Муса Алами владел участком земли к югу от Бейсана — расположенного на стыке Изреельской и Иорданской долин городка с населением 4000 человек, в основном арабов. Он купил его у правительства более десяти лет назад совместно с Джамалем аль-Хусейни — своим зятем, двоюродным братом муфтия и его союзником, и Тауфиком Канааном — известным врачом и арабским националистом. В построенном ими двухэтажном деревенском доме, похожем на укрепление, жил смотритель, темнокожий бедуин по имени Намруд, со своими четырьмя женами. Намруд посадил кипарисы, апельсины и грейпфруты. Поместье получило название Зара1.
Алами и Джамаль дружили. Однажды, незадолго до начала восстания, они беседовали за чашкой кофе в иерусалимском доме, который делили обе семьи. У Джамаля возникла идея: обзавестись судами и экспортировать цитрусовые в Европу в зимние месяцы. При правильном подходе подобное предприятие могло бы принести им небольшое состояние.
Он уже воображал корабли, курсирующие из порта Яффы: «Один уходит, другой приходит. Один уходит, другой приходит».
Дочь Джамаля Серен называла дядю Мусу блестящим пессимистом. Сначала он лишь посмеялся над полетом фантазии своего зятя, но в конце концов согласился.
Наступил 1936 год. Когда началась арабская забастовка, экономика рухнула. Спелые, так никем и не собранные, налитые соком плоды падали на землю. Не выдержав, Джамаль переключился на баклажаны: их хотя бы можно было поставлять на местные рынки, раз экспорт заморожен. Однако баклажаны созрели, а забастовка продолжалась.
«Маринование! — заявил Джамаль однажды утром. — Баклажаны можно прекрасно замариновать».
Они закупили сотни жестяных банок и залили свою продукцию рассолом. Тем временем забастовка не утихала, шагнув уже на четвертый месяц.
Джамаль предложил хранить банки в прохладном подвале их дома. Алами запротестовал: в подвале лежали экземпляры конкорданса Корана, который его отец, покойный мэр, кропотливо составлял полвека назад.
Но выхода не было, и среди стопок теологических трактатов расчистили место для овощей.
Когда страну охватило восстание, Алами задумал обустроить подвал под убежище. Спустившись однажды по лестнице, он увидел зрелище, от которого у него похолодело внутри. «Там в рассоле, как счастливые дети в бассейне, плавали и баклажаны, и книги его отца, — вспоминала его племянница. — Позже он понял, что банки взорвались — и положили конец всем нашим мечтам о Бейсане»2.
Он решил продать поместье.
28 августа 1936 г. главный скупщик земли Еврейского национального фонда сделал запись в дневнике о своей последней перспективной сделке. «Участок принадлежит трем видным арабам, выступающим против сионизма, — зафиксировал он, указав далее Алами и двух его совладельцев. — Они хотят продать землю, но требуют высокую цену и теперь, после беспорядков, просят еще больше»3.
Тайные отношения Мусы Алами с Муссолини подорвали его репутацию «умеренного» араба, которого так отчаянно искали Британия и евреи. Теперь он пятнал свое реноме арабского националиста, совершая серьезное, но весьма распространенное преступление — отдавая землю сионистам в буквальном смысле4.
Он поступил как типичный представитель арабской элиты Палестины. Не было ни одной знатной семьи, которая бы не продавала землю. Из восьми первоначальных членов Верховного арабского комитета минимум половина подписали земельные сделки или выступили в качестве посредников. Бывший мэр Иерусалима Рагиб ан-Нашашиби продал землю на горе Скопус Еврейскому университету. Альфред Рок, католик из Яффы, продал землю южнее этого города, позже на ней появился Бат-Ям. Авни Абдель Хади из бескомпромиссной партии «Истикляль» выступил посредником при продаже практически всей Вади аль-Хаварит — территории на центральном побережье, которую евреи называли долиной Хефер5.
В начале июня 1937 г., как раз перед публикацией доклада комиссии Пиля, в поместье в Бейсане приехал Моше Черток. Оно показалось ему «забытым Богом гиблым уголком, полным опасностей» — от набегов бедуинов до малярии. Тем не менее он настаивал, что место следует заселить: «Если мы вобьем столб в Заре, на южном краю Бейт-Шеана, это послужит мощнейшим заявлением о наших притязаниях на всю территорию»6.
