Минуло три четверти столетия, а чудовищность преступлений, совершенных нацистской Германией и ее пособниками, по-прежнему не поддается пониманию. Целые семьи и даже целые городки расстреливали из пулеметов у выкопанных ям, травили газом и сжигали в рамках системы убийств в промышленных масштабах, сочетавшей поразительную жестокость с беспрецедентной эффективностью. В Венгрии, Чехословакии, Литве и Латвии выжило лишь трое из десяти евреев. В Германии — двое из десяти. В Польше с ее крупнейшим в Европе еврейским сообществом к концу войны в живых остался лишь каждый десятый1.
Затронуло это и практически всех евреев Палестины. Жену и сына Исраэля Хазана — того самого торговца домашней птицей, убийство которого инициировало Арабское восстание, — отравили газом в Освенциме вместе с 95% евреев Салоник. Мать повешенного Шломо Бен-Йосефа была среди 25 000 евреев Луцка, казненных в лесу за городом2. Ури Цви Гринберг, поэт-боевик, никогда больше не увидел ни родителей, ни братьев, ни сестер; лишился родных и Менахем Бегин, который прибыл в военную Палестину в форме польской армии, но вскоре возглавил «Иргун».
Семья Давида Бен-Гуриона в основном уцелела — за эти годы политик успел перевезти в Палестину большую часть своей родни. Единственной его близкой родственницей, попавшей под колесницу нацизма, оказалась любимая племянница Шейнделе.
Однако он так и не смог простить британцам отказ от сионизма и Белую книгу, которая практически заперла ворота Палестины на шесть черных лет войны. Он заявлял, что если бы власти приняли план раздела, предложенный комиссией Пиля в 1937 г., то «не исчезли бы шесть миллионов евреев Европы. Большинство из них оказались бы в Палестине и выжили».
Это убийственное обвинение, но в конечном счете оно неубедительно. Палестина конца 1930-х — начала 1940-х гг. не могла принять сразу миллионы иммигрантов — тем более тот клочок территории, который сионистам предлагал Пиль. Как бы то ни было, но утверждение Голды Меир, что можно было спасти «сотни тысяч евреев — а вероятно, и намного больше», опровергнуть гораздо сложнее3.
Артур Кёстлер, плодовитый и эксцентричный британский писатель еврейского происхождения, родившийся в Венгрии, прежде всего известен своим великим романом о тоталитаризме «Слепящая тьма»[47]. Но еще он провел несколько межвоенных лет в Палестине и написал ныне забытое произведение «Воры в ночи»[48], действие которого разворачивается во время Великого восстания.
В другой своей книге, пронзительной хронике мандата, он признает «неоспоримую вину Британии в том, что она закрыла евреям путь в Палестину», но основной причиной называет «недостаток воображения — неспособность британского ума понять, что ужасающие угрозы Гитлера в адрес евреев произносились всерьез. Страх перед надвигающейся резней был списан на еврейскую истерию».
Не оправдывая Британию, Кёстлер в то же время рассматривает это решение в существовавшем контексте. На фоне других великих держав — безумной Германии, сотрудничавшего с ней Советского Союза, отстранившейся от европейских проблем Америки — Белая книга выглядит скорее «грехом бездействия, нежели расчета». Писатель заключает, что подобную политику «нельзя измерять абсолютными этическими стандартами; ее нужно оценивать на фоне нравственной ущербности Европы того времени»4.
К анализу Кёстлера следует также добавить определенный скрытый антисемитизм, присущий британскому чиновничеству. Вот необычно откровенное, однако в целом вполне типичное мнение: верховный комиссар Палестины Макмайкл пишет в министерство колоний в начале войны.
Евреи, как мне кажется, совершают принципиальную ошибку, пытаясь со всей сопутствующей оскорбительностью, которая заставляла другие народы периодически устраивать им погромы на протяжении истории, утвердить свой статус государственности и конкретизировать свои территориальные претензии, не считаясь с правами других людей. Ситуация значительно облегчится, если и когда после войны удастся найти альтернативный дом для тех, кто не захочет остаться в Палестине упакованными, как сардины5.
В своих неопубликованных мемуарах Малкольм Макдональд утверждал, что составлял некоторые части Белой книги со слезами на глазах. И все же, отмечал он, британцы «не имели права идти на поводу у эмоций», они должны были действовать исходя из «абсолютного, несентиментального и, как сказали бы некоторые, даже циничного реализма».
По его словам, выслушав лучшие советы, особенно от министерства иностранных дел и военачальников, он пришел к выводу, что Британия просто не может рисковать, настраивая против себя арабский (а потенциально и мусульманский) мир накануне войны:
В конце концов, они были специалистами. И кто я был такой в 37 лет, чтобы говорить им, что они ошибаются, пусть даже я и занимал пост министра колоний? Единственное, за что я себя осуждаю, — возможно, мне следовало бы придерживаться более высокой квоты для еврейской иммиграции. Иногда меня мучила совесть. Но, честно говоря, я сделал все, что мог… Если бы Британия проиграла, а Гитлер победил, не было бы никакого национального очага. Евреев бы убили или изгнали из Палестины, как и 2000 лет назад.
По словам Макдональда, где-то в глубине сознания у него теплилась мысль, что если Британия выиграет войну, то он «сможет предложить сионистам более выгодную сделку. Это означало бы отказ от Белой книги; да, очередное изменение политики, но в этом нет ничего нового, не так ли?»
