Почти все шесть месяцев восстания Муса Алами провел в Европе. Через день после Кровавого дня в Яффе он получил 100-дневный отпуск с полным сохранением жалованья для поездки в Швейцарию. Вскоре после этого он взял еще 107 дней отпуска (снова с сохранением дохода), а затем еще 10. Разрешение подписал главный судья Палестины с удачным именем Гарри Трастед[20], решивший, что поездка связана со слабым здоровьем Алами. Он даже добавил два железнодорожных билета первого класса до порта отправления на Суэцком канале1.
В начале сентября Алами перебрался из Швейцарии в Италию. В городке на озере Комо он передал письмо Мухаммада Амина посланнику Бенито Муссолини. Муфтий просил у итальянцев помощи, без которой арабское дело в Палестине не продержится и пары недель. «Алами кажется мне очень серьезным человеком», — записал эмиссар, отметив, что десятилетняя карьера последнего в системе правосудия подмандатного государства не вызывала подозрений у британцев.
Проситель был предельно точен: 10 000 винтовок с 1000 патронов для каждой, 5000 гранат, 25 легких пулеметов и 12 тяжелых, а также несколько минометов. Помимо этого, он рассчитывал на итальянскую помощь в диверсиях против трубопровода, по которому иракская нефть поступала в Хайфу2.
На следующий день в Женеве курьер передал Алами 13 000 фунтов и пообещал еще 75 000. Через две недели арабский посланник встретился в Риме с Галеаццо Чиано, министром иностранных дел Италии и зятем Муссолини. Они договорились о сложной системе связи с использованием двойных конвертов и посредника в Американском университете Бейрута. Алами получил кодовое имя «Джордж», Чиано — «Чарльз», а Муссолини — «отец Чарльза». «Десять ярдов шелка» означали 10 000 фунтов. В последующие месяцы Алами встречался с курьером дважды, получив от него еще 20 000 фунтов — в пересчете на современные деньги общая сумма составила 1,6 млн фунтов стерлингов3.
Тремя месяцами ранее Алами упрекал Моше Чертока за предположение, что арабы получают деньги от фашистов; теперь он сам был главным доверенным муфтия в подобной схеме — поразительный разворот для человека, которого все превозносили как умеренного политика.
Однако в палестинской драме Алами был не первым, кто искал поддержки фашистов: в 1934 г. Муссолини дважды принимал в Риме Хаима Вейцмана. Дуче был равнодушен к сионизму, но жаждал подорвать британский контроль в Восточном Средиземноморье; Вейцман, в свою очередь, надеялся повлиять на мандатную комиссию Лиги Наций, возглавляемую итальянцем, союзником фашистского вождя.
Они обсудили идею, которую Вейцман к тому времени продвигал осторожно и тихо: разделить Святую землю на еврейский и арабский кантоны, возможно даже на независимые государства.
Муссолини не жаловал полумер.
— Вы должны создать еврейское государство. Я уже общался с арабами, — заявил он в своей обычной отрывистой манере. По его мнению, добиться соглашения вполне реально, хотя есть проблемы с Иерусалимом: — Арабы считают, что столица евреев должна находиться в Тель-Авиве.
— Ваша идея великолепна, — подхватил лидер сионистов, постаравшись представить мысль о государственности как изначально предложенную самим Муссолини. — Могу ли я рассчитывать на вашу поддержку, когда мы перейдем к ее реализации?
— Конечно, — ответил дуче, назвав собеседника «очень мудрым».
— Когда мы станем сильнее, мы вспомним о наших друзьях, — отметил Вейцман. — Евреи никогда не забывают ни своих друзей, ни своих врагов. — Он спросил, не могут ли они с женой удостоиться фотографии с автографом (снимок до сих пор висит в реховотской резиденции Вейцмана). — Заботьтесь о себе. Вы выглядите очень утомленным. Вы еще нужны4.
В том же году молодежное движение ревизионистов открыло в Риме военно-морскую школу. Курсанты-евреи собирали металлолом для итальянской оружейной промышленности и маршировали в знак солидарности во время вторжения в Абиссинию. Школа даже приобрела собственное учебное судно. Когда один еврейский курсант погиб в результате несчастного случая, его товарищи-ревизионисты устроили похороны на борту, отдав салют итальянских фашистов5.
Уильям Роберт Уэлсли Пиль, 1-й граф Пиль, выглядел истинным аристократом. Высокий, с подкрученными вверх усами, он предпочитал цилиндр и фрак — даже во время поездок по знойному Востоку. Столь же благородной была и его родословная. Дед основал Консервативную партию, а отец стал первым спикером палаты общин, открывшим палату для нехристиан и даже атеистов. Карьера самого лорда Пиля была не менее блестящей: он занимал несколько постов в кабинете министров, включая пост министра по делам Индии (дважды). В 1936 г. ему исполнилось 69 лет, он страдал от рака, однако сохранял живость ума и энергию.
Летом 1936 г. Пиля назначили председателем Палестинской Королевской комиссии, состоявшей из шести человек. Его заместителем стал сэр Хорас Рамболд, 9-й баронет, — плотный дипломат с моноклем, бывший посол у османов в последние годы их правления и посол в Берлине в первые годы нацистов у власти, один из первых британских дипломатов, осознавших масштаб намерений Гитлера. В делегацию также входили два Морриса — Моррис Картер и Гарольд Моррис, специалисты по земельным и трудовым спорам соответственно, Лори Хэммонд, бывший британский администратор в Индии, и Реджинальд Коупленд — поджарый, склонный к смелым идеям профессор Оксфорда, любитель курить трубку, знаток истории колоний6.
5 ноября 1936 г. комиссия отправилась в Марсель, где села на судно SS Cathay, направлявшееся в Порт-Саид7.
В тот же день министр колоний Ормсби-Гор утвердил новую шестимесячную квоту на иммиграцию в Палестину. Он уже много лет симпатизировал сионистскому проекту и в свое время даже помогал писать декларацию Бальфура. Его рвение было настолько заметно, что ходили слухи, будто он уже давно обратился в иудаизм8.
Новая квота на иммигрантов — 1800 человек — составляла всего лишь пятую часть запрошенного Еврейским агентством числа, но муфтий в Иерусалиме исходил злобой. Он настаивал на полном прекращении иммиграции, если арабы согласятся сотрудничать с Пилем. Когда делегаты отправились в плавание по Средиземному морю, он заявил, что палестинские арабы устроят бойкот9.
Лидеры арабов убеждали его пересмотреть свою позицию. Эмир Трансиордании Абдалла, старший брат умершего к этому времени Фейсала, жаловался, что муфтий отталкивает тех, кто стремится к настоящему решению. Ибн Сауд счел бойкот глупостью. Это мнение разделяли клан Нашашиби — вечные враги семейства Хусейни, Муса Алами, Юсуф Ханна и даже Фавзи-бей аль-Кавукджи10.
Тем не менее Мухаммад Амин был доволен. Его многолетние усилия по превращению Палестины в центр внимания арабов и мусульман начали приносить плоды, а внутри страны его лидерство фактически не оспаривалось. Полицейские следователи отмечали, что он создал такое положение, при котором любой араб, осмелившийся выступить перед комиссией Пиля, рисковал быть преданным не только остракизму, но и смерти11.
Однако времени у Мухаммада Амина оставалось мало. Ормсби-Гор писал министру иностранных дел Энтони Идену, что священнослужитель — «главный негодяй». По его утверждению, для достижения спокойствия лучше всего прибегнуть к «скорейшему изгнанию муфтия, и Сейшельские острова готовы принять его и нескольких друзей». Ормсби-Гор вздыхал о темных днях для Британской империи: Муссолини закрепился в Восточной Африке, нацисты захватили Данциг, а Франко, казалось, приблизился к победе в Испании.
