицией, — он сосредоточился на реализации еврейского национального проекта в его наиболее полном политическом и военном выражении.
Уингейт ясно выразил эти амбиции в приветственном обращении к курсам еврейских сержантов на решительном, но несовершенном иврите. С характерной прямотой он заявил то, что произносить вслух осмеливались немногие: «Мы закладываем здесь фундамент для армии Сиона»57.
12 сентября 1938 г. завершился ежегодный съезд Национал-социалистической немецкой рабочей партии (НСДАП) в Нюрнберге; на этот раз его темой стала «Великая Германия». Полгода назад немцы аннексировали Австрию, и Адольф Гитлер не переставал метать громы и молнии в сторону Судетской области — пограничной территории в Чехословакии, где проживало несколько миллионов этнических немцев. Он заявлял, что, по справедливости, они должны вернуться в рейх, и клялся, что Судетская область — его последняя территориальная цель в Европе.
«Возможно, бедные арабы Палестины безоружны, и за них некому заступиться, — сказал он почти миллионной толпе, — но ситуация с судетскими немцами иная»58.
Спустя день Чемберлен попросил Гитлера о встрече. На той же неделе они впервые встретились в баварской резиденции фюрера, а на следующей — в отеле под Бонном. С каждым днем нацистский лидер изображал все большую ярость по поводу якобы бедственного положения судетских немцев и с каждым днем увеличивал свои требования. 30 сентября Чемберлен, а также делегаты из Франции и фашистской Италии уступили Гитлеру Судетскую область, подписав соглашение в Фюрербау — мюнхенской резиденции вождя, выстроенной в неоклассическом стиле.
Гамбиту Чемберлена аплодировали в Великобритании и по всей Европе. Даже противники умиротворения держали язык за зубами или выжимали неохотные поздравления посреди всеобщего облегчения по поводу того, что удалось предотвратить войну. Дагдейл слышал от одного из членов кабинета, что сам Черчилль пожал Чемберлену руку возле палаты общин, заметив: «Ей-богу, вам повезло»59.
В Палестине на Мюнхенское соглашение реагировали по-разному. Сторонников муфтия капитуляция Лондона обрадовала; «Фаластин» усомнилась, что Гитлера хоть сколько-нибудь заботят права арабов. Многие евреи Палестины восприняли новость с облегчением, которое быстро сменилось дурными предчувствиями60.
Так же отреагировал и Бен-Гурион. Подкармливание нацистского тигра отсрочило мировую войну, и «нельзя не радоваться тому, что катастрофы» — шоа[37] — «удалось избежать». Однако в интересах целесообразности Британия и западные демократии пожертвовали чехами, маленьким и мужественным народом. Он беспокоился, что следующим будет ишув61.
Ирод Антипа, сын Ирода, реконструировавшего Второй храм, и назначенный Римом правитель Галилеи, построил новую столицу Тиверию (Тверию) на берегу Тивериадского озера в начале нашей эры. Он назвал ее в честь Тиберия — сурового римского императора, указы которого требовали изгонять евреев из вечного города за слишком рьяный прозелитизм — стремление обратить людей в свою веру. В течение следующего тысячелетия, когда Иерусалим был разорен, а в Земле обетованной оставалось ничтожно мало евреев, Тверия служила им политической и религиозной опорой. Именно в Тверии собирались старейшины Синедриона, здесь ученые написали большую часть Талмуда, здесь похоронены такие великие мудрецы, как Акива и Маймонид.
В 1740-х гг. в Табарии правил Захир аль-Умар, вождь местных бедуинов; фактически у него была арабская автономия в составе Османской империи. Он возвел великолепную Большую мечеть со стенами из черного базальта и белыми куполами, с арками в технике аблак — из чередующихся темных и светлых камней, — популярной в архитектуре Мамлюкского султаната. По экономическим соображениям он поощрял появление евреев. К концу XIX в. евреи — как мизрахим[38], так и ашкеназы, объединенные своей набожностью, — впервые со времен Античности вернули себе большинство в городе. В начале британского мандата на пост мэра был избран Заки Альхадиф — местный уроженец, свободно говоривший по-арабски. Арабская община поддержала эту кандидатуру, и он стал первым мэром-евреем в современной Палестине.