«Если смотреть с точки зрения сионистов, они были правы, выступая против меня, однако я не еврей и не сионист, так что в первую очередь должен думать о Британии и демократии в целом, — заметил он. — Я не говорю, что Белая книга права. Я лишь объясняю причины ее появления, и будь я проклят, если вижу, что можно было сделать еще»6.
Историческая литература о холокосте огромна. Литература о военном периоде жизни Мухаммада Амина аль-Хусейни не столь обширна, но все же эта тема хорошо изучена.
Бежав из Ливана в женской одежде, муфтий нашел убежище в Ираке, где поддержал переворот в пользу стран «оси», а затем снова ускользнул из британских лап (за его убийство выступал Черчилль — теперь уже премьер-министр). Оттуда Амин перебрался в Италию к Муссолини и, наконец, в Третий рейх7.
В Берлине он встретился с Гитлером, который заверил его, что после завоевания Европы целью Германии на Ближнем Востоке станет «исключительно уничтожение еврейского элемента, проживающего в арабских странах под защитой британской власти».
Он познакомился с Генрихом Гиммлером, вторым нацистом после фюрера. «Гиммлер имел огромное влияние в Германии, — писал позже Мухаммад Амин в арабских мемуарах, — как рейхсминистр внутренних дел, рейхсфюрер знаменитых войск СС, глава управления имперской безопасности и гестапо… Я неоднократно встречался с Гиммлером, и мне нравились его ум, изобретательность и знания».
Муфтий упорно добивался того, чтобы еврейские беженцы не могли добраться до Палестины. Летом 1943 г. он призвал Венгрию отправить своих евреев туда, где они будут оставаться «под активным контролем, например в Польшу, чтобы тем самым защитить себя от этой угрозы». Вскоре он узнал — из слов самого Гиммлера, как прямо указано в его мемуарах, — что нацисты уже убили три миллиона евреев8.
Мухаммад Амин был полезен нацистам в первую очередь как пропагандист и вербовщик в арабских и исламских странах. Он помог Гиммлеру завербовать две дивизии боснийских мусульман для Ваффен СС и регулярно выступал в нацистских радиопередачах на арабском языке.
«Если, к несчастью, Англия одержит победу, евреи обретут господство над миром, — говорилось в одной из типичных передач. — Если, не дай бог, победят Америка и ее союзники… арабы никогда больше не поднимутся»9.
В другом выступлении он предупреждал, что «в силу характера евреи не способны сохранять верность кому-либо или смешиваться с любой другой нацией; они живут как паразиты среди народов, сосут их кровь, крадут их имущество, извращают их мораль и при этом требуют тех же прав, которыми пользуются местные жители». По его словам, мусульмане должны поставить цель — изгнать всех евреев из арабских и мусульманских стран; это единственный путь к спасению, и сам Пророк подавал такой пример.
«Антисемитизм муфтия и его сотрудничество с нацистами не подлежат никакому сомнению», — утверждает ливанский ученый Жильбер Ашкар в своей книге «Арабы и холокост» (The Arabs and the Holocaust).
При этом в мемуарах Мухаммад Амин пытался показать, что сотрудничество направлялось не против евреев, а исключительно против сионизма: «В Германии я старался оказать посильную скромную помощь нашему палестинскому делу… потому что был уверен, как уверен и сейчас, что если бы Германия и страны "оси" победили, то от сионистов в Палестине и арабских землях не осталось бы и следа»10.
В середине войны в Иерусалиме внезапно умер Джордж Антониус; ему было всего пятьдесят. По словам его бывшего работодателя из США, в последние месяцы жизни он был «растерян и болен»: потерял работу и получил документы о разводе от жившей отдельно жены. Несмотря на успех его книги, после смерти не осталось ни завещания, ни имущества — ничего, что он мог бы оставить своей маленькой дочери.
«Антониус умер в тот момент, когда он был больше всего нужен, — писал историк Альберт Хоурани, — в тот момент, к которому его готовила вся жизнь».
Его похоронили на православном кладбище на горе Сион. На надгробном камне выбита строка из старого арабского стихотворения, взятая с титульного листа книги «Арабское пробуждение»: «Встаньте, арабы, и пробудитесь!»
Эпиграф стал эпитафией.
Одним из тех, кто нес гроб, был Муса Алами. Он утешал себя тем, что книга друга переживет автора и останется непреходящим вкладом в борьбу за арабскую Палестину. Когда замолк Антониус, именно Алами стал главным английским голосом в этой борьбе, вступившей в наиболее критический период.
Он понимал, что война изменила все. Раскрывшиеся подробности о размахе нацистских зверств усилили международную — и, что крайне важно, американскую — поддержку сионизма, одновременно сделав Амина дипломатическим парией. Вскоре после войны Алами сказал одному британскому чиновнику, что Лондон «вероятно, совершил ошибку, не вытолкав его [муфтия] совсем»11.
И все же правильно это или нет, но для большей части арабской общественности Палестины именно муфтий оставался главным воплощением их национального движения. Алами никогда не осмеливался публично говорить о своем глубоком разочаровании в этом человеке — то ли из национальной солидарности, то ли из страха за свою жизнь12.
«Где та Белая книга? — вздыхал Алами после окончания войны. — Смеем ли мы мечтать о ее возвращении?»13
В послевоенные годы он был очень занят: в 1945 г. его назначили палестинским делегатом в созданной Лиге арабских государств. Болезненно осознавая неумение арабов поддерживать связи с общественностью, он возглавил бюро публичной дипломатии Лиги в Лондоне, а также в Вашингтоне и Нью-Йорке. Этот город недавно стал местом штаб-квартиры новорожденной Организации Объединенных Наций.