«Какой кровавый мир!»12
10 ноября члены комиссии сошли на берег в Египте, а на следующее утро сели в поезд, следовавший по дороге, проложенной британцами в Первую мировую войну, через Синай и Газу в Лидду и, наконец, в Иерусалим13.
Они разместились в роскошном отеле «Царь Давид», построенном за несколько лет до этого еврейскими финансистами из Каира. Однако слушания предполагалось проводить в соседнем правительственном здании, которое еще год назад было конкурирующим отелем «Палас», принадлежащим арабам.
«Палас» — жемчужина арабского стиля с массивной лестницей в вестибюле и мраморными колоннами — предлагал лучшее проживание в Иерусалиме. В номерах были не только кровати с балдахинами на столбиках, но и, апогей роскоши, прикроватные телефоны. Строительство финансировал Высший исламский совет муфтия, проект представлял редкий пример межобщинного сотрудничества: его строила совместная еврейско-арабская фирма, которая также возвела башню YMCA. Среди архитекторов были зять Вейцмана, а также командир «Хаганы», который устроил в стенах тайники для оружия. Перед приездом комиссии электрика отеля попросили установить микрофоны в люстре над свидетельской трибуной14.
Хадж Амин, не отступавший от идеи бойкота, отправил лордам короткое письмо, приветствуя их на «этой священной арабской земле». Он сожалел, что не может проявить традиционное арабское гостеприимство, но у него нет выбора, если учесть невыполненные обещания Британии и ее попытки «иудаизировать… эту чисто арабскую страну». Он снова потребовал полного прекращения еврейской иммиграции, «фатальной и наносящей ущерб» арабским интересам. Только в этом случае он предстанет перед ними15.
12 ноября Уокоп и члены комиссии официально открыли процесс торжественной церемонией16.
Главным свидетелем выступал Вейцман, глава Всемирной сионистской организации, которому на тот момент перевалило за шестьдесят. Миссию всей своей жизни он видел в том, чтобы рассказать — на безошибочно узнаваемом идише его родной России — британцам о евреях, а евреям — о британцах. В первой цели он преуспел больше, чем во второй: за три десятилетия сионистской деятельности он стал любимым евреем британского правящего класса, где имел множество друзей.
«Блестящий оратор с непревзойденным даром ясного изложения», — вспоминал один из колониальных администраторов; племянница Бальфура Баффи восхищалась его «большим умом и глубокой природной скромностью»17.
За два месяца пребывания комиссии Пиля в Палестине он выступал пять раз — больше, чем любой другой свидетель18.
Вейцман начал с мрачного обзора проблем евреев в Европе: «Шесть миллионов человек живут там, где им не рады; их мир делится на места, где они не могут жить, и места, куда они не могут попасть». В Германии жгут книги евреев и принимают новые законы, ограничивающие их учебу, работу и браки. Польша с крупнейшей еврейской общиной Европы по-прежнему страдает от мировой депрессии и точно так же закрывает евреям доступ к образованию и работе. В большевистской России религия считается вредоносным явлением, а сионизм — преступлением. Америка — крупнейшее мировое убежище — уже более десяти лет держит свои двери практически закрытыми. Перед комиссией стоит поистине сложная задача, и она работает в такое мрачное время, которого еще не случалось в еврейской истории. «Я молюсь, чтобы вам было дано найти выход»19.
Остальные четыре раза Вейцман выступал неофициально, поэтому те свидетельства отличались большей откровенностью. Для этих закрытых слушаний свидетелям велели не готовить письменных комментариев — исходя из того, что тайные сессии так и останутся тайными.
Вейцман утверждал, что арабы жадничают. В результате Первой мировой войны они получили три крупных королевства — Ирак, Саудовскую Аравию и Трансиорданию, но по-прежнему не желают уступить евреям маленькую Палестину. А их национализм — это «грубая имитация» европейской модели, перенявшая ее оружие и риторику, но лишенная духовного и культурного содержания.
Лорд Пиль согласился, заметив: «Несомненно, арабы — люди, с которыми трудно иметь дело; они не того масштаба, что евреи, не того уровня». Его не удивило, что народ Вейцмана проявлял нетерпеливость по отношению к арабам, но, возможно, движение оказалось слишком быстрым, и «мы должны действовать помедленнее с ними, не так ли?»20.
Вейцман согласился, что «еврей конфликтен; он никогда не воспринимает "нет" в качестве ответа. Если его выставляют за дверь, он пытается влезть через окно. Он не может позволить себе принять "нет" в качестве ответа. В этом его проблема».
«Вы же видите, что у араба струящиеся одеяния и он изящно кланяется, — продолжал он. — У еврея плохие манеры, он не умеет кланяться изящно». Британцев очаровывает почтительная апатия арабов — как он выразился, «живописная неэффективность», — однако не стоит обманываться. «Араб — это тоталитарист».
— Он не любит меньшинство? — выделил профессор Коупленд.
— Не любит. В этом вся его история. Я не виню его. Такова его природа21.
В разговор вступил Хэммонд, бывший чиновник в Индии: евреям следует взять «продукты высокой цивилизации» и «наложить их на это невежественное, предвзятое арабское население. Это очень, очень трудно сделать». Вейцман согласился: влияние «высшей цивилизации» на низшую всегда порождает трение22.
По словам Вейцмана, за все годы пребывания в Палестине он так и не смог постичь менталитет арабов. «Я пытался, но всегда ошибался»23.
«У меня не так много друзей среди арабов», — признался он, неубедительно утверждая при этом, что предыдущий муфтий, сводный брат Амина, был «одним из моих лучших друзей»24.
Вейцман по-прежнему настаивал, что у евреев нет желания доминировать в Палестине или превращать арабов в пресловутых библейских дровосеков. Его трижды спрашивали, нацеливаются ли сионисты на создание еврейского государства, и каждый раз он отвечал отрицательно. Вместо этого он предлагал систему с равным представительством арабов и евреев — независимо от того, какой народ будет находиться в большинстве, сейчас или позже.
Во время четвертого выступления Вейцмана, за два дня до Рождества, члены комиссии впервые нерешительно предложили разделить страну на еврейский и арабский кантоны под постоянным британским административным управлением; кроме того, выделялись смешанные территории, никому не принадлежащие. Вейцман не дал определенного ответа, отметив лишь недостатки подобного плана: он подразумевает деление страны на две или даже три части, а четверть евреев остаются за пределами еврейского анклава, который в любом случае становится «маленьким гетто». Тем не менее он постарался продемонстрировать качества, ценимые, по его мнению, британцами: благоразумие, восприимчивость, стремление искать компромисс. Он сказал, что уделил бы такому плану должное внимание, если в нем будет предусмотрено продолжение иммиграции25.
Слушания затянулись на несколько часов, и британская сдержанность, три десятилетия культивируемая Вейцманом в Великобритании, дала трещину. Он повторял: евреям Европы необходима помощь. Шести миллионам нужен дом. Бунты превращают Британскую империю в посмешище — как шутили тем летом арабы, на каждого мятежника, убитого пулей, приходятся двое, умерших от смеха над бестолковостью англичан.
«Истинная причина кроется в нашем существовании, и единственный вопрос, на который вам предстоит дать ответ: имеем ли мы право на существование? Если вы ответите утвердительно, из этого вытекает все остальное, — увещевал он. — Я попытался выразить суть и донести до вас правду. Я сказал все, что должен был сказать. Больше мне нечего добавить. Я не могу умолять еще сильнее. Вот так. Примите это или отвергните. Прошу прощения, милорд, что я так разгорячился».
Лорд Пиль проявил великодушие: «Боюсь, мы устроили вам очень длинный день»26.