В конце концов, сионисты уже пустили корни на большей части Изреельской долины и в Галилейском выступе, так что приобретение Бейсанской равнины закрепляло смежное расположение земель на севере Палестины, гарантируя, что они останутся в руках евреев в любом будущем плане разделения7.
Через несколько недель все было готово. Для этой задачи выбрали переселенцев из Германии: угроза Гитлера означала, что рейх вскоре обгонит Польшу и станет главным источником сионистской иммиграции8. Однако, в отличие от большинства поселенцев в кибуцах, эти начинающие фермеры были религиозными. Решение светских сионистских лидеров отправить их в столь опасное и отдаленное место они считали дискриминацией.
Ранним утром в назначенный день 30 июня 1937 г. появилась первая группа поселенцев, Намруд подал кофе. После отпечатка большого пальца на документе, который он не мог прочитать, сделка была завершена, и дом Намруда стал называться Тират-Цви (Крепость Цви) — в честь немецкого раввина XIX в., проповедовавшего возвращение в Сион.
Следом прибыла сотня человек с полудюжиной грузовиков, трактором и плугом. Они разгрузили деревянные балки для домиков и палаток, установили генератор и вырыли четыре зигзагообразных оборонительных окопа, тянувшихся от укрепления. Поставили две длинные железные ограды, на крыше разместили прожектор, а в имевшуюся глиняную стену добавили гравий, чтобы сделать ее пуленепробиваемой9.
Крепость Цви стала последним этапом новой поселенческой кампании под названием «стена и башня». Согласно старому османскому закону, который англичане оставили в силе, любое крытое строение, возведенное за один день, не требовало разрешения. Поэтому мужчины и женщины отправлялись в путь еще до рассвета, чтобы максимально использовать световой день; их часто сопровождали сотни крестьян, набранные из соседних поселений. С прошлой зимы сионистское руководство уже успело основать восемь таких поселений «от восхода до заката» вокруг Изреельской долины и Галилейского моря.
Женщины кибуца Эйн-ха-Шофет проходят стрелковую подготовку, около 1938 г.
(GPO D477–089){8}
Менее чем через неделю после появления Тират-Цви группа американцев основала кибуц на холмах между горой Кармель и Самарией, которые евреи называли холмами Манассии, а арабы — Билад аль-Руха, Землей ветров.
Дороти Кан, репортер газеты The Palestine Post, недавно прибывшая из Атлантик-сити, писала: «Странно оказаться в этом отдаленном, диком месте, окруженном черными палатками бедуинов, и услышать хлесткий американский сленг, увидеть молодых женщин из Детройта и Чикаго, разгуливающих с винтовкой через плечо и поясом-патронташем вокруг талии». Она сравнивала лачуги из готовых блоков со сборными домами Sears Roebuck, а укрепленные поселения — с заграждениями пионеров американского Запада.
Луис Брандис, действующий судья Верховного суда США, без шумихи пожертвовал на это предприятие 50 000 долларов. Благодарные поселенцы (проявив куда меньше секретности) назвали свое поселение Эйн-ха-Шофет, то есть «Весна судьи»10.
Летом 1937 г. Льюис Йелланд Эндрюс получил должность окружного комиссара Галилеи — по сути, губернатора11. Это назначение было делом рук Коупленда, «маленького интригана-профессора», который в первую очередь отвечал за план раздела, разработанный комиссией Пиля. Раздел Палестины требовал сильной руки, и прежде всего — в Галилее, которой предстояло превратиться из арабского сельскохозяйственного бастиона во внутреннюю часть еврейского государства. По мнению Коупленда, Эндрюс — уверявший его, что умеренные арабы поддержат идею раздела, — единственный чиновник, который будет «одинаково тверд и с арабами, и с евреями»12.
Уже два десятилетия жизнь Льюиса Эндрюса принадлежала Палестине. Он родился в Австралии, впервые попал в Палестину во время Первой мировой войны, служил под началом Нормана Бентвича в Египетском верблюжьем транспортном корпусе и водил дромадеров из Синая в Сирию, потеряв в этих переходах два пальца в Святой земле13. После перемирия он вернулся в Палестину и присоединился к мандатной администрации. Во время бунтов 1921 и 1929 гг. он спасал евреев в Хадере14.