Он убедил Лигу арабских государств учредить фонд для развития земледелия, повышения грамотности, улучшения гигиены и медицины в деревнях Палестины, а также для поддержки крестьян, чтобы они от отчаяния не продавали свою землю евреям. Образцом для этой инициативы послужил Еврейский национальный фонд: Алами был практически единственным представителем палестино-арабской элиты, готовым учиться на очевидных успехах сионистского противника. Впрочем, несмотря на высокие цели фонда, деньги поступали медленно: лишь Ирак выполнил свое обязательство в размере 250 000 фунтов стерлингов14.
Измученная войной Британия теряла власть в Палестине. Еще до перемирия реализовался наихудший ожидаемый сценарий, связанный с Белой книгой: арабское восстание в Палестине сменилось еврейским. Новый мятеж возглавили сначала «Иргун» и отколовшаяся от него организация «Борцы за свободу Израиля» (Лохамей Херут Исраэль, сокращенно «Лéхи»), а после заключения мира к ним присоединилась «Хагана». Последняя организация тесно сотрудничала с Британией во время войны, но сейчас возмутилась тем, что Палестина по-прежнему в целом закрыта, хотя выжившие томятся в лагерях для перемещенных лиц, а к власти в Лондоне вернулась Лейбористская партия, открыто поддерживающая сионизм.
Когда новый президент США Гарри Трумэн предложил Великобритании впустить в Палестину 100 000 выживших, Британия попросила Америку помочь нести тот непосильно тяжелый крест, которым стала Святая земля. В результате появился Англо-американский комитет по вопросу о Палестине, отразивший растущую роль Вашингтона в палестинском вопросе.
Доклад этого комитета, в котором рекомендовалось выделить еврейский и арабский регионы под дальнейшей британской опекой, в итоге отвергли обе воюющие стороны, и разозленная Британия передала все это кровавое дело в ООН.
«Отвратительное руководство Хусейни привело к накоплению поражений, — пишет Ашкар о муфтии, — и если палестинцы хотели избежать катастрофы, Накбы, то открытым оставался единственный путь — раз и навсегда избавиться от политического влияния этой сомнительной личности… По этому пути не пошли»15.
Весной 1947 г. ООН создала Специальный комитет по Палестине. По настоянию муфтия палестинские арабы в очередной раз устроили бойкот. Алами в неофициальном выступлении предупредил, что любые территориальные уступки сионизму ввергнут регион в войну: «Явная несправедливость не становится справедливой только потому, что Организация Объединенных Наций по собственным соображениям решит ее поддержать»16.
В сентябре комитет советовал раздел, воплотивший в себе дух и главную рекомендацию плана Пиля десятилетней давности, однако с некоторыми территориальными и иными изменениями17.
29 ноября Генеральная Ассамблея ООН одобрила эту схему.
На следующий день началась настоящая арабо-еврейская гражданская война. Фавзи-бей, герой Великого восстания, вновь объявился в Самарии и Галилее и возглавил ополчение, и в первые месяцы инициатива принадлежала арабам. Однако в апреле 1948 г., когда близился объявленный срок вывода британских войск, «Хагана» перешла в наступление. В течение нескольких недель один за другим пали крупные города с арабским или смешанным населением — Тверия, Хайфа, Яффа, Цфат, Бейсан. Гражданская война в Палестине подошла к резкому завершению, и победителями в ней оказались евреи.
14 мая, за несколько часов до истечения срока действия мандата, Бен-Гурион объявил о создании государства Израиль.
На следующее утро в страну вторглись армии Трансиордании, Египта, Сирии и Ливана; за ними последовали отряды из Ирака и Саудовской Аравии. Палестинцы потерпели неудачу, и теперь арабские государства пытались в какой-то степени восстановить арабскую честь, а если получится, прихватить себе части Палестины.
Эта вторая фаза войны, где столкнулись Израиль и арабские государства, началась с ожесточенных сражений и тяжелых потерь с обеих сторон. Однако к моменту первого перемирия, заключенного при посредничестве ООН через месяц после начала боевых действий, новое еврейское государство справилось с четырехсторонней атакой, стабилизировало свое поначалу шаткое положение, значительно усилилось и увеличило количество оружия. Когда летом того же года боевые действия возобновились, израильтяне доминировали. Война с арабскими армиями растянулась на весь следующий год, но Израиль неизменно сохранял инициативу, захватывая земли далеко за пределами границ, утвержденных ООН.
О войне 1947–1949 гг., триумфе еврейского Израиля, разгроме и рассеянии большей части арабской Палестины написаны целые библиотеки. Детали этого противостояния — прежде всего причины исхода беженцев, число которых достигало 700 000 человек, — вызывают жаркие споры и в целом выходят за рамки этой книги18.
Здесь существенно (хотя обычно упускается из виду) то, что палестинские арабы фактически проиграли эту войну, а вместе с ней и большую часть страны, еще десятью годами ранее.
Великое восстание, случившееся до Второй мировой войны, привело к тому, что в решающий поединок с сионизмом после заключения мира арабы Палестины вступили со смертельной раной. Десятки тысяч погибли, находились в тюрьмах или в изгнании. Политическая, деловая и земельная элита оказалась серьезно расколота; междоусобная вражда раздирала практически все города и деревни. Экономика лежала в руинах, но еще хуже то, что оказался подорван национальный дух.