Через неделю Вейцман встретился с комиссией в последний раз. Теперь профессор Коупленд выдвинул «чуть более радикальную» идею. Комиссия рассматривала несколько схем, и эта, которую он предложил лишь «ради дискуссии… заслуживает того, чтобы именоваться не просто разбиением на кантоны; это настоящий раздел». В этой схеме «Палестина делится на две половины: создается независимое еврейское государство, такое же независимое, как Бельгия… остальная часть Палестины вместе с Трансиорданией становится независимым арабским государством, таким же независимым, как Аравия. Такова конечная идея».
Это был первый случай, когда официальное британское лицо упомянуло о решении палестинской проблемы путем создания двух государств.
И снова Вейцман уклонился от ответа. Он опять предупредил о последствиях «разрубания ребенка», о серьезных «административных трудностях» и «высоких стенах», которые для этого потребуются. «Мой народ будет нелегко убедить», — заметил он, но если все стороны согласятся с предложением и замаячит мир, то его народ как минимум рассмотрит такую программу27.
Эта уклончивость скрывала блеф. В душе Вейцман ликовал28. Он обдумывал раздел Палестины несколько лет, начиная с контактов с Муссолини. В лице профессора Коупленда, единственного ученого в составе комиссии, он обрел единомышленника, способного придать этой идее конкретную форму.
«Позвольте мне не давать сейчас определенного ответа, — сказал Вейцман. — Дайте мне подумать»29.
За шесть недель комиссия вызвала более 80 свидетелей — примерно поровну британцев и евреев, но ни одного араба30. Короли Саудовской Аравии, Ирака и Трансиордании требовали от муфтия сменить курс; то же самое делали и его соперники в Палестине — семейство Нашашиби. Все они опасались, что комиссия, выслушав в основном еврейские аргументы, подготовит предвзятый доклад, ориентированный на сионистов и не учитывающий интересы арабов.
Всего за несколько дней до отъезда комиссии Мухаммад Амин отменил бойкот. Пиль согласился остаться еще на неделю. «Фаластин» назвала этот разворот «мудрым»31.
Первым арабом, давшим показания, стал эмир Абдалла в Аммане. Это произошло на следующий день после закрытого заседания с Вейцманом, на котором профессор Коупленд впервые затронул тему раздела. Заявления монарха, царственно облаченного в белую куфию и черную накидку, выходили далеко за пределы его сонного пустынного королевства.
Хаим Вейцман прибывает для выступления перед Королевской комиссией в Иерусалиме, ноябрь 1936 г.
(LOC M33–9233){7}
Он сказал, что декларация Бальфура — это «свидетельство о рождении, выданное еще до появления ребенка на свет», она вооружила сионистов «английскими копьями… с целью заколоть арабов и таким образом создать свое сомнительное королевство». Прошло всего четырнадцать лет мандата, а численность евреев в Палестине грозит вырасти до величины, на достижение которой у арабов ушло четырнадцать веков. Какое право имела Британия превращать родину одного народа в родину другого?
И все же, по его словам, что сделано, то сделано: евреи, уже поселившиеся здесь, могут оставаться, но их численность не должна превышать трети населения. Казалось, Абдалла, подобно своему покойному брату Фейсалу, готов терпеть посулы Британии в отношении евреев, пока она выполняет свои обещания о расширении независимости арабских стран — под его властью. Явный прагматизм эмира в первую очередь обусловливался корыстными интересами: он стремился заполучить Палестину или ее часть для своего королевства и когда-нибудь воцариться в Сирии — бывшем владении своего брата. Сравнительно умеренному тону способствовали и определенные «подношения» от Еврейского агентства (Абдалла получал их уже более десяти лет)32.
В середине января члены комиссии встретились с Мухаммадом Амином. Его выступление было коротким и резким. Он не владел английским и воспользовался переводчиком. Своим обычным тоном он тихо заявил, что мандат нелегитимен. Закрепление декларации Бальфура в мандате противоречило гарантиям самоопределения, содержащимся в Уставе Лиги Наций. Согласно этому же уставу, все предыдущие соглашения, заключенные в нарушение принципа самоопределения — например, данная декларация, — не имеют юридической силы.
«Все это было сделано в ходе консультаций и согласований с евреями на их условиях, в то время как с арабами никогда не советовались»33.
Кроме того, добавил он, еврейский национализм угрожает мусульманским святыням. Стена Бурака (Западная стена) — «чисто мусульманское место», к которому не имеют отношения ни евреи, ни какая-либо иностранная держава и на которое они не имеют «ни прав, ни притязаний». Еще хуже то, что евреи, по его словам, намереваются восстановить Храм на руинах Купола Скалы и мечети Аль-Акса34.
Он утверждал, что Британия не воспрепятствует этому, если учесть чрезмерное влияние евреев в Лондоне.
Мой прежний опыт подсказывает, что в отношении Палестины евреи могут сотворить все что угодно… Люди, которые убедили такую великую страну, как Великобритания, разрушить целостность арабского народа, чтобы заменить его собой, легко добьются этого, особенно когда станут большинством в стране.
«Невозможно поселить в одной стране два разных народа, которые отличаются друг от друга во всех сферах жизни», — утверждал он. Создание еврейского очага в «арабском океане» не имеет исторических прецедентов и превратит Святую землю в кровавые декорации. Он повторил свои основные требования: окончание мандата, отказ от идеи национального очага, прекращение иммиграции и запрет на продажу земли.
От ответа на вопрос о судьбе 400 000 евреев, уже проживающих в Палестине, Амин уклонился, рискнув лишь отметить: «Мы должны оставить все это будущему». На вопрос, сможет ли страна ассимилировать их, он ответил коротко: «Нет».
В последующие дни выступали и другие видные арабские деятели. Они высказывались в том же духе, порицая Британию за несправедливую сущность самого мандата. Глава панарабской партии «Истикляль» заявил, что арабы не уступят ни «единого метра» земли, а страна не может больше принять ни единого иммигранта. Он отказался сидеть за одним столом с сионистами и прикасаться к печатям мандата, потому что на них, наряду со словом «Фаластин»[21], имеются еврейские буквы алеф и йод, означающие «Эрец-Исраэль». Политик Джамаль аль-Хусейни, двоюродный брат муфтия, утомил комиссию своими повторяющимися длинными жалобами, которые она уже слышала, и рассердил ее агрессивной клятвой умереть с голоду, но не удовольствоваться половиной хлеба35.
Министр иностранных дел Иден отметил, что, даже если считать претензии арабов обоснованными, их «наглый и угрожающий» тон оставил членов комиссии равнодушными. Уокоп назвал эти выступления самоубийственными и «грубыми»; он посетовал, что до недавнего времени многие видные арабы придерживались умеренных взглядов, а теперь всем заправляет экстремизм, возглавляемый муфтием. Муса Алами согласился: он радовался окончанию бойкота, но арабы готовились к выступлениям наспех, стремясь скорее набрать очки у публики, нежели склонить делегацию на свою сторону36.
Последним свидетелем от арабов выступил Джордж Антониус — бесспорно, самый красноречивый представитель арабской Палестины. Его показания должны были стать решающими для дела, но лорду Пилю уже не терпелось покинуть Палестину. Руководитель комиссии дал выступающему всего два часа37.
Антониус выразил протест: по его словам, правительство относится к сионистскому и арабскому национализму совершенно по-разному. Для британских деятелей «сионист — это человек, который абсолютно прав и достоин всевозможного уважения. Арабский националист — это воплощение дьявола, революционер, за ним шпионят, на него смотрят с подозрением».
Противодействие арабов сионизму не обусловлено ни ненавистью к евреям, ни неспособностью пойти на уступки. Скорее, их стремление к независимости — это принципиальный вопрос, по которому арабы считают компромисс невозможным, с чем он согласен.
«Арабский ум на протяжении всей истории был совершенно свободен от такого явления, как антисемитизм, который, как все мы знаем, европейское, а не арабское изобретение», а «величайший расцвет евреев приходится на время, когда они находились под властью мусульман, будь то в Багдаде, Кордове или Каире».