Эндрюс — жилистый и говорливый — обычно разъезжал на лошади, набросив на голову белую куфию; вероятно, он единственный из представителей мандатной администрации владел обоими местными наречиями. «Без сомнения, он был одним из лучших в Британии знатоков Востока, арабов и их обычаев», — отметил в своем дневнике один из иерусалимских исполнителей на уде, утверждая, что тот говорил по-арабски «очень бегло и в высоком регистре»15.
Некоторым арабам он казался безнадежным фанатиком. Зуайтир, активист из Наблуса, утверждал, что Эндрюс «известен своей жестокостью и враждебностью к арабам». Сходное мнение выразил Анвар Нуссейбех, судья мирового суда Назарета16. За эти годы на Эндрюса организовали два неудачных покушения, и теперь его сопровождал телохранитель — констебль Питер Макьюэн.
Будучи верующим, Эндрюс ежедневно читал Библию и с юности знал географию Палестины лучше, чем географию Австралии или Британии. Вскоре после начала Великого восстания армейские инженеры собрались снести какое-то увенчанное куполом сооружение недалеко от Вифлеема, заподозрив, что оно используется повстанцами. И только вмешательство Эндрюса в последний момент помогло спасти здание — гробницу Рахили.
В другой раз он резко поднялся посреди беседы с основателем нового города Нетания. «Мы, христиане, верим, что Мессия придет и искупит грехи человечества лишь после образования еврейского государства, — заявил он. — Я всю жизнь надеялся оказаться одним из помощников в деле возрождения еврейского народа и счастлив иметь такую привилегию»17.
Теперь он получил шанс. Галилея должна была стать его епархией в империи, а Назарет — домом. Казалось, что такое назначение накануне его 41-го дня рождения — подарок самого Провидения.
Несколькими месяцами ранее в хайфском порту на берег сошел Уильям Денис Баттерсхилл: его перевели с Кипра, назначив на пост номер два в Палестине. Если его начальник, верховный комиссар Уокоп, предпочитал цилиндры и фраки, то главной отличительной чертой Баттерсхилла были идеально круглые очки.
Вскоре он познакомился с Эндрюсом, который показал ему Галилейское море. Ровесники, они оба исповедовали англиканство, но, в отличие от благожелательного австралийца, Баттерсхилл проявлял религиозность сдержанно, главным образом в еженедельной переписке с матерью, которая жила в Корнуолле.
«Дорогая мама, — начиналось его первое письмо, — я ясно вижу, что мне предстоит чертовски сложное дело… Здесь все очень странно».
«Дорогая мама, — писал он на следующей неделе. — Это место кажется все более и более странным по мере того, как открываются новые вещи. Думаю, что оно абсолютно sui generis[25]»18.
Баттерсхилл засиживался на работе дольше, нежели на сравнительно тихом Кипре. «"Не дремлет и не спит хранящий Израиля", — писал он, цитируя Писание. — Псалмопевец был прав!»[26]
Тем не менее он настаивает, что результат того стоит: «Я бы ни за что не отказался от этого»19.
В августе Уокоп уехал в длительный отпуск в Англию.
«Дорогая мама, — писал Баттерсхилл, — мне придется взять на себя ответственность на пару месяцев. Я ничуть не возражаю, хотя эти обязанности тяжелы… Здесь все сравнительно спокойно, и я надеюсь, что так продолжится и впредь. Но разве в этой необычной стране можно что-то утверждать наверняка?»20
День рождения Эндрюса выпал на воскресенье, и констебль Макьюэн отвез его на вечерню в англиканскую церковь Назарета, где Льюис был старостой. Рядом припарковал машину заместитель Эндрюса. Когда они шли к церкви, то заметили трех мужчин в куфиях и одного в тарбуше. Что-то было не так21.
«Спасайтесь!» — рявкнул Льюис.
Арабы начали стрелять. Они попали в констебля, который, до того как потерял сознание, успел выстрелить в ответ. Эндрюс побежал к церкви и уже достиг ступеней, когда его сразило попадание в сонную артерию. Убийцы всадили в его тело девять пуль. Заместитель лежал на земле, притворившись мертвым. Решив, что все трое убиты, арабы исчезли22.
Верховный арабский комитет выступил с осуждением из одной фразы, которое без комментариев опубликовали в арабских газетах. Газета «Фаластин» призвала власти проявить сдержанность23.