«Разительный контраст с сионистским обществом, — пишет израильский историк Бенни Моррис. — Ни один национальный коллектив не был более мотивирован и уверен в собственных силах… Ишув, вероятно, представлял собой одно из наиболее политически сознательных, целеустремленных и хорошо организованных сообществ в мире».
Несмотря на кровавую цену восстания, евреи умело обратили его себе на пользу. За три года они не забросили ни одного поселения; напротив, в рамках кампании «стена и башня» в ключевых стратегических точках появилось около шестидесяти новых. Экономический бойкот со стороны арабов непосредственно содействовал достижению цели Бен-Гуриона — созданию собственных самодостаточных еврейских сельскохозяйственных и промышленных секторов. У сионистов появилась металлургическая и оружейная промышленность, производившая мины и гранаты, а затем перешедшая на минометы и бомбы19.
«Хагану » активно обучала и вооружала лучшая армия мира. Уингейт не дожил до создания сил обороны еврейского государства, о которых мечтал, — его короткая жизнь оборвалась в 1944 г. в авиакатастрофе в бирманских джунглях[49], однако он воспитал руководящие кадры Армии обороны Израиля, включая Моше Даяна и Игаля Алона20.
У евреев, возможно, самым значительным изменением стало психологическое: они выжили, выдержав мощные продолжительные атаки. Одна книга о мышлении сионистских лидеров той эпохи удачно названа «Отказ от иллюзий» (Abandonment of Illusions). Вера в то, что материальные выгоды, получаемые арабами, обеспечат их согласие, теперь выглядела наивной и, что еще хуже, опасной. Поэтому к концу восстания и началу мировой войны большая часть еврейского населения Палестины смирилась с тем фактом, что судьба страны в итоге будет определяться и поддерживаться силовыми методами21.
«К 1939 г. ишув обрел демографическую мощь, контроль над стратегическими участками территории и вооружение, создал военную организацию, которая стала отправной точкой для захвата страны менее чем через десять лет», — пишет палестино-американский историк Рашид Халиди.
Халиди утверждает, что палестинская катастрофа 1947–1949 гг. обусловлена целым рядом предшествующих неудач: «глубокий раскол в руководстве, крайне ограниченные финансы, отсутствие единых вооруженных сил, централизованных административных органов, надежных союзников. Арабам Палестины противостояло еврейское общество — пусть и небольшое по сравнению с арабским, но политически единое, обладающее централизованными институтами будущего государства, умелым руководством и чрезвычайно высокой мотивацией».
Он считает, что Накба — «катастрофа» военного разгрома палестинцев, потерь территории и рассеяния — была практически предрешена. Ужасные события, увенчавшие 1948 г., — «не более чем постлюдия, трагический эпилог к сокрушительному поражению 1936–39 гг.»22.
Война в Палестине застала Мусу Алами в его зимнем доме в Иерихоне. Вскоре после перемирия, в середине 1949 г., он опубликовал короткое мрачное эссе на арабском, а затем на английском языке. «Палестинский урок» — одна из первых работ об этой войне, и даже спустя десятилетия остается уникальным среди арабских описаний — из-за откровенности и самокритичности при рассмотрении причин поражения23.
«Арабы столкнулись с вызовом, первым после своего освобождения от иностранного господства, и не справились с ним, — писал автор. — В ходе этой борьбы у нас имелась возможность полностью покончить с сионизмом и его опасностями, но мы ею не воспользовались».
Он отмечал, что евреи отличались высокой организацией и целиком фокусировались на успехе. Арабы «думали, что победу обеспечат крики», и полагались на спонтанную партизанскую войну, характерную для предыдущего восстания.
«Самой большой политической неудачей оказалась наша неспособность достичь какого-то реального единства между собой перед лицом объединенного врага — в самый критический момент, в ходе исторической и решающей борьбы, когда перед нами маячила катастрофа».
Его глубоко огорчала судьба беженцев : «Даже если в итоге палестинцы покинули собственную страну, это произошло не из трусости, а по той причине, что они потеряли всякое доверие к существующей системе обороны… Кроме того, перед ними витал жестокий призрак Дейр-Ясина».
Когда «Иргун» и «Лехи» при поддержке «Хаганы» захватили эту деревню под Иерусалимом в апреле 1948 г., погибло как минимум сто человек. О доле погибших мирных жителей спорят до сих пор, однако мало кто отрицает, что нападавшие намеренно убили значительное количество гражданских лиц, включая женщин и детей. Дейр-Ясин помог превратить умеренную струйку беженцев в стремительный поток24.
Не избежали порицания и арабские соседи Палестины: «Позор, что арабские правительства не позволяют арабским беженцам работать в своих странах, закрывают перед ними двери и держат их в лагерях».
При этом Алами считал поражение симптомом более глубоких недостатков. «Палестинский урок» завершался призывом к «полной модернизации всех аспектов арабской жизни и мысли» — политической, экономической, научной и социальной. Первые необходимые шаги — свобода слова, система социальной защиты и равноправие женщин.
Я верю в арабский народ и его великие возможности. Эта катастрофа потрясла нас до основ, нанесла нам глубокие раны и распахнула дверь, ведущую к большой опасности. Если это потрясение разбудит нас, объединит и подтолкнет к новой жизни, из которой мы сможем черпать силы, то рана затянется, опасность исчезнет, а Палестина возродится. И несчастья станут благословением.