Он сказал, что ни один порядочный человек не может смотреть без отвращения и презрения на обращение с европейскими евреями. Любой такой человек хотел бы сделать все возможное, чтобы облегчить их страдания. «Но арабы говорят (и я присоединяюсь к ним): если эта помощь достигается только ценой страданий другого народа, народа этой страны, то так поступать нельзя».
Время истекало, и Антониус перешел к заключению. Допущена глубокая несправедливость в отношении людей, «единственное преступление которых лишь в том, что они патриоты, хотят видеть развитие и прогресс своей страны, хотят видеть укрепление и процветание своих традиций, хотят иметь возможность управлять собой и жить в собственной стране жизнью, основанной на самоуважении и достоинстве».
На его взгляд, комиссия располагает прекрасной возможностью. «Эта возможность заключается в том, чтобы приложить усилия для устранения огромной несправедливости, и это единственное, что, на мой взгляд, стоит сделать; вероятно, это самая благородная задача, к которой может приложить усилия человек».
«Благодарю вас, мистер Антониус, — сказал лорд Пиль, — за столь интересное выступление»38.
Всего неделю назад Коупленд впервые выдвинул идею о разделе страны. До того как войти в состав комиссии, он практически ничего не знал о Палестине, но, как историк, изучал планы раздела Ирландии и Индии и теперь с уверенностью полагал, что подобная модель может сработать и здесь. Однако комиссии предстояло покинуть страну уже через несколько дней, и если итоговый доклад предполагал упоминание столь смелого предложения, то его было необходимо подкрепить конкретными деталями39.
На сцене появляется палестинский служащий среднего звена, специалист по ирригации, увлекавшийся статистикой и картами. Большую часть своей карьеры Дуглас Гордон Харрис провел в Индии, однако в течение последнего года потихоньку разрабатывал схему разделения Палестины на кантоны. Он изложил ее в кратких, но подробных показаниях40.
Харрис пришел к выводу, что и разбиение на кантоны, и еврейско-арабская федерация безнадежны, подобные варианты не способны удовлетворить ни одну из сторон. «Если уж и проводить что-то в виде разделения, то в гораздо более серьезных и радикальных масштабах».
«Позвольте мне продемонстрировать карту, — сказал он. — Мне представляется государство, которое простирается где-то от Мадждаля» — некоторые евреи все еще помнили его древнее название Ашкелон — «до Акко, а затем через… Изреельскую долину до Бейсана», который евреи называли Бейт-Шеан. В такое еврейское государство войдет стратегически важный порт Хайфа (возможно, с особыми правами для Великобритании), однако вся Галилея, где в основном проживают арабы, и практически не заселенная южная пустыня отойдут арабскому государству. На его карте два государства разделяла зеленая линия.
«Разумеется, при любом соглашении такого рода Иерусалим, Вифлеем и их окрестности не должны входить» ни в одно государственное образование; они остаются подмандатными территориями вместе с коридором, ведущим к морю через Яффу41.
В еврейском государстве окажется примерно 120 000 арабов, а в арабском — небольшое количество евреев. Это препятствие преодолеваемо переселением: арабов можно отправить южнее Мадждаля или севернее Бейсана, — но если ни одна из групп не захочет переселяться, то подобный отказ сам по себе несет выгоды. «Если евреи попытаются притеснять арабов в еврейском государстве, то с другой стороны последуют ответные меры, и сам факт возможности подобных мер, вероятно, удержит их от неоправданного притеснения».
Пиль отметил «колоссальный контраст» между двумя будущими государствами, которым, по его мнению, предстоит функционировать «на совершенно разных уровнях управления и администрирования». Харрис согласился и высказал идею, что еврейское государство должно производить существенные ежегодные выплаты своему арабскому соседу. Кроме того, он ожидает, что евреи наладят связи с различными соседними арабскими государствами, «которые будут остро нуждаться в их предприимчивости и деньгах».
Последним обсуждался вопрос о вооружении. Коупленд поинтересовался, будут ли евреи в окончательном варианте плана самостоятельной силой, «способной комплектовать войска по своему усмотрению».
— Да, — ответил Харрис.
— Еврейская армия? — нажимал Коупленд.
— Да, я думаю так, — сказал Харрис, добавив, что он прогнозирует не «массовые атаки» на будущее еврейское государство, а, скорее, мелкие набеги от случая к случаю42.
Всего на пяти страницах малоизвестный инженер-ирригатор колониальной службы изложил план территориального деления, который комиссия, направляемая усердным Коуплендом, могла бы принять как свой собственный43.
Это заседание стало одним из более пятидесяти, проводившихся в тайне — настолько строгой, что не раскрывался даже список свидетелей. Стенограммы слушаний велись исключительно для нужд членов комиссии, и, если бы секретарь комиссии не осознавал историческую значимость этих документов, их вполне могли утерять или уничтожить. Передавая их на хранение в Вестминстер, он указал, что несколько копий необходимо сохранить, поскольку они фиксируют «важную главу в истории Палестины и еврейского народа и, несомненно, представляют значительную ценность для историков отдаленного будущего». (Лондон без шумихи рассекретил их восемь десятилетий спустя, в 2017 г.)44
После секретных показаний Харриса (и перерыва на чай) настала очередь Льюиса Эндрюса, который был его заместителем во время разработки схем разбиения территории. Теперь он служил связным звеном между комиссией и арабами и выступал в качестве неофициального представителя арабов. Коупленд, который, как обычно, председательствовал на заседании, спросил, считает ли Эндрюс, что арабы поддержат такой раздел.
«Умеренные поддержат, — ответил Эндрюс. — На самом деле мы обсуждали это с несколькими арабами. Я говорил даже с мэром Иерусалима».
Эндрюс имел в виду доктора Хусейна Халиди, уважаемого врача. Он сказал, что мэр Халиди считает евреев «раковой опухолью в организме, и единственный способ вылечить организм — вырезать раковую опухоль», то есть ограничить иммигрантов теми территориями, которыми они уже владеют на побережье и в Изреельской долине.
Эндрюс настаивал, что «большое количество» арабов готовы поддержать такой план, но они опасаются за свою жизнь, так же, как и сам Халиди слишком напуган, чтобы публично огласить свое предложение45.
Чрезвычайно краткие показания Эндрюса (занимавшие менее страницы) дали Коупленду именно то, что он хотел. Нашелся британский администратор, хорошо разбирающийся в местных делах, который подтвердил его веру (или по крайней мере надежду), что критическая масса умеренных арабов согласится с разделением Палестины на два государства46.
На последующем секретном совещании с Уокопом Коупленд сообщил, что в частном порядке беседовал с высокопоставленным деятелем арабского правительства и членом Арабского колледжа в Иерусалиме и оба назвали раздел возможным решением47. Коупленд даже заявил: «Этот раздел предлагают не евреи. У него арабский источник»48.
Именно эти слова прозвучали на заключительном заседании в Палестине. Вскоре члены комиссии покинули страну.
В Каире они встретились, чтобы обменяться впечатлениями. Пиль указал, что после создания мандата цель национального очага претерпела изменения: ему предстоит стать не культурным центром, а убежищем для миллионов. Его заместитель Рамболд согласился: американские ограничения на иммиграцию и восхождение Гитлера изменили ситуацию, а требования арабов о создании представительного правительства «действительно очень серьезны». Все присутствовавшие члены комиссии согласились с тем, что чаяния двух народов Святой земли несовместимы и для их удовлетворения требуется предоставить обоим большую автономию.