В 1938 г. в городе Альхадифа насчитывалось 10 000 человек: 6000 иудеев, несколько христиан, остальные в основном исповедовали ислам62. В роскошном отеле «Фейнгольд», расположенном в новом еврейском квартале Кирьят-Шмуэль на холме к северо-западу от Старого города, была расквартирована армейская рота.
День 2 октября — через два дня после Мюнхенского соглашения и за два дня до Йом киппура — выпал на воскресенье. Как бывало каждую неделю, солдаты заполнили кинотеатр отеля, а офицеры отправились в кафе на Галилейское море.
В 9 часов вечера три группы вооруженных людей двинулись по прибрежной дороге на юг, в сторону города. Свисток подал сигнал: две группы направились в Старый город, а третья — в Кирьят-Шмуэль63.
Арабский плакат, расклеенный по всей Палестине и соседним областям, повествовал о героической хронике «завоевания Тверии» боевиками. Триста вооруженных моджахедов перекрыли все дороги в город, перерезали линии связи и вошли в него с трех сторон. Они приветствовали черно-зелено-красный арабский флаг, поднятый во время Великого восстания против турок, воздали хвалу муфтию, покойному шейху Кассаму и арабам, депортированным на Сейшельские острова, после чего трижды провозгласили «Аллаху Акбар». Затем последовала доблестная битва, в ходе которой пули воинов «пробивали окна еврейских домов… Разобравшись с жителями, моджахеды подожгли магистратский суд и правительственное здание, а также еврейские магазины и сионистские торговые дома».
Без пояснений утверждалось, что погибло около 70 евреев64.
В реальности нападение имело гораздо меньшие масштабы. Участвовало около сотни бойцов, в Кирьят-Шмуэль вошло всего несколько десятков, вооруженных в основном кинжалами и спичками. Число жертв оказалось значительно меньше указанного.
Однако их смерть была более жестокой. Рахиль Мизрахи и ее пятерых детей изрезали ножами, а их дом подожгли. Тем же способом были убиты Иегошуа Бен-Арье с женой и двумя сыновьями, а также три дочери Леймера, находившиеся в их доме. Погибли Менахем «Макс» Котин из Нью-Йорка — ставший первой американской жертвой восстания — и его жена Маша. Нападавшие подожгли синагогу вместе со служителем. Арабы застрелили только четверых из семнадцати евреев, убитых в своих домах: остальных сожгли или зарезали. Среди них было десять детей65.
Верховный комиссар телеграфировал министру колоний ужасающие подробности «этой жестокой и отвратительной резни»66.
Все длилось около сорока минут. Некоторые свидетели утверждали, что нападавшие ворвались в ресторан и поужинали там; другие сообщали, что они танцевали на улице дабку67. Что не вызывает споров — так это системное планирование и проведение операции, а также практически полное отсутствие какого-либо британского или еврейского противодействия68. Предполагаемый командир, Абу Ибрахим аль-Кабир (Великий), даже входил в Центральный комитет национального джихада — орган повстанцев в Дамаске, где заправляли приверженцы муфтия69.
Для газеты The Palestine Post вывод был очевиден: если евреи окажутся меньшинством в арабском государстве, это обернется для них смертным приговором. «Отвратительный кошмар бойни в Тверии вновь дал евреям — как близким, так и далеким — мрачный урок, игнорировать который не может ни один здравомыслящий человек».
Три недели спустя, когда мэр Альхадиф выходил из своего бюро возле Большой мечети, три человека выстрелили ему в спину. Через несколько дней политик умер. Это убийство выглядело вторым «мрачным уроком»: в зарождающейся новой Палестине нет места для таких людей, как он — в равной степени еврея и араба. Одной нации суждено доминировать над другой — и вопрос лишь в том, какой именно70.