Но если нет, то горе в результате25.
Алами лишился почти всего. Большая часть его собственности теперь находилась в Израиле, а Иерихон располагался в той области Палестины, на которую претендовала Трансиордания (вскоре переименованная в Иорданию), та территория получила название Западный берег. Жена Саадия сбежала с его более молодым личным помощником Васфи ат-Теллем, впоследствии ставшим премьер-министром Иордании. Детей у него не было26.
Он искал способы помочь беженцам. Как и они, Алами верил, что изгнание недолговечно: вернулись ведь те десятки тысяч людей, которые покинули Палестину во время Великого восстания. Тем не менее он чувствовал, что сейчас этим беженцам нужно найти какое-то практическое занятие. Томиться в бесплодном негодовании — путь в никуда.
Он предусмотрительно припрятал средства, выделенные Ираком для мертворожденной сельскохозяйственной инициативы Лиги арабских государств. Теперь Алами убедил власти в Аммане разрешить ему копать колодцы в засушливых пустошах между Иерихоном и Иорданом.
«Я носил большую соломенную шляпу, изготовленную одним из беженцев, — говорил Алами. — Беженцы, направлявшиеся в лагеря и возвращавшиеся из них, рассказывали историю о сумасшедшем, который упорно копает в пустыне, и смеялись, потому что он платил им за работу хорошие деньги… Уверен, они все надо мной смеялись».
Вопреки прогнозам, вода нашлась, хотя и глубоко под землей. Постепенно возникла ферма под названием «Арабское общество развития», где поначалу выращивали овощи, фрукты и зерно, а затем завели птицу и скот.
Помимо фермы, Алами построил небольшой приют для детей, родители которых погибли в Палестине. Спрос намного превышал предложение: сначала он взял 18 мальчиков, потом их количество выросло до 50, затем до 100 и, наконец, до 160. Самый невероятный исход жестокой и дорогостоящей войны — человек без детей воспитывал детей без родителей, выращивая еду на земле без воды.
За первые два десятилетия через ферму человека, которого сироты называли дядей Мусой, прошло более 600 воспитанников; они получили социальные, сельскохозяйственные и профессиональные навыки, которые превратили их из недоедающих, потерянных и удрученных изгоев в людей, приносивших пользу своему обществу. При помощи грантов благотворительного Фонда Форда был подписан договор на поставку свежих продуктов для ARAMCO — аравийско-американской нефтяной компании, работавшей в соседней Саудовской Аравии. Никогда — ни раньше, ни позже — палестинская трагедия не рождала столь поучительной истории.
«Он часто болел, — пишет биограф Алами, — но его мозг постоянно трудился над большими и малыми вопросами, над амбициозными планами расширения или развития, над мельчайшими деталями хозяйства или благополучия мальчиков». Эта ферма и сироты стали смыслом его жизни. Он потерял почти все, но чувствовал себя более состоявшимся, чем когда-либо.
В июне 1967 г. на Западный берег вернулись танки. На третий день Шестидневной войны бронетанковые подразделения израильской армии (ЦАХАЛ) прокатились по ферме, уничтожив посевы и десятки колодцев. Люцерна засыхала под летним солнцем. Голодные коровы не давали молока, погибло 20 000 кур27.
Давида Бен-Гуриона — бывшего премьер-министра, которому уже перевалило за восемьдесят, — завалили поздравительными телеграммами из-за рубежа: Израиль с поразительной быстротой не только вновь одержал победу над собравшимися арабскими армиями, но и захватил Западный берег реки Иордан, Голанские высоты Сирии, сектор Газа и Синайский полуостров. Однако Бен-Гурион думал о другом. Он был убежден, что новые территории — это небывалый козырь, необходимый его стране для достижения прочного мира. Нельзя было терять время.
«Телефонный звонок раздался, когда я находился в лондонском отеле: "Вызывает Тель-Авив". Это был господин Бен-Гурион», — вспоминал Алами в записанном интервью, вероятно единственном в его жизни.
«Я знаю господина Бен-Гуриона более 40 лет. Раньше я виделся с ним почти ежедневно и очень ценил за откровенность. Его откровенность иногда пугала, когда он высказывал свои взгляды на судьбу и будущее арабов. Но хотя мы и не соглашались, мы всегда стремились найти общий язык»28.
Однако на этот раз связь оказалась плохой. Бен-Гурион выразительно описал их общение так: «Он не слышал меня, хотя я слышал его. Позже стало чуть лучше, и он слышал меня, но я не слышал его».
Бен-Гурион отправил телеграмму:
Сейчас есть уникальный шанс заключить мир между Израилем и его соседями. Ваше присутствие здесь жизненно необходимо. Вы — тот человек, который может поспособствовать установлению мира как никто другой. Умоляю вас немедленно вернуться домой. Сообщите, когда приедете, и мы встретимся в Иерусалиме или в Иерихоне, как вам будет угодно. Ваш Бен-Гурион29.
Однако Алами не мог вернуться как из практических соображений (его ферма оказалась в закрытой военной зоне), так и из гордости (он отказался возвращаться на Западный берег, пока его статус не определится окончательно). Через посредника он сообщил Бен-Гуриону, что готов к разговору, но не намерен становиться первым арабом, который посетит территорию, занятую Израилем30. Он остался в Лондоне, где собирал средства для фермы.
Прошло два года. Бен-Гурион приехал с визитом в Великобританию и попросил израильского посла разыскать своего старого собеседника. Они встретились в отеле Бен-Гуриона — согласно записям посла, «с необычайной теплотой, дружелюбием и объятиями».