Среди всех членов комиссии особую склонность к смелым и быстрым шагам проявлял профессор Коупленд. Когда Пиль выразил опасения по поводу трудностей, с которыми комиссия столкнется из-за мирового общественного мнения, он возразил: мы лучше знаем ситуацию, чем кто-либо на родине, так зачем же оставлять эти важные решения другим? Когда Хэммонд заметил, что они получили мало данных о специфике разделения, Коупленд ответил, что «не придает большого значения показаниям, если сам он удовлетворен и его позицию подтверждает мнение мистера Харриса и мистера Эндрюса». Рамболд в частном порядке пренебрежительно отозвался о нем как о «маленьком интригане-профессоре», вынашивающем дерзкие планы, в которых его коллеги принимают мало участия.
И все же ради единогласия члены комиссии договорились, что доклад должен выражать общее мнение, прямо указывать на серьезность проблемы и на невозможность ее решения в рамках существующего мандата. В результате они вынуждены рекомендовать самое кардинальное из представленных предложений.
Они назвали его «чистым разрезом»49.
Вернувшись в Англию, члены комиссии вызвали последних свидетелей.
Одним из них был Жаботинский, лидер сионистов-ревизионистов, которому англичане запретили въезд в Палестину семь лет назад. Он вторил Вейцману: «Источник бедственного положения евреев в том, что они везде находятся в меньшинстве и нигде не в большинстве». Он также предупреждал о надвигающейся катастрофе: «Мы должны спасти миллионы, многие миллионы».
Однако он предлагал другой рецепт: суверенное еврейское государство в максимальных границах.
«Явление, именуемое сионизмом, может включать в себя всевозможные мечты: об "образцовой общине", культуре иврита, возможно, даже втором издании Библии, — говорил он, — но все это стремление к чудесным игрушкам из бархата и серебра — ничто по сравнению с тем ощутимым импульсом необоримой беды и нужды, который движет нами».
Его отношение к арабскому национализму разительно отличалось от вейцмановского, будучи одновременно более сочувственным и менее компромиссным.
«Я испытываю глубочайшие чувства к арабскому народу», — сказал он, заметив, что суды редко рассматривают дела, где правда однозначно на той или другой стороне. Жаботинский понимал, что любой народ предпочитает быть большинством, а не меньшинством. Он прямо изложил это:
Палестина по обе стороны Иордана должна стать домом для арабов, их потомков и многих миллионов евреев. Я не отрицаю, что в ходе этого процесса палестинские арабы обязательно станут меньшинством… Но я отрицаю, что это какое-то ущемление. Это не ущемление для любого народа, любой нации, которая обладает многими национальными государствами уже сейчас и построит еще больше национальных государств в будущем. Просто одной части, одной ветви этого народа, причем не очень большой, придется жить в чужом государстве.
«Говорите арабам правду, — заявил он, — и тогда вы увидите, что араб рассудителен, араб умен, араб справедлив». Но когда Жаботинского спросили, должно ли правительство консультироваться с арабами по поводу будущего Палестины, он отрезал: «Нет».
— Нет?
— Нет.
Он заявил, что декларация Бальфура предназначалась евреям, а мандат был установлен без учета мнения арабов. Если Британия больше не желает реализовывать мандат, то должна передать его другой державе, но ей не следует делать вид, что она выполняет свои обязательства.
«Нет, этого делать нельзя, — сказал он. — Это не крикет»50.
В Наблусе активист «Истикляль» Акрам Зуайтир написал, что каждый араб должен прочитать высказывания Жаботинского. «Вот истинный сионизм из уст одного из его лидеров. Слушайте, слушайте Жаботинского!»51
Среди последних свидетелей выступал и Уинстон Черчилль.
Будучи ярым защитником сионизма в парламенте, Черчилль заслужил репутацию своеобразного семитофила. Десятилетиями ранее он писал: «Некоторым нравятся евреи, а некоторым нет, но ни один думающий человек не сомневается, что это — один из самых заметных и выдающихся народов, появлявшихся на свете»[22].
Мы обязаны евреям христианскими откровениями, системой этики, которая, даже если ее полностью отделить от сверхъестественного, останется наиболее ценным достижением человечества, плодом объединения всех учений и накопленной им мудрости. На этой системе и через эту веру на обломках Римской империи построена вся существующая ныне цивилизация52.
Сионизм Черчилля в равной степени базировался на десятилетиях презрения к исламу. Когда ему было за двадцать, он впервые отправился на мусульманские территории и поучаствовал в подавлении восстания в Судане. «В мире не существует более мощной силы, замедляющей развитие», — отмечал он после этой поездки.
Как ужасны проклятия, которыми магометане осыпают порой своих же единоверцев! Кроме фанатичного неистовства, опасного в человеке, как водобоязнь у собак, в них присутствует и ужасная фаталистическая апатия. Эффект этого очевиден во многих странах. Непредсказуемое поведение, неважная система сельского хозяйства, пассивные методы ведения торговли, отсутствие должного уважения к собственности существуют везде, где живут или правят последователи Пророка.
Он допускал, что мусульмане могут проявлять замечательные качества», однако «тот факт, что согласно магометанскому закону каждая женщина должна принадлежать какому-нибудь мужчине в виде его абсолютной собственности в качестве дочери, жены или наложницы, откладывает окончательное избавление человечества от рабства до тех пор, пока исламская вера не перестанет обладать столь великой властью над людьми»53.
В середине марта 1937 г. Черчилль встретился с членами комиссии для секретных показаний. Он проявил характерную для себя воинственность.
Я настаиваю на том, чтобы Великобритания в полной мере выполняла свои обязательства перед евреями, и придаю этому колоссальное значение, потому что благодаря этому мы получили большие преимущества во время Первой мировой войны. Великобритания взяла на себя обязательство содействовать образованию еврейского национального очага в Палестине не из одного лишь альтруизма: это было делом большой важности для нашей страны с точки зрения ее военных усилий в Первой мировой войне. Это стало мощным фактором в общественном мнении Америки, которая стала нашим союзником в войне, что позволило нам в конечном счете выиграть ее. Поэтому я считаю, что мы должны выполнить взятые на себя обязательства и насколько возможно содействовать созданию национального еврейского очага в Палестине.
Черчилль отметил, что удержание евреев в статусе меньшинства будет противоречить декларации Бальфура. «Когда-нибудь, в отдаленном будущем, здесь возникнет большое еврейское государство с численностью населения в миллионы человек, которое намного превзойдет нынешнее население этой страны»54, и препятствовать этому было бы неправильно.
В любом случае, сказал он, евреи — это истинные коренные жители Палестины, территории, на которой во времена Христа проживало больше людей, чем когда-либо после того, как нахлынувшие «огромные отряды исламских завоевателей… разбили и уничтожили все вокруг».
Рамболд спросил, не арабы ли некогда построили процветающую цивилизацию в Испании.
«Я рад, что их оттуда вышвырнули», — огрызнулся Черчилль. — Они "плохо себя проявили". Палестина же по сути — это "вопрос, какую цивилизацию вы предпочитаете"».
Он не считал евреев безупречными. Они не сумели умиротворить арабов — он ожидал, что здесь они окажутся умнее, — и им следовало бы отказаться от своей «неразумной» трудовой политики использования исключительно еврейского труда. И все же развитие Палестины выгодно всему миру, и только сионисты могут это сделать.
Черчилль неубедительно клялся в «большом уважении» к арабам, однако уверял: «Там, куда идет араб, часто оказывается пустыня… В чем заключается грубая несправедливость, если люди приходят и создают в пустыне пальмовые и апельсиновые рощи? В чем несправедливость, если создается все больше рабочих мест и богатства для каждого? В этом нет несправедливости. Несправедливо, если живущие в этой стране оставляют ее пустыней в течение целых тысячелетий».
Главный вопрос заключается в количестве евреев и в скорости их появления; если поток окажется слишком большим, его можно сократить, но «нельзя поддаваться бешеным бунтам; нужно подавлять их». Великобритания не должна отвлекаться от своей основной цели: поселить в Палестине как можно больше евреев, не разрушая экономической жизни страны. Если она не может этого сделать, ей следует отказаться от мандата.