Эндрюса и умершего от ран Макьюэна похоронили с воинскими почестями на протестантском кладбище на горе Сион. Проститься с ними пришли все высокопоставленные британцы и евреи; из уважаемых арабов был лишь доктор Халиди. Солдаты дали залп, прозвучала труба, а англиканский епископ прочитал любимый псалом Эндрюса. Бентвич отметил его «мужество, жизнерадостность и находчивость». Гроб задрапировали австралийским и британским флагами, но надпись на надгробии гласила, что он отдал свою жизнь за Палестину. Один из коллег, видевших тело, утверждал, что Эндрюс по-прежнему улыбался24.
Служебные собаки потеряли след убийц около мусульманского кладбища, но к следующему утру полиция арестовала сто человек. Всех их посадили в османскую тюрьму в Акко25.
В ходе восстания погибло около двух десятков британских солдат и полицейских, однако никто из них не принадлежал к высокопоставленным правительственным чиновникам. Поскольку Уокоп все еще охотился на тетеревов в Англии, восстанавливать порядок пришлось Баттерсхиллу. На следующий день после убийства он получил телеграмму от министра колоний Ормсби-Гора: Британия не может безмолвно наблюдать, как ликвидируют ее представителей.
Никаких улик, связывающих Мухаммада Амина с убийством, не нашлось. Тем не менее Ормсби-Гор уже пришел к заключению, что именно он главный источник беспорядков в Палестине, основное препятствие на пути к разделу и в целом «злобный негодяй». За шесть месяцев до этого Тайный совет короля предоставил мандатной администрации неограниченные полномочия по подавлению «мятежей, восстаний и беспорядков». На этом основании министр обязал Баттерсхилла избавиться от муфтия26.
Его и не нужно было уговаривать. В своем дневнике Баттерсхилл писал, что дни после убийства Эндрюса оказались худшими в его жизни — «кошмаром»27.
1 октября Баттерсхилл отстранил Мухаммада Амина от руководства Высшим исламским советом и исламскими фондами пожертвований и объявил незаконным Верховный арабский комитет.
Появились ордера на арест членов ВАК28. Четверым, находившимся за пределами Палестины, запретили возвращаться; пятый, двоюродный брат муфтия Джамаль, бежал в Бейрут. Еще четверых через день посадили на корабль и отправили на Сейшельские острова, в британскую колонию в Индийском океане. Среди них был и доктор Халиди — тот самый человек, который (по уверениям Эндрюса) отличался умеренными взглядами и поддерживал раздел, а также присутствовал на похоронах убитого. Его место занял заместитель мэра Даниэль Остер, ставший первым за два тысячелетия евреем, управляющим священным городом29.
Разыскиваемый муфтий, в отличие от единомышленников, укрывался в своем доме на Храмовой горе под защитой африканских охранников. Он уже пять месяцев не покидал его; все, что ему оставалось, — глазеть из окна на Западную стену30.
Через 12 дней Мухаммад Амин, переодевшийся бедуином, еще до рассвета спустился со стены. Добравшись до порта Яффы, он сел в утлую лодку, направлявшуюся на север в Сирию.
Власти французского мандата задержали его у ливанского побережья. Они не особо жаждали видеть муфтия, однако он был политическим беженцем, а другие арабские государства его не принимали. Кроме того, заманчиво выглядела перспектива досадить Британии. Власти согласились, что Амин может остаться под надзором полиции, и он обосновался на вилле в деревне севернее Бейрута. Арабские руководители Палестины оказались в изгнании — и они не вернутся в течение десятилетий31.
Баттерсхилл приказал Мусе Алами собрать вещи и покинуть страну. Его отправили в длительный отпуск — ждать отставки. В полицейской характеристике отмечалось, что он «интересовался политикой больше, нежели это уместно в связи с его государственной должностью»32. Ошарашенные Алами с женой поселились в отеле в Бейруте.
Президент Еврейского университета Иехуда Магнес боролся за его возвращение. «Это один из самых чистых и справедливых людей, которых я когда-либо встречал», — писал он англиканскому епископу Иерусалима. Неужели ничего нельзя сделать, «чтобы сохранить этот тонкий ум и чистый характер на службе стране? Таких, как он, слишком мало»33.