В последний раз они виделись два десятилетия назад — в те напряженные судьбоносные месяцы 1947 г., когда Организация Объединенных Наций решала вопрос о будущем Палестины. Теперь Алами сообщил, что у него имеется план по установлению мира. Он предполагает предоставление палестинцам права голосовать за собственных представителей, возможно под опекой ООН, с последующей автономией или объединением с Иорданией.
Бен-Гурион не ожидал такого конкретного предложения. Он сказал, что уже не входит в правительство, но как «друг Алами » хотел бы услышать больше. Они встретятся еще несколько раз31.
Дневник Бен-Гуриона умалчивает об этих встречах. Но, по изложению Алами, старый сионист проявил неожиданную и беспрецедентную решимость использовать победу Израиля для достижения согласия: он сказал, что ради мира еврейскому государству надлежит отказаться от всех завоеванных территорий — за исключением Иерусалима и стратегически важных Голанских высот32.
В секретном письме Бен-Гурион сообщил об этих переговорах в министерство иностранных дел Израиля. Прислушались ли к нему в Иерусалиме — неизвестно: его политическая карьера практически закончилась, влияние существенно уменьшилось, а физическое и психическое здоровье заметно ухудшилось.
Переговоры с Алами в середине 1930-х гг. были первой попыткой Бен-Гуриона найти общий язык с арабами Палестины, нынешние стали последней33.
В 1970 г., во время одного из немногочисленных выступлений Бен-Гуриона на телевидении (оно появилось в Израиле всего двумя годами ранее), на политика насели с вопросом, достаточно ли он сделал для завоевания арабских сердец и умов. Он вспомнил любимую историю сорокалетней давности, когда встретил некоего араба, «очень справедливого и честного человека», который сказал ему, что предпочел бы, чтобы эта земля оставалась бедной и пустынной в течение ста лет, пока сами арабы не смогут ее освоить.
«Я его понимал, — улыбнулся он воспоминанию. — В глубине души я признавался: "На его месте я сказал бы то же самое"»34.
В 1973 г. началась война Судного дня — неожиданное совместное нападение арабов, которое нанесло Израилю большой ущерб и выявило первые трещины в его показной несокрушимости. Через несколько недель у Бен-Гуриона случилось кровоизлияние в мозг в Тель-Авиве, и вскоре он умер; ему было 87 лет. Спустя шесть месяцев в Бейруте скончался Хадж Мухаммад Амин аль-Хусейни.
Бен-Гурион привел сионистское движение к немыслимым высотам — его имя носят главный международный аэропорт Израиля и улицы почти во всех городах. Муфтия же за последние четыре десятилетия жизни всего один раз пустили в Восточный Иерусалим, находившийся под властью Иордании; в его честь не названы ни бульвары, ни школы в лагерях беженцев, ни военные подразделения. Этот вождь и знаковая фигура Великого восстания сумел сохранить свое положение даже после бесстыдного сотрудничества с нацистами, однако так и не смог вернуть репутацию, утраченную во время фиаско 1948 г.
Ашкар кратко определяет место Хаджа Амина в палестинской коллективной памяти двумя словами: «смущенное молчание»35.
Муса Алами умер в 1984 г. в Аммане. Когда скорбящие несли его гроб через Иордан, солдаты ЦАХАЛ обыскали и гроб, и тело. Алами похоронили в родном Иерусалиме36.
Славословия лились потоком.
«Он едва ли не единственный из проигравших в 1948 г., кто сделал что-то практическое», — писал один британский поклонник, удивляясь тому, как он переносил потери, тяготы и оккупацию «с поражавшими меня достоинством и терпением»37.
Он прожил долгую и насыщенную событиями жизнь, хотя ее омрачали одиночество, разочарование и пагубные ошибки. Очевидным провалом стало уклонение от разрыва с муфтием.
Обоих объединяло сопротивление сионизму (роль Алами в сборе денег и оружия для восстания оставалась тайной до самой его смерти), однако их взгляды, убеждения составляли резкий контраст. Это расхождение проявилось еще сильнее после 1948 г.: Алами считал своими друзьями многих израильтян, а после 1967 г. особенно сблизился с Рут Даян, активисткой движения за мир и женой министра обороны. В конце концов Алами осознал фундаментальный экстремизм муфтия (еще в 1970-е гг. он опасался, что тот может его убить), но к тому моменту было уже слишком поздно.
«Хадж Амин стал его трагедией», — выразился один его близкий знакомый38.
«Муса Алами обладал огромным личным обаянием», — восхвалял его Элияху Эйлат, первый посол Израиля в Вашингтоне, арабист и близкий товарищ.
Он отличался глубокими аналитическими способностями и четко излагал свои мысли — как в отношении содержания, так и выводов. Очень терпеливо реагировал на чужие идеи, даже когда не соглашался с ними… Старался не проявлять неуважения к ценностям, которыми дорожили его собеседники, или к достоинству других людей, включая оппонентов.
«Алами не поддерживал сионизм и не симпатизировал идее возрождения еврейского очага на его древней родине, — пишет Эйлат. — Наоборот, в различные периоды жизни он боролся против сионизма и стремился ограничить возможный рост и развитие еврейского национального очага. Он и его предки родились в Палестине, и он хотел видеть ее арабской страной».