Власть повстанцев достигла апогея. Верховный комиссар Макмайкл писал, что 1938 год оказался «худшим годом в истории страны со времен войны», а предыдущий месяц — «во всех отношениях худшим с начала беспорядков». Палестину охватило «открытое восстание… национальное восстание, затрагивающее все классы арабского общества», а вооруженных бандитов уважали и боялись больше, чем правительство. Под контролем повстанцев находились Беэр-Шева, Газа и Иерихон, а Яффа превратилась в «очаг терроризма», где ситуация складывалась хуже, чем в любом другом городе. Боевики временно распоряжались даже в преимущественно христианском Вифлееме, свободно перемещаясь по нему и поджигая правительственные здания. Один из чиновников признал, что значительные районы страны теперь следует считать территорией повстанцев71.
Арабские вооруженные группы, взявшие в качестве подкрепления жителей деревень, 1938 г.
(Eltaher Collection){15}
«Муфтий улыбается» — гласил заголовок газеты Evening Standard рядом с фотографией сияющего священнослужителя. «Находясь в своем убежище в ливанской деревне, некоронованный король Палестины может считать себя самым успешным повстанцем против британской власти за столетие с лишним»72.
Новую реальность символизировала вездесущая куфия. Восстание постепенно уничтожило в среде арабов уважение к тарбушу. Носить его означало ассоциировать себя с владеющим землей (и часто продающим ее) городским истеблишментом, а не убивающими и умирающими бойцами, в подавляющем большинстве происходившими из крестьян. В течение одной недели в конце лета 1938 г. по приказу повстанцев практически все арабское мужское население — от продавцов газировки до судей Верховного суда — надело куфию, чтобы помочь им скрываться.
Халил Тотах, глава американской квакерской школы в Рамалле, сравнил этот клетчатый платок с фригийскими колпаками, которые французские аристократы вынужденно носили во время революции. В своем сообщении консулу США он отметил, что «повстанцы сделали грандиозный шаг в сторону демократии. Феллахи не скрывают своего восторга от того, что их "верхи" — эфенди — немного приопустились и походят на них»73.
Банды также заставили население прекратить все контакты с мандатными судами. Вместо этого они создали собственную систему правосудия с четырьмя уровнями судов — вплоть до кругов муфтия в Дамаске. Наказания варьировали от штрафов до ударов плетью, изгнания и даже смерти.
Повстанцы реквизировали принадлежности у жителей деревень и крали пишущие машинки из британских учреждений. Хейнинг сообщал, что в одном таком суде в Галилее имелись «флаг и документы и процесс велся с париком, надзирателями и свидетелями… Они вели постоянную и большей частью успешную пропаганду, демонстрируя, что их суды справедливее и прежде всего оперативнее королевских»74.
В одном случае вооруженные люди схватили на прибрежной дороге еврейского инженера Иегошуа Дафну, судили его и приговорили к смерти. Однако суд разрешил ему подать апелляцию и после нового процесса, длившегося пять дней, пощадил на том основании, что «многие заслуживающие доверия арабские свидетели дали показания в пользу обвиняемого, и с учетом того, что этот человек не признался в принадлежности к сионистской идее, к которой мы питаем отвращение и ненависть, а также с учетом того, что смертный приговор станет катастрофой для его семьи и маленьких детей».
Суд выдал взволнованному инженеру пять палестинских лир, одел его в арабскую одежду и вернул на место похищения, «чтобы общественность узнала, что арабы во всех своих деяниях поступают возвышенно».
Суды, как правило, подчинялись одному из нескольких руководителей повстанцев, претендовавших на роль «главнокомандующего» восстанием75. Особенно ожесточенно за эту роль соперничали два претендента.