Британия не выказывала желания идти на компромисс. 14 октября повстанцы устроили засаду на два автобуса в окрестностях Иерусалима. Тогда же дюжина боевиков напала на поезд Хайфа — Яффа, требуя сообщить, есть ли в вагонах евреи (единственный полицейский отбил атаку и спас десятки пассажиров). Позже двух констеблей убили у Прудов Соломона под Вифлеемом, а в одном иерусалимском кафе, популярном у их товарищей, обнаружили бомбы. Мятежники повредили нефтепровод из Ирака и нанесли удар по главному аэропорту в Лидде, где сожгли несколько зданий.
В ответ на это Баттерсхилл ввел 23-часовой комендантский час в городах, расположенных рядом с местами нападений, санкционировал коллективные штрафы и аресты. В деревне недалеко от Рамаллы солдаты задержали одного директора школы прямо посреди урока — по подозрению в организации крушения поезда. Дома нескольких подозреваемых без всяких церемоний снесли.
Сомнений не оставалось: восстание вспыхнуло с новой силой34.
«Уокоп — милый дружелюбный человечек, — писал министр колоний Невиллу Чемберлену, — он восхитителен, пока все идет хорошо, но едва ли годится во время бури». Наступили «критические и угрожающие времена… Неподходящий момент для полумер». Министры согласились, что время Уокопа на посту верховного комиссара истекло35.
Командование британскими войсками в Палестине возложили на генерала Арчибальда Уэйвелла, который потерял глаз под Ипром и помогал отвоевать Святую землю у турок. Он начал с рекомендации создать военные суды, отделенные от гражданских, — где нет права на апелляцию. Ношение оружия теперь могло караться смертью36.
Британия решила, что на этот раз замирит Палестину практически любой ценой. Она не ожидала, что терроризм придет с совершенно другой стороны.
Ури Цви Гринберг недавно вернулся в Палестину после нескольких лет сионистской деятельности в Варшаве. Сначала писатель создавал свои произведения на идише, языке диаспоры, затем переключился на иврит. Прежде социалист, он стал ревизионистом. Жизнь в Восточной Европе убедила его, что евреи там обречены.
Летом 1937 г. концлагерь Бухенвальд начал принимать политических заключенных. Осенью Йозеф Геббельс открыл антисемитскую выставку «Вечный жид», в Мюнхене ее посетили 400 000 человек, затем она продолжила собирать толпы в Берлине и Вене37.
Немногим лучше складывалась ситуация в Польше. В 1937 г. возбудили 7000 судебных процессов против евреев за «оскорбление польской нации», в одном только августе произошло 350 антисемитских нападений. В университетах националистические группы студентов ввели дни, а потом и недели «без евреев», а также убедили факультеты выделить «гетто-скамейки» для еврейских соучеников (многие предпочитали стоять). Квоты — сначала неофициальные, а затем официальные — вдвое уменьшили количество евреев в университетах. Правительство взяло официальный курс на экономическое вытеснение евреев и поощрение их эмиграции. Посол Варшавы в Лондоне убеждал Британию, что нужно отдать Палестину сионистам, поскольку его стране отчаянно требуется избавиться от «переизбытка» иудеев38.
По схожим причинам сионизм поддерживала и соседняя Румыния. Этот год начался с того, что бухарестская коллегия адвокатов запретила работать адвокатам-евреям. «Когда обувь натирает, вы ее снимаете», — заявил президент коллегии, призывая румын избавляться от «мусора» (к концу года его назначили министром иностранных дел). Свастика была эмблемой партии премьер-министра, почти полностью основанной на антисемитизме. «Еврейская проблема стара, — заявил он американскому журналисту. — Коротко говоря, у нас слишком много евреев». Он требовал «окончательного решения» этой проблемы — создания еврейского национального очага, причем «чем дальше, тем лучше»39.
С последней идеей соглашался и Гринберг: евреи должны покинуть Европу — прямо сейчас, и Земля Израиля — единственное для них пристанище. В своем сборнике стихов на иврите «Книга обличения и веры», изданном в 1937 г., он обрушивался на Британию и «Араба-Амалека»[27], но яростнее всего — на левое руководство сионистов и упрямую приверженность Бен-Гуриона хавлаге, сдержанности. Он порицал тех, «кто проповедует сдержанность, стоя над телами 5696 г.» (год по еврейскому календарю, который закончился в 1936 г.), кто «ищет союзника в Аравии для трона Давида».