В заключение Черчилль сослался на древнегреческую басню. В ней рассказывается о собаке, которая спит в яслях (кормушке для скота) с сеном. Бык хочет подойти к корму, а пес скалит зубы, не давая животному поесть. Неявная аналогия очевидна: арабы плохо используют эту землю, а евреям она нужна для выживания.
Я не считаю, что собака на сене имеет исключительные права на это сено, даже если она лежит перед ним очень длительное время. Я не признаю такого права. Я не признаю, например, что какая-то великая несправедливость была совершена по отношению к американским индейцам или к аборигенам в Австралии. Я не признаю, что этим людям был причинен ущерб в результате того, что более сильная раса, более высокоразвитая раса или, во всяком случае, более умудренная раса, если можно так выразиться, пришла и заняла их место.
Четыре дня спустя Черчилль написал членам комиссии и потребовал гарантий, что его слова не появятся в окончательном докладе. «Вы заверили меня, что наш разговор был конфиденциальным и частным… в нем содержались некоторые высказывания о национальностях, и эти слова не предназначены для появления в итоговом документе»55.
12 мая 1937 г. прошла коронация Георга VI, которая положила конец кризису, вызванному отречением его старшего брата от престола шестью месяцами ранее. Из Палестины посыпались письма. Национальный комитет Рамлы выразил надежду, что его правление ознаменует эру «свободы и спасения» арабов. Главные раввины Яффы и Тель-Авива провозгласили: «Во дни ваши Иуда спасется и Израиль будет жить безопасно!»56
Премьер-министр Стэнли Болдуин подал в отставку, став жертвой кризиса с отречением, и посоветовал новому монарху назначить на это место канцлера казначейства Невилла Чемберлена.
Несколько недель спустя лидер либеральной партии Арчибальд Синклер пригласил на обед Вейцмана и других просионистских политиков. Доклад Пиля был почти готов; ходили слухи, что там содержится рекомендация прекратить действие мандата и разделить Палестину на две части. Глава лейбористов Клемент Эттли заявил гостям, что окончание мандата окажется ударом по Великобритании, триумфом фашизма и концом «великого эксперимента» сионизма. Это уступка насилию, и он не желает в этом участвовать. Синклер согласился.
Черчилль закипел и в течение трех часов ораторствовал в поддержку сионизма и против правительства Чемберлена. Новые члены кабинета — «трусливые кролики». Предполагаемое еврейское государство — мираж. Как только арабы снова начнут создавать проблемы, британское правительство отступит. У евреев один выход: «Упорствуйте, упорствуйте, упорствуйте!»
«Знаете, вы наш властитель, — сказал он Вейцману, — и ваш, и ваш, — указывал он на партийных лидеров, словно иллюстрируя лихорадочные фантазии антисемитов о еврейском господстве. — Что вы скажете, то и будет. Если вы попросите нас сражаться, мы будем сражаться как тигры».
Позже Вейцман описывал эту сцену Баффи Дагдейл: Черчилль действовал «в своем самом блестящем стиле, но был очень пьян».
В течение пяти месяцев комиссия готовила свой доклад в обстановке строгой секретности — даже президенту Франклину Рузвельту его содержание показали только накануне публикации. Вейцман негодовал, когда ему не выдали предварительно экземпляр57; арабы и мечтать не могли о такой услуге.
Документ вошел в историю как «доклад Пиля», однако основную работу над этим 400-страничным томом проделал профессор Коупленд58. Это было редкое достижение: политический документ, одновременно прагматичный и изящный, отличался тщательной проработанностью и к тому же легко читался.
Его обнародовали 7 июля.
В границах одной маленькой страны возник неразрешимый конфликт между двумя национальными сообществами. Примерно 1 000 000 арабов находится в состоянии открытой или скрытой вражды с приблизительно 400 000 евреев. У них нет общих взглядов. Арабское сообщество отличается преимущественно азиатским характером, а еврейское — преимущественно европейским. У них разные религии и языки. Их культурная и социальная жизнь, их образ мышления и поведения так же несовместимы, как и их национальные чаяния.
Документ явно склонялся к сионистам, что во многом объясняется их значительным вкладом в подготовку, предоставлением свидетельских показаний и лоббированием.
«Несомненно», как отмечалось в докладе, «основная цель» мандата состояла в создании еврейского национального очага. Но этот проект держался на надежде, что враждебность арабов к сионизму ослабнет по мере развития «отсталой» страны евреями. Очевидно, что возникнет «крайне щекотливая ситуация», если исходное предположение окажется ложным59.
Такая щекотливая ситуация уже возникла. Средства и знания сионистов не дали никаких плодов примирения. Какой бы бедной и заброшенной ни была Палестина, для арабов она оставалась родиной, землей, где жили и умирали их предки. В докладе приводились слова одного из арабских свидетелей: «Вы говорите, что мой дом стал богаче за счет чужаков, которые вошли в него. Но это мой дом, и я не приглашал чужаков и не просил сделать мое жилище богаче, и меня не волнует, насколько он беден или гол, если хозяин в нем я сам»60.
Надеяться на уступки арабов сионизму — это одно, принуждать их пойти на них — совсем другое, что противоречит духу и моральным основаниям мандата. «Палестинские арабы никогда не создавали и не контролировали этот национальный очаг. Его построили строго против их воли». С самого начала это означало «полное отрицание прав, подразумеваемых принципом национального самоуправления»61.
Доклад возлагал ответственность на многих. Правительство наделило Мухаммада Амина аль-Хусейни слишком большой властью: он совмещал посты верховного муфтия и главы Высшего исламского совета. Поддержка муфтием забастовки и отказ осудить терроризм означали, что он должен нести «всю долю ответственности» за эту бойню62.
Не избежали упреков и сионисты: «Евреи имели полное право войти в открытую для них дверь в Палестину. Они сделали это с разрешения и при поддержке Лиги Наций и Соединенных Штатов Америки. Но тем самым они закрыли перед собой другие двери арабского мира».
Сионизм — «чисто еврейский идеал. Арабам практически не отводится места в этой картине, за исключением случаев их насильственного появления»63. Некоторые евреи ведут себя как «представители высшей расы, которым суждено вскоре стать хозяевами страны».
Но даже если члены комиссии считали иначе, они практически не демонстрировали этого: арабы живут в прошлом и отделены «столетиями от образованных, находчивых, по-западному мыслящих» евреев. Последние — «высокоинтеллектуальный и предприимчивый народ», арабы же находятся «на другом культурном уровне»64.
Авторы документа писали, что любая попытка объединить «фактически две цивилизации» неизбежно столкнется с препятствиями. Однако недавние волнения приобрели беспрецедентный размах, оказавшись более продолжительными и масштабными, лучше организованными — не бунты, а «открытое восстание», захватившее сердца и воображение всего Ближнего Востока65.
Прогноз был мрачен: «В этих обстоятельствах… мы не исполним свой долг, если скажем что-либо, способное вселить надежду на будущий мир в Палестине при существующей системе или какой-либо схожей с ней. Арабские возмущения охладили оптимизм, который естественным образом преобладал в начале этого предприятия, однако он никогда не угасал. Каждый раз он возрождался и каждый раз оказывался ложным»66.
Члены комиссии отклонили требования арабов закрыть ворота Палестины — содействие еврейской иммиграции оставалось обязательством на международном уровне. Однако они рекомендовали уменьшить квоты — не более 12 000 человек ежегодно в течение пяти лет67.
Это резкое изменение — сокращение еврейской иммиграции в пять раз по сравнению с уровнем 1935 г. — стало первым крупным и неоспоримым достижением Великого арабского восстания.