Один — Абд аль-Рахим аль-Хадж Мухаммад. На протяжении всего восстания он в целом демонстрировал неподкупность, большей частью воздерживался от сведения счетов между арабами и не подчинялся приказам из лагеря муфтия, требовавшим грабежей и казней. Даже англичане с неохотой признавали его мужество: генерал Хейнинг назвал его «самым искренним патриотом» из лидеров повстанцев; официальная история палестинской полиции сочла его лучшим воином со времен Фавзи-бея: «глубоко религиозен… и всем сердцем предан арабскому делу»76.
Другой — Ареф Абд аль-Разик — происходил из той же части Палестины, но представлял собой совершенно иной пример. Преданный муфтию, он, по словам Хейнинга, был «главным агентом изгнанника в поддержании террористической хватки». Принудительные пожертвования от жителей деревень, как правило, шли в его карман, а внутренняя переписка показывает, что он приказывал подчиненным «расправляться с предателями, несогласными с нацией». Абд аль-Рахим резко высказывался по поводу неправедных методов Арефа и той опасности, которую они несли для Арабского восстания77.
В сентябре 1938 г. эти соперники и несколько других командиров встретились в Дейр-Хассане недалеко от Рамаллы с целью создать единый фронт. В результате появилось Бюро арабского восстания — объединенное военное командование под поочередным руководством этих двух претендентов; общий номинальный контроль принадлежал людям муфтия в Сирии78.
И все же повстанческие группы продолжали функционировать относительно автономно. При отсутствии строгой иерархии они действовали будто бы инстинктивно, всякий раз заполняя вакуум там, где британская армия оказывалась перегруженной или не имела достаточных ресурсов.
После удара по Тверии сотни повстанцев пробились к гордости Палестины — Старому городу Иерусалима. Они закрыли ворота, подожгли полицейский участок и вывесили арабский флаг над Дамасскими воротами. Пять дней Старый город находился под их контролем — самый грандиозный, самый символичный военный подвиг Великого восстания.
«Нет ничего более радостного для души и более дорогого для сердца, нежели вид вооруженных революционеров, борцов за свободу и добровольцев, с ликованием входящих в священную мечеть Аль-Акса, — писал один боец, служивший под командованием Кассама. — Занятие Иерусалима отозвалось глубоким и радостным эхом в арабских сообществах, которые возлагали такие огромные надежды на освобождение Палестины»79.
Британцы вели собственные приготовления. Подписание Мюнхенского соглашения и ослабление угрозы войны в Европе, хотя бы временное, высвободило военные силы, крайне необходимые для Палестины. Военное министерство отправило в страну две полные дивизии — до 30 000 человек. Вскоре первые подразделения прибыли в Хайфу и приступили непосредственно к работе80.
Последняя осада Иерусалима (история видела уже два десятка подобных событий) началась перед рассветом 19 октября. Британские войска расположились у башни Давида и в музее Рокфеллера. Два батальона, обутые для бесшумности в теннисные туфли, приготовились к бою за стенами. Один ворвался через Яффские ворота с запада, другой — через Сионские и Мусорные ворота с юга. Солдаты организовали кордон с севера на юг вдоль пересекающей Старый город улицы Аль-Вад (что означает «долина»), отрезав Мусульманский квартал от остальных. Прочесывая переулки квартала, они выставляли перед собой местных жителей в качестве живого щита, чтобы остановить стрелков. Повстанцы бежали за стены или на Храмовую гору: войска по-прежнему не отваживались там появляться или стрелять.
«Смерть на рассвете»: евреи, жертвы убийств в Иерусалиме; вероятно, 1938 г., из альбома палестинского полицейского
(NLI TMA 5589){16}
Все закончилось в считаные дни и со сравнительно небольшими потерями. Старый город утихомирился, томми — британские солдаты — раздали тысячи буханок хлеба.
Впервые британские батальоны обратили повстанцев в бегство. К концу месяца они восстановили контроль над Яффой: евреи вернулись туда впервые после событий Кровавого дня, произошедших два с половиной года назад. Генерал Хейнинг высоко оценил взятие этих городов, назвав многообещающим первым залпом в кампании по отвоеванию самой Палестины81.