Благословенна печаль, которая порождает ярость.
И благословенна ярость, явление и намерения которой
Устремляют к действиям жестоким и святым, как близнецы:
Перед ними растают горы и закроются пропасти40.
Подобными идеями грезил не только Гринберг. Шестью годами ранее недовольные члены «Хаганы» присоединились к ревизионистской молодежи и создали «Иргун цваи леуми» («Национальная военная организация») — рыхлое образование, объединенное в первую очередь идеологической преданностью Жаботинскому. На его эмблеме изображалась карта Палестины и Трансиордании; поверх карты — рука с винтовкой, ниже лозунг рак ках: «Только так».
В апреле 1937 г., через год после восстания, половина отколовшейся группы вернулась в «Хагану». Жаботинский, которому англичане запретили въезд в Палестину, объявил, что оставшиеся люди отныне находятся под его личным руководством.
«Идея и цель, ради которых основан "Иргун", заключаются в том, что еврейское государство не может подняться, не опираясь на какую-нибудь независимую военную организацию. Вопрос о хавлаге будет решать Зеэв, — сказал он, назвав себя ивритским именем. — В нынешних условиях я отдаю приказ: если беспорядки возобновятся и на евреев начнут нападать, не сдерживайтесь»41.
Эта пламенная риторика контрастировала с двойственным отношением самого Жаботинского. С одной стороны, он считал, что в условиях постоянных арабских нападений мщение вполне оправдано, с другой — его беспокоили неизбежные жертвы среди гражданского населения, которые повлечет такая месть. Он попытался разрубить младенца из притчи: санкционировал возмездие, отправив командирам «Иргуна» телеграмму с подписью «Мендельсон», но в то же время избегал участия в планировании деталей. Несколько раз он посылал телеграммы с кодовым словом, а потом отзывал их42.
Лидеры «Иргуна» в Палестине, например иерусалимский командир Давид Разиэль, не испытывали подобных сомнений. Родившийся в Литве[28] Разиэль получил религиозное воспитание и изучал в университете математику и естественные науки. Однако страстью этого человека была борьба. Он публиковал первые брошюры на иврите о строевой подготовке и огнестрельном оружии, обычно под псевдонимами Иоанн Гискальский (один из руководителей евреев во время Первой Иудейской войны против Рима) и Сын Анат (семитская богиня войны).
9 ноября арабские боевики убили пятерых сельскохозяйственных рабочих в кибуце под Иерусалимом. Пять дней спустя мужчину по имени Ибрахим Карам из деревни Малха застрелили утром, когда он вел своего осла через иерусалимский район Рехавия, его брат Муса получил тяжелые ранения. Через полчаса после этого в ультраортодоксальном квартале недалеко от Старого города убили двух арабских рабочих из Бейт-Сахура. Спустя несколько часов в районе рынка Махане-Иегуда под обстрел попал автобус — погибли три пассажира, в том числе две христианки из Яффы.
Было убито десять гражданских арабов, еще столько же получили ранения.
Разиэль торжествовал, радуясь, что наконец-то защитил честь евреев и навел страх на арабов. Он ликовал, что разрушил заблуждение хавлаги; ишув должен наконец-то отказаться от пассивности в пользу «активной обороны».
«У того, кто не хочет потерпеть поражение, нет другого выбора, кроме нападения, — писал он. — Цель любой войны — сломить волю врага и навязать ему волю победителя»43.
Жаботинский, находясь в изгнании в Лондоне, высказывался неопределенно. Он утверждал, что «ни одна сторона не несет ответственности» за это отмщение, вина лежит на властях, которые не смогли защитить евреев и вынудили их самостоятельно искать справедливость. В глубине души он разрывался. Вероятно, он не знал об этих планируемых нападениях и велел в следующий раз предупреждать арабов о готовящемся возмездии. Разиэль уперся: может быть, следует сообщать еще и имена и адреса нападавших?44
Представители основного направления сионизма были потрясены. Еврейское агентство жаловалось, что террористические акты принижают значение борьбы сионистов и очерняют их имя. Разгневанный Бен-Гурион рассказал сторонникам об убитом нищем продавце овощей, «и самое ужасное, что рядом с ним плясали еврейские дети».