Алами посвятил свою жизнь и деятельность палестинскому делу. Но прежде всего, как указывает Эйлат, он был гуманистом, ставившим человечество в центр своих устремлений. «Конечно, не раз эти принципы подвергались серьезным испытаниям. И хотя Алами не всегда удавалось выдержать их, его неудачи никогда не обусловливались личными мотивами или интересами».
Алами в последние годы жизни
(MECA Arab Development Society, GB165–0324 5/5/1–009){20}
Эйлат отдал дань памяти Алами своей речью «Памяти искателя справедливости и мира»39.
Декабрьским утром 1987 г. водитель армейского грузовика потерял управление и врезался в автофургон, который вез палестинцев из Газы, возвращавшихся с работы в Израиле. Погибло четыре человека. Сочетание слухов, что аварию устроили преднамеренно, и десятилетий политического недовольства и экономических проблем вывело на улицы тысячи людей, которые жгли шины и бросали бутылки с зажигательной смесью. Началась первая интифада, или восстание.
С момента первого палестинского восстания прошло почти ровно полвека, но параллелей хватало.
В обоих случаях спонтанность и стойкость народного низового восстания застала врасплох палестинских лидеров. Как и муфтий, глава Организации освобождения Палестины Ясир Арафат попытался установить контроль над вспышкой гнева, исходившей снизу.
Как и прошлое восстание, интифада сопровождалась забастовками, акциями гражданского неповиновения и диверсиями: арабы закрывали магазины, не выплачивали налоги, бойкотировали еврейскую экономику и поджигали посевы и леса. Снова начались нападения на солдат и мирных жителей, хотя на этот раз типичным оружием стали не винтовки, а камни. Арафат понимал силу образов в эпоху средств массовой информации: эта вспышка бессмысленного кровопролития могла выставить палестинцев не бунтующими жертвами лишений и оккупации, а жестокими иррациональными террористами. За первые три года интифады погибло около 60 израильтян — удар болезненный, но это в восемь раз меньше числа жертв за такой же период в 1930-х гг.40
Снова оккупирующая держава — теперь уже Израиль — осознала, что столкнулась с длительным общенациональным повстанческим движением невиданных размахов. И вновь государство ответило крупномасштабным развертыванием войск и активным применением силы, используя методы и чрезвычайные законы, унаследованные от империи: власти снесли около тысячи домов, а 14 000 человек подверглись административному задержанию — то есть содержались под стражей без ордера или обвинения, часто по шесть месяцев и даже больше41.
Но, как и прежде, первоначальное единство арабов уступило место глубоким расколам: между городом и деревней, враждующими кланами, модернизаторами и традиционалистами, мусульманами и христианами. Снова за несколько лет восстание выродилось во внутренние распри — вероятно, треть из примерно 1500 убитых палестинцев оказались жертвами своих же соотечественников42.
Потрясение, вызванное интифадой, подтолкнуло Израиль к первым осторожным переговорам с палестинцами, кульминацией которых стало подписание в 1993 г. Соглашений в Осло с извечным врагом Арафатом. Документ намеренно оставили неточным, поскольку сохранялись неясности по целому ряду ключевых вопросов. И все же это соглашение создало Палестинскую национальную администрацию, где с самого начала доминировала партия Арафата ФАТХ (Движение за национальное освобождение Палестины), которая начала осуществлять временное самоуправление в Газе и на Западном берегу. Впервые появилась возможность достичь договоренности, которая положила бы конец конфликту.
Однако, как и прежде, экстремисты поспешили помешать любому такому урегулированию. В Газе «Братья-мусульмане»[50] породили новую группировку — «Исламское движение сопротивления», известное под арабской аббревиатурой ХАМАС. Военное крыло движения — бригады «Изз ад-Дин аль-Кассам» — носит имя первого исламистского мученика, боровшегося в 1930-е гг. с империализмом и сионизмом. Основные методы этих бригад в наполненные надеждой годы после Соглашений в Осло — террористы-самоубийцы и кустарные реактивные снаряды «Кассам»43.
И снова сверхдержава — теперь уже не Великобритания, а Соединенные Штаты — созвала в 2000 г. саммит в Кэмп-Дэвиде — Сент-Джеймсскую конференцию новой эпохи. И снова пропасть между враждующими сторонами оказалась непреодолимой.
Крах процесса, запущенного в Осло, сопровождался второй интифадой, гораздо более кровавой. Гражданскому населению было тяжелее, чем когда-либо: на его долю пришлось две трети из более чем тысячи убитых израильтян44. Обугленный остов гражданского автобуса стал жуткой эмблемой четырехлетнего приступа насилия, получившего название «Интифада Аль-Аксы».
Снова о себе напомнили события первого восстания. 3 марта 2002 г. снайпер взял на прицел контрольно-пропускной пункт в Вади аль-Харамия, «Долине воров», — между Рамаллой и Наблусом на Западном берегу. Вооруженный лишь винтовкой времен Второй мировой войны, он методично расстрелял десять израильтян.
«Он из старых повстанцев, потому что это в их духе, — одобрительно заметили местные старейшины. — Старый боец, который скрывался с 1939 г.». Когда власти установили, что стрелял боевик ФАТХ, старейшины все равно предпочли придерживаться своей версии. «Им требовались герои, — утверждала Соня Нимр, активистка и ученая, отсидевшая в израильской тюрьме, — а единственные, кого они сумели вспомнить, — мятежники времен восстания 1936–1939 гг.»45
Через несколько недель Израиль инициировал операцию «Защитная стена», самую масштабную со времен Шестидневной войны. Танки блокировали резиденцию Арафата в Рамалле, которая располагалась в одном из фортов Тегарта, возведенных во время Великого восстания (десятки других фортов используются израильскими войсками)46. Начались работы по возведению стены на Западном берегу, которая со временем протянется на сотни километров — новая «стена Тегарта» для новой угрозы. Армия ввела комендантский час, снова заняла палестинские города и вступила в уличные бои с боевиками в куфиях, заставляя вспомнить о действиях их британских предшественников.