Между тем в Вестминстере кабинет министров пришел к единому мнению. За всех высказался лорд Галифакс, министр иностранных дел: он отметил, что проблемы Палестины по своей сути носят политический, а не военный характер и грубая сила не сможет надолго их решить. По его словам, необходимо вести двойную политику: правительство должно предоставить вооруженным силам, только что получившим подкрепление, достаточную свободу действий для подавления восстания, и в то же время направить «все усилия на то, чтобы сохранять надежды на политическое умиротворение»82.
Прошло более года после того, как комиссия Пиля выдала свою рекомендацию по разделу. Ее преемница, комиссия Вудхеда, просидела в Палестине уже три месяца, опросив более пятидесяти свидетелей, британцев и евреев. Бесконечная череда лондонских комиссий вызывала недоумение как у арабов, так и у евреев — циники назвали ее Re-Peel[39]83.
Никто из арабов не выступал из-за бойкота, объявленного Мухаммадом Амином. Заместитель мэра Иерусалима Хасан Сидки Даджани, противник муфтия, собирался дать показания, но его нашли на железнодорожных путях за городом со сломанными руками и двумя пулевыми отверстиями во лбу84.
Члены комиссии работали в строгой секретности, хотя по мере приближения осени вновь поползли слухи, что они планируют радикально изменить схему раздела, а то и вовсе отказаться от нее, а также сократить или остановить еврейскую иммиграцию85.
«Представляется вероятным, что доклад Вудхеда положит конец планам раздела», — телеграфировал министр колоний в Палестину в середине октября. Как заявил кабинету канцлер казначейства, он нанесет «смертельный удар» по разделу; когда арабы ознакомятся с новой политикой, в страну, возможно, вернутся закон и порядок86.
Доклад ожидался со дня на день, но на геополитику Ближнего Востока повлиял новый фактор — Соединенные Штаты Америки.
Американский посол в Лондоне, бостонский финансист Джозеф Кеннеди — старший, жаловался, что Белый дом завален 65 000 телеграмм по поводу Палестины. По его словам, телеграфная компания Western Union ранее испытывала такую нагрузку всего один раз — по поводу назначения в Верховный суд США. Кеннеди, закоренелый юдофоб, ворчал по поводу антинацистского пыла, который поддерживают «евреи, заправляющие нашей прессой»87.
Коллега Кеннеди — британский посланник в Вашингтоне — подтвердил, что почти вся американская пресса выступает против закрытия Палестины. «Нью-йоркская пресса, как и следовало ожидать, сплошь проеврейская», и даже The New York Times — «принадлежащая евреям, но наиболее англофильская» — опубликовала материал против прекращения иммиграции. То же сделала и The Washington Post, которая, по его словам, также «принадлежит евреям».
В любом случае это настроение распространялось за пределы Атлантического побережья и еврейского сообщества. Посланник отмечал, что того же мнения придерживаются христианские круги, а либералы глубоко потрясены жестоким обращением с евреями при Гитлере. Телеграммы Рузвельту прислали двадцать губернаторов и сенаторов, шестьдесят членов конгресса, а также почтмейстер, шериф и сборщик налогов Хокинсвилла (штат Джорджия). Чтобы избежать трений с Вашингтоном, посол предложил отложить обнародование документа до промежуточных выборов 8 ноября88.
Так и сделали: доклад Вудхеда увидел свет 9 ноября 1938 г. в 16:00 по Гринвичу. Как и ожидалось, триста с лишним страниц представляли собой более сухой документ, нежели доклад Пиля, а цели выглядели менее амбициозными (или безрассудными — в зависимости от точки зрения). Как и предполагалось, выводы документа совпадали с устремлениями яростных противников раздела на Уайтхолл89.