И все же, как утверждалось в докладе, снижение иммиграции не устранит причину болезни. Наступает время смелых мер. Разделения страны на кантоны недостаточно, это не устраивает ни арабов, ни евреев. Паритет, который предлагал Вейцман, только ожесточит борьбу, поскольку два равных бойца будут бесконечно продолжать поединок. Никакие полумеры не подействуют: «Возможно, они уменьшат воспаление и собьют температуру, но не смогут справиться с проблемой. Болезнь настолько укоренилась, что, по нашему глубокому убеждению, единственная надежда на излечение заключается в хирургической операции».
«Кажется, что раздел дает хоть какие-то шансы на окончательный мир, — писали члены комиссии. — В любом другом плане мы не видим их вообще»68.
Основной принцип таков: земли, которыми владеют сионисты, должны отойти евреям, а большая часть остальных территорий — арабам. Это означало, что евреи получают область N-образной формы, которая начиналась южнее Тель-Авива, простиралась до Хайфы, сворачивала на юго-восток через Изреельскую долину, а затем шла на север вдоль Иордана, образуя Галилейский выступ.
Хотя евреям принадлежало всего 7% палестинских земель, по предложенному плану им отходило 20% территории страны. Он также закреплял за ними бóльшую часть арабской Галилеи для «колонизации» на основании религиозно-исторических связей с Цфатом и Тверией — хотя эти смешанные города предполагалось временно оставить под властью Британии.
В соответствии с планом инженера-ирригатора Харриса корона сохраняла за собой самые священные места Палестины — Иерусалим и Вифлеем, а также коридор от них к морю севернее Яффы (сам этот город входил в арабское государство). Кроме того, по плану Харриса еврейское государство и Британия должны регулярно выплачивать субсидии арабскому государству — в качестве компенсации за уменьшение налогов после того, как большая часть экономики Палестины окажется за его пределами69.
Чистый разрез.
Члены комиссии надеялись, что подобное решение позволит разобраться с двумя наболевшими проблемами: конфликтом в Палестине и бедственным положением евреев в Европе. Если бы арабы помогли найти «окончательное решение еврейского вопроса» на континенте (авторы проекта не могли предугадать жестокой иронии формулировки[23]), они заслужили бы благодарность не только евреев, но и всего человечества. «Множество мужчин и женщин во всем мире вздохнули бы облегченно, если бы удалось каким-то образом положить конец распрям и кровопролитию на трижды святой земле»70.
На следующий день правительство Его Величества одобрило основные положения доклада. Оно отметило, что предложенное решение обладает существенными достоинствами:
Арабы получают свою национальную независимость и, таким образом, могут сотрудничать на равных с арабами соседних стран в деле арабского единства и прогресса… Еврейский национальный очаг превращается в еврейское государство с полным контролем над иммиграцией… Евреи, наконец, прекращают жить «жизнью меньшинства», и таким образом достигается главная цель сионизма… оба народа получают, говоря словами комиссии, «неоценимое благо мира»71.
Итак, ведущая мировая держава официально поддержала идею создания двух государств как решение еврейско-арабского спора о Святой земле.
Давид Бен-Гурион не спал две недели. Он писал Чертоку, что его первое впечатление — «политическая победа и исторический шанс, который не выпадал нам с тех пор, как нашу страну разрушили» 2000 лет назад. «В реализации этого плана я вижу почти решающую фазу в начале полного возрождения и непревзойденный рычаг для постепенного завоевания всей Земли Израиля»72.
Проглотив доклад, он пришел к выводу, что этот документ превосходит все предыдущие в оценке достижений сионизма. Он станет еврейской декларацией независимости, затмив даже декларацию Бальфура. Если раздел произойдет, евреи должны будут поблагодарить муфтия за действия, которые привели к организации комиссии.
«Это означает наш контроль над морем Земли Израиля, это масштабная иммиграция. Это систематическое заселение при поддержке правительства, — строчил он в своем дневнике. — Это еврейская армия… еврейское государство… Это помощь гонимому народу, это начало возрождения… Мне кажется, что это всего лишь сон»73.
До последней минуты ему не верилось, что евреи получат Галилею. Он признавал, что арабам не составит труда доказать, что это «большая несправедливость», но для ишува это представлялось актом мужества и щедрости. Однако оставались две важнейшие цели: главная драгоценность — Иерусалим, а также пустыня Негев, единственная малонаселенная девственная территория Палестины. «Это не окончательное соглашение. Мы разрушим эти границы — и необязательно острием меча»74.
Просматривая доклад во второй раз, Бен-Гурион обратил внимание на фрагмент, который пропустил при первом чтении. На последних страницах документа в общих чертах описывался обмен населением, подобный тому, что произошел после Первой мировой войны между Грецией и Турцией при посредничестве Лиги Наций. Тогда обмен вызвал критику, однако члены комиссии одобрительно отметили, что удалось «начисто вырезать» «язву» межэтнической напряженности75.
Бен-Гурион пришел в восторг от такой перспективы. Перемещение населения представляло даже большую ценность, нежели дополнительные территории. «Оно может дать нам то, чего у нас не было никогда, даже в периоды суверенитета, даже во времена Первого и Второго храмов: принудительное переселение арабов из долин, предлагаемых еврейскому государству»76.
«Впервые в нашей истории мы получаем настоящее еврейское государство — сельскохозяйственное объединение двух или более миллионов человек, компактное, густонаселенное, укорененное в земле, которая принадлежит нам самим, — писал он. — Возможность, о которой мы никогда не мечтали и не осмеливались мечтать, разве что в самых смелых фантазиях».
Евреям следует уцепиться за предложение о переселении так же, как они уцепились за декларацию Бальфура.
Мы должны освободиться от слабости мышления и воли, а также от предвзятых представлений о том, что переселение невозможно осуществить. Я предвижу… насколько трудно будет какой-то внешней силе выселить несколько сотен тысяч арабов из деревень, в которых они жили веками. Осмелится ли Англия сделать это? Конечно нет, если мы не будем хотеть этого, если мы не будем давить на нее всей нашей силой и верой… Любая нерешительность с нашей стороны в отношении необходимости этого переселения, любое сомнение в возможности его реализации, любое сомнение с нашей стороны в его справедливости может стоить нам исторического шанса, который уже не представится77.
«Мы никогда не могли позволить себе высказать подобное, потому что не хотели обездолить арабов, — писал он позже своему сыну. — Но раз Англия отдает арабскому государству часть обещанной нам земли, будет справедливо, если арабы из нашего государства переселятся в арабскую часть»78.
Отныне Бен-Гурион был ярым сторонником раздела. Однако, как и Вейцман, он избегал прямого ответа, опасаясь, что евреи — особенно те, кто находился в «аду диаспор», — начнут слишком активно выражать свою радость. Приходилось делать вид, будто евреев принудили к такому разделу. Перед посторонними лицами политик изображал разочарование деятельностью империи: осуждал и раздел, и продолжение британского правления, называя их одинаково опасными. Однако в кругу близких сторонников он восхвалял идею раздела и призывал сохранить мандат79.
Бен-Гурион ожидал, что большинство влиятельных арабов примут раздел, хотя и с неохотой. Некоторые из них действительно согласились, например Юсуф Ханна, Муса Алами и лидеры главного националистического движения Сирии — Национального блока80.
Президент Ливана Эмиль Эдде, будучи христианином, опасался мусульманского доминирования в своем государстве и надеялся, что еврейский союзник на юге поможет ему сохранить суверенитет. В день публикации доклада он находился в Париже, где встретился с Вейцманом и попросил, чтобы первый договор о bon voisinage[24] новое государство заключило со своим северным соседом. «Теперь, когда доклад Пиля стал официальным документом, — поднял он тост, — я имею честь поздравить первого президента будущего еврейского государства!» Аналогичное послание направил Вейцману и патриарх маронитов, хотя заявил при этом, что христиане Ливана пострадают от «резни», если станет известно о подобных настроениях81.