Два предыдущих восстания принесли палестинцам ощутимые успехи: в 1930-х гг. — Белую книгу, в 1980-х и 1990-х — мирные переговоры и увеличение автономии. На этот раз истребление выглядело бессмысленным, почти нигилистским. Сторонники ХАМАС и ФАТХ перестали видеть друг в друге соотечественников, превратившись в заклятых врагов, подлежащих уничтожению. Во время второй интифады погибло примерно 5000 палестинцев (эта величина совпадает с наиболее распространенной оценкой числа убитых в Великом восстании), и вероятно, 12% из них оказались жертвами внутренних распрей. Халиди заключает: сколько бы страданий ни причинили израильтянам, «больше всех и во всех отношениях проиграли палестинцы»[51]47.
Это восстание «направило недовольство не только на израильскую оккупацию, но и на неэффективность, коррупцию и авторитарное управление Палестинской администрации, — добавляют Киммерлинг и Мигдал. — Интифада Аль-Аксы напоминала Великое арабское восстание тем, что нацеливала народный гнев как наружу, так и внутрь»48.
Вторая интифада затихла в 2005 г., тогда же Израиль ушел из сектора Газа. Два года спустя раскол между ХАМАС и ФАТХ достиг апогея: исламисты захватили анклав[52], изгнав оттуда своих соперников. Последующие годы ознаменовались тремя крупными столкновениями с Израилем: налеты авиации сеяли хаос в секторе, а ракетные залпы несли ужас и разрушения вплоть до Тель-Авива и даже Хайфы.
В мае 2021 г. война разразилась вновь, но на этот раз боевые действия распространились на поле боя XXI в. — социальные сети. На фоне взаимных обвинений ленты соцсетей в обоих лагерях запестрели параллелями с прошлым.
«Беспорядки, устроенные арабскими врагами, возвращают нас на много лет назад, в эпоху Великого арабского восстания», — заявил один ультраправый израильский законодатель, обвинив правительство в том, что оно, как и его предшественник времен мандата, попустительствует террору49.
Когда палестинцы Газы, Западного берега и Израиля одновременно устроили однодневную забастовку, их сторонники обратились к аналогам ушедших дней. «Завтра по всей исторической Палестине объявляется всеобщая забастовка, — написал в своем аккаунте один из видных палестинских деятелей. — Это исторический момент. Последний раз такое произошло 16 мая 1936 г. Ровно 85 лет назад… Наследие сопротивления»50.
Восстание было «первой настоящей интифадой, — пишет Мустафа Кабха в объемном справочнике бойцов и командиров того первого мятежа. — Хотя оно не достигло своей цели — ликвидации еврейского национального очага и изгнания оккупантов, однако знаменовало начало палестинской революции, которая не прекращает пылать до сих пор». Он отмечает, что символы и лозунги восстания «по сей день остаются краеугольным камнем палестинской национальной риторики»51.
Действительно, народные песни и танцы до сих пор прославляют тех повстанцев: по-прежнему популярна Радж'ат аль-Барудех — «Оружие вернулось». Главная улица в палестинском районе столицы Иордании недавно получила имя Абд аль-Рахима аль-Хаджа Мухаммада, командира восстания, а технический университет Кадури в Тулькарме масштабно отметил годовщину его смерти52.
Однако в засушливой Иорданской долине восточнее Иерихона находится памятник другого рода — не воинственности, а прагматизму, стойкости и решимости. На краю лунных пустошей рядом с контрольно-пропускным пунктом, который местные жители называют перекрестком Мусы Алами, внезапно расцвели пышные поля и сады его сельскохозяйственного проекта. Его лабне по-прежнему ценится от Наблуса до Аммана, но около коровников теперь простираются десятки тысяч акров знаменитых финиковых пальм долины и поблескивающие панели высокотехнологичной солнечной электростанции53.
Почти девять десятилетий назад Алами заявил Бен-Гуриону, что при необходимости он готов ждать сто лет, пока сами арабы не освоят свою землю. Сегодня его ферма держится и упрямо процветает на том самом некогда выжженном клочке земли, где один человек и его сироты войны заставили пустыню расцвести.
В интервью, записанном после Шестидневной войны, Бен-Гурион размышлял о перспективах мира54. Несмотря на множество причин для фатализма, как тогда, так и сейчас, сквозь искушение отчаяться пробивается нотка надежды. Его послание, адресованное непосредственно израильским соседям, эхом отзывается сквозь прошедшие десятилетия. Будь Алами жив сегодня, оно, скорее всего, прозвучало бы почти так же:
Вы испытываете сейчас радость победы, а у нас царит дух побежденных и угнетенных. Поэтому оба мы находимся в ненормальных условиях; я считаю вас такими же ненормальными, как и мы. Вы не задумываетесь о будущем — вы думаете только о настоящем. И мы не задумываемся о далеком будущем — думаем лишь о наших нынешних страданиях. Но я по-прежнему верю, что в этой стране есть предпосылки для мира.