Доклад включал три схемы. План А в целом следовал линии прежней комиссии, однако все четыре участника единогласно его отвергли. Чтобы он имел хоть какие-то шансы на реализацию, требовалось выполнить рекомендацию Пиля о перемещении населения, в частности из центра Галилеи. Годом ранее Лондон уже исключил возможность принудительных мер, а добровольное переселение новая комиссия сочла миражом, сухо отметив, что арабские крестьяне «глубоко привязаны к землям своих предков — как и крестьяне всего мира»90.
Согласно плану B еврейскому государству не доставались холмы на западе и в центре Галилеи, где преобладало арабское население. Однако эти территории не могли войти в арабское государство без угрозы для безопасности еврейского, поэтому они передавались под постоянный мандат. Этот план одобрил один из членов комиссии, однако его отклонили трое других, сочтя «принципиально неправильным», что почти 100 000 арабов лишаются независимости, чтобы обеспечить независимость евреев91.
Наконец, план С оставлял всю Галилею в мандатном управлении, а евреям доставалось крохотное прибрежное государство от Тель-Авива до Зихрон-Яакова и небольшой южный анклав вокруг Реховота — всего менее 800 км2. Остальная часть Палестины (кроме Иерусалима, его окрестностей и пустыни Негев, остававшихся подмандатными территориями) входила в новое арабское государство.
В личных бумагах Чарльза Тегарта, вызванного из Индии специалиста по безопасности, сохранился сардонический набросок его собственного «плана D»: доска с квадратиками, треугольниками и дугами; среди подписей значились: «Законодательный совет бедуинов», «Коммунистический союз» и «Заповедник (для бывших членов комиссий)». В центре побережья красовалась фраза: «Это место для рекламы»92.
План С — как лучший из предложенных ими вариантов — поддержали два члена комиссии, включая самого Вудхеда. Третий член комиссии счел все три плана настолько неудачными, что не согласился ни с одним. Однако даже эта поддержка оказалась скорее формальной: участники признали, что количество изъянов в плане столь велико, что они не могут добросовестно его рекомендовать. У них «нет выхода, кроме как сообщить, что мы не можем рекомендовать границы… которые обеспечат разумную перспективу для создания самостоятельных арабского и еврейского государств»93.
По заявлению правительства Чемберлена, комиссия убедила его в том, что политические, административные и финансовые трудности, связанные с разделом, настолько колоссальны, что их невозможно преодолеть.
Оно отметило: «Очевидно, что самым надежным фундаментом для мира и прогресса в Палестине было бы взаимопонимание между арабами и евреями» — и пригласило представителей палестинских арабов, соседних государств и Еврейского агентства на конференцию в Лондоне, посвященную будущей политике, «включая вопрос об иммиграции». При этом власти оставляли за собой право запретить въезд в страну любым лидерам, «ответственным за кампанию убийств и насилия», — явный выпад в сторону муфтия94.
Упоминание иммиграции добавили в последний момент. За несколько дней до публикации доклада верховный комиссар Палестины телеграфировал министру колоний Макдональду, что именно в иммиграции «вся суть дела, все остальное второстепенно». Почти одновременно британский посол в Каире сообщил свое личное мнение, подчеркнув, что никакая разумная политика невозможна, «пока продолжается иммиграция… Декларация Бальфура уже реализована надлежащим образом. Мы обещали евреям национальный очаг, а не национальное убежище»95.
Разворот оказался резким. Всего несколькими неделями ранее Макдональд уверял арабских лидеров, что евреи никогда не согласятся на статус постоянного меньшинства и что не может быть и речи о прекращении иммиграции. Вейцман сказал, что министр колоний заверил его: слухи об отказе от обещаний декларации — это «чепуха»96.
Re-Peel все больше походил на Repeal, и многие арабы испытывали облегчение. Их земля останется в целости и сохранности, и ни одна ее часть не попадет под власть евреев. Более того, предложенный лондонский круглый стол стал бы первым случаем официального признания арабских государств в качестве полноправных переговорщиков по Палестине. Несмотря на разочарование арабов из-за продолжения иммиграции, конференция по крайней мере выносила этот вопрос на повестку дня. Многие полагали, что такие успехи оправдывают арабское восстание и его жертвы97.