Британцы получили одобрение от эмира Трансиордании Абдаллы, который рассчитывал получить политическую и финансовую выгоду от раздела82. Бывший мэр Иерусалима Рагиб ан-Нашашиби сообщил верховному комиссару, что тоже поддерживает раздел, и вышел из Верховного арабского комитета Мухаммада Амина, рассчитывая на благосклонность Лондона. Его примеру последовали мэры Яффы, Наблуса, Дженина, Тулькарма и Хайфы — союзники Нашашиби83.
Однако уже спустя несколько недель недавние сторонники проекта изменили свое мнение. Абдалла отрицал, что когда-либо одобрял раздел, и срочно искал пути сближения с муфтием. Нашашиби возмущался, что этот план узаконивает самые радикальные притязания евреев и что просто немыслимо резать маленькую Палестину на три части.
Разворот оказался резким. Абдалла понял, что со своим публичным принятием этого проекта остался в одиночестве среди арабских лидеров, и усомнился в готовности Британии реализовать этот план. Нашашиби же уступил из-за угроз смерти и убийства ряда его соратников84.
Оба недовольно смирились с тем, что единственным важным человеком в арабской Палестине остается муфтий. И Мухаммад Амин не терял времени даром: он не только отверг план раздела, но и объявил его сторонников предателями.
Он сообщил Уокопу, что доклад вызвал у него «глубокую скорбь и отвращение»: арабы скорее умрут, нежели согласятся на подобный произвол. На комиссию повлияли «эмоциональные и неуместные» ссылки на бедственное положение европейских евреев. Такое сострадание, «похвальное теоретически», привело к созданию проекта, который арабы не могут и не собираются принять. Евреи, по его словам, — это
меньшинство незваных гостей, которые до войны не имели серьезных позиций в этой стране; их политические связи с нею были разорваны в течение почти 2000 лет… такая попытка не имеет прецедента ни в древней, ни в современной истории… Палестина — по-прежнему арабская страна, потому что большинство ее населения составляют арабы, большинство владельцев собственности — арабы, а ее историческая связь с арабами не прерывается уже более 1400 лет.
По его словам, предложенные границы бессмысленны. В еврейском государстве окажется 225 000 арабов плюс еще 100 000 в смешанных городах, контролируемых Великобританией, тогда как в арабском государстве по проекту всего 1250 евреев. Следовательно, предлагаемый «обмен населением» лучше назвать изгнанием. Дотации от еврейского государства станут «унижением». Подобная «хирургическая операция» фатальна, поскольку «ампутированная конечность умирает, даже если тело с жизненно важными органами продолжает жить». Весь проект «оскорбителен, неосуществим и чреват опасностями»; он стал бы одной из катастроф арабской истории85.
Итак, муфтий открыто объявил себя противником британской политики в отношении Палестины. Поползли слухи о грозящем ему аресте. На спешно организованной встрече с немецким консулом он выразил желание укрепить связи с Германией и попросил, чтобы рейх занял более жесткую позицию в отношении создания еврейского государства. На следующий день Амин перебрался на Храмовую гору: он был уверен, что ни одна немусульманская власть не посмеет его там преследовать. Он не покидал комплекса в течение пяти месяцев86.
В августе 1937 г. в Цюрихе собрался ХХ Сионистский конгресс — ровно через сорок лет после первого конгресса Теодора Герцля в расположенном неподалеку Базеле. «Сегодня мы завершаем сорокалетнее блуждание по пустыне, — обратился к собравшимся Хаим Вейцман. — Сейчас мы спрашиваем: виден ли его конец?»
Теперь он стал убежденным сторонником раздела, однако согласия в его движении по-прежнему не было. Вейцман сообщил делегатам, что тоже считает указанные в докладе Пиля границы неприемлемыми, но умолял счесть легитимным хотя бы сам принцип разделения территории87.
Он добавил пару слов об арабах для протокола.
Мы знаем, что муфтий и Кавукджи — это не арабская нация… Существует арабская нация со славным прошлым. Этой нации мы протягивали руку помощи, протягиваем и сейчас — но при одном условии. Как мы желаем, чтобы они преодолели свой кризис и вернулись к великой традиции могучего и цивилизованного арабского народа, так и они должны признать, что у нас есть право строить свой дом в Эрец-Исраэль, не причиняя вреда никому и помогая всем. Когда это понимание появится, мы найдем общий язык88.
В течение следующих двух недель по поводу раздела выступило около пятидесяти ораторов; чуть больше половины высказались против. Даже в лейбористском движении Бен-Гуриона треть делегатов отклонила проект: они говорили, что еврейское государство получилось крохотным и уязвимым. В нем нет Иерусалима, и что насчет смешанных городов? Кроме того, неужели кто-то верит, что англичане смогут реализовать такой план? Профсоюзная деятельница Голда Меерсон, родившаяся в Киеве и выросшая в Милуоки, была убеждена, что они никогда не осуществят программу, которая наверняка приведет к конфликту с мусульманским миром.
Вейцман и Бен-Гурион выработали компромиссное решение: конгресс не должен ни принимать, ни отвергать предложения Пиля. Вместо этого он отклонит представленные в докладе границы раздела, но получит главный приз — еврейское государство — и уполномочит сионистских лидеров продолжить переговоры с Великобританией89.
В следующем месяце Мухаммад Амин устроил параллельную конференцию в Блудане, курортном городке, расположенном на холме, под Дамаском. Собрались 400 пользовавшихся авторитетом арабов, представлявших почти все арабские страны. Как и в Цюрихе, на повестке дня стоял единственный вопрос: раздел. Однако здесь решение не вызывало сомнений.
Делегаты заявляли, что больше тысячи лет Палестина была арабской землей. Во время Первой мировой войны британцы пообещали арабам независимость, и те проливали кровь ради этой цели. Однако корона встала на сторону «космополитичных» сионистов, поощряя их «тщеславие» и «алчность». Британия должна выбрать, с кем дружить, поскольку продолжение подобной политики в отношении Палестины может в итоге склонить арабов к «другим европейским державам», цели которых «враждебны» британским90.
Присутствующие согласились с тем, что «долг арабов и мусульман во всем мире — сражаться как один человек». Бойкот еврейского национального очага — это обязанность всех арабов, и любой, кто его нарушает, фактически становится «сионистом», которого следует избегать. Распространялись брошюры с обвинениями в адрес евреев — врагов веры и Пророка, слуг сатаны, которые даже «предпочитают агностицизм исламу». Конференция завершилась просьбой к Богу даровать победу в «джихаде» арабского народа за независимость и единство. Для Мухаммада Амина это стало очередной вехой в продвижении Палестины на вершину приоритетов арабского и мусульманского мира.
Некоторые участники сочли, что конференция зашла недостаточно далеко: им хотелось четких обязательств возобновить насильственные действия. Спустя несколько дней около сотни из них тайно собрались на средневековом рынке Саруджа в Дамаске. Они не вели записей, однако шпион, выдававший себя за разносчика льда, передал информацию о ходе встречи местному британскому консулу.
Глубоко за полночь они разрабатывали план возрождения восстания, включая систематическую кампанию нападений и запугивания арабских «предателей», по-прежнему поддерживающих дружеские отношения с британцами. Якуб Гуссейн, один из приближенных муфтия, призвал собирать деньги и оружие и зачитал письмо изгнанного Фавзи-бея, в котором тот заявлял, что если раздел начнется, то каждый араб должен сражаться до последней капли крови, чтобы не допустить расчленения Палестины91.
В тот день Муса Алами на Люцернском озере получал последний платеж из обещанной Муссолини суммы в 75 000 фунтов стерлингов (4 млн фунтов стерлингов в пересчете на современные деньги). Верховный судья Трастед предоставил еще три месяца отпуска; Алами сообщил ему, что отправляется к источникам Карлсбада «на лечение»92.