Исполняющий обязанности верховного комиссара Баттерсхилл приказал заключить в тюрьму Акко два десятка ревизионистов, включая сына Жаботинского.
Газета The Palestine Post назвала эти события «Черным воскресеньем».
«Кровь мучеников — это семя сионизма. Это не семя дикости»45.
Ливан и Сирия превратились в центры зарождающейся палестинской диаспоры. За год до этого от беспорядков бежали десятки тысяч человек, и штаб-квартира Мухаммада Амина в Бейруте стала обязательной остановкой для именитых беженцев.
В Дамаске возникла новая организация — Центральный комитет национального джихада в Палестине, которую возглавил историк и преподаватель из Наблуса Иззат Дарваза из партии «Истикляль». Предполагалось, что организация займется координированием действий различных вооруженных группировок, участвующих в Великом восстании. На практике же она оказалась промежуточной станцией для приказов муфтия, которые направлялись разрозненным лидерам повстанцев в Палестине.
Обстановка стремительно менялась. При этом разговоры прослушивала быстро развивающаяся разведка сионистов46.
Тем временем разочарование муфтия росло. Несмотря на все его усилия по превращению Палестины в ключевую точку региона, арабские государства забыли о нем. Он предпочел бы оказаться не в крохотном Ливане, а в Дамаске, опоре арабского национализма, однако сирийские лидеры занимались переговорами о собственной независимости от Франции и не обращали внимания на борьбу за Палестину. Египет погряз во внутренних проблемах и не желал досаждать Британии, чтобы не помешать собственному выходу из-под колониального господства. Со своими неприятностями столкнулся и Ирак — его тревожили не только затянувшиеся конфликты с англичанами, но и нараставшая вражда между суннитами, шиитами и курдами. Муфтий вздыхал: если арабы не сумеют объединиться ради Палестины, то он вернется на родную землю, сдастся и присоединится к своим изгнанным собратьям на Сейшельских островах47.
В Галилее продолжалась охота на убийцу Льюиса Эндрюса. За день до смерти полиция предупредила чиновника, что три человека из Саффурии под Назаретом получили приказ устранить его любой ценой.
Теперь у полицейских нашелся подходящий подозреваемый. Феллах и по совместительству боевик по имени Абу Раб рассказал им, что к нему пришел некий Абдалла Мохаммед из Саффурии, заявивший, что Эндрюс — враг арабского народа, желающий разделить страну. Этот Абдалла и еще два человека были готовы действовать, но им требовался четвертый. «Я разволновался, — рассказал Абу Раб полиции. — Я верующий человек и думал, что окажу услугу стране, если помогу убить мистера Эндрюса»48.
Расследование в конце концов привело к седобородому Фархану Саади 75 лет. Этот старый шейх некогда работал в палестинской полиции, но ушел и стал заместителем почитаемого Изза ад-Дина аль-Кассама. Он назвал свою группу «Ихван аль-Кассам» («Братья Кассама»), и многие арабы сочли его наследником павшего героя. Именно его бойцы стояли за убийством греческого торговца Исраэля Хазана, которое послужило катализатором Великого восстания. С тех пор Фархан играл ведущую роль в восстании и получил как минимум два ранения.
В дождливую полночь одного из дней Рамадана полицейские и солдаты окружили деревню под Дженином и нашли старика, прятавшегося в зернохранилище. Он стал одним из первых подозреваемых, которых судили военным судом. Арабский журналист восхищался его спокойствием во время оглашения смертного приговора. Через три дня приговоренного повесили в тюрьме Акко.
«Со времен Кассама не было героя, мученическая смерть которого потрясла бы нацию так, как смерть Фархана, — писал Акрам Зуайтир, один из новых изгнанников, оказавшихся в Дамаске. — Англия, ты злодей!»49
Баттерсхилл писал в министерство колоний:
Отрицать плохое состояние дел невозможно… Убийства или покушения происходят ежедневно, бросание бомб — практически обычное дело, распространены диверсии, по стране разгуливают вооруженные банды, началось широкомасштабное отмщение со стороны евреев… Арабский убийца вполне доволен, если убитый им человек — еврей, каким бы незначительным он ни был. А еврейская месть, как было продемонстрировано недавно, удовлетворяется, если еврей убьет пару арабских женщин.
Баттерсхилл