Муфтий возражал. Его Верховный арабский комитет одобрил вывод о нереальности раздела, но выразил сожаление, что имперским планировщикам потребовалось так много времени, чтобы осознать истину, которая была «очевидна с самого первого дня».
В своем заявлении комитет утверждал: «Все вещи, основанные на неправоте, неправильны; и любую будущую программу, направленную на выгоду евреев за счет арабов, постигнет та же участь». ВАК не признавал правомерность британских обязательств перед евреями, поскольку они базируются на «силе и зле». Арабы — «единственные хозяева своей страны», а притязания евреев «основаны на мечтах и не подкреплены ничем, кроме британских штыков».
Что касается лондонской встречи, то арабы «не могут считать евреев стороной в этом деле и не намерены вступать с ними в обсуждение». Верховный арабский комитет задавался вопросом, кого из палестинских арабов могут пригласить британские власти, если не ВАК — единственную силу, пользующуюся «полным доверием арабского народа», представлять который не может «никто другой»98. Официальные лица в частном порядке признавали, что второе утверждение — неоспоримая истина: никто в арабской Палестине не дерзнул бы вызваться без одобрения муфтия. Вопрос лишь в том, в какой степени этот отказ проистекал от страха перед этим человеком, а в какой — из расположения к нему99.
Доктор Халиди признавался в дневнике, что был «в ярости» от того, что Мухаммад Амин говорит от имени членов ВАК, пока они чахнут в своем адском Эдеме. Муфтий «снова заводит ту же самую старую пластинку… Словно он победил и диктует условия побежденному врагу, тогда как на самом деле Палестину наводняют и разрушают десятки британских батальонов, которые арестовывают, вешают, разыскивают и сносят дома, и страна катится в пропасть»100.
Однако больше всего доклад комиссии Вудхеда возмутил сионистов. «Серьезный удар, колоссальная помощь арабам», — сожалела Баффи Дагдейл. «Неприкрытый цинизм», — сокрушался Вейцман. Еврейское агентство заявило, что этот документ ни в коем случае не может служить основой для переговоров; газета The Palestine Post презрительно назвала предлагаемое карликовое государство «концентрационным лагерем»101.
Через тридцать минут после публикации доклада в Париже умер немецкий дипломат, в которого несколькими днями ранее стрелял еврейский подросток. Спустя несколько часов нацистские штурмовики и гитлерюгенд по всему рейху громили, грабили и сжигали имущество евреев. Более 1400 синагог было повреждены, 250 полностью уничтожено; та же судьба постигла 7000 предприятий. В рамках первой акции нацистов по массовому интернированию в Дахау, Заксенхаузен и Бухенвальд отправились 30 000 евреев. Около ста человек погибли; еще сотни умерли позже от ран или покончили с собой.
Нацисты назвали этот погром спонтанной народной вспышкой и эвфемистически окрестили его Kristallnacht — Хрустальная ночь. Они возложили вину на самих евреев и заставили оплачивать ущерб, оштрафовав их на миллиард рейхсмарок102.
Несмотря на то что Бен-Гурион вел свой дневник с маниакальным упорством, он ничего не писал в нем двенадцать дней. Наконец он пришел в себя и созвал коллег. По его словам, евреи стоят перед войной, какой не было со времен их восстания против Рима. Он как никогда убежден, что народ Израиля больше не может существовать без Земли Израиля или вне ее границ. Единственный возможный ответ — массовая иммиграция, законная или нет.
«Ноябрь 1938 г. знаменует собой новую эру, возможно, небывалую эпоху в истории мучений нашего народа. Это не просто организованное уничтожение — методичное физическое устранение, сопровождаемое садистскими издевательствами над сообществом в 600 000 евреев, — это сигнал к истреблению еврейского народа во всем мире. Надеюсь, что я ошибаюсь. Но боюсь, что это только начало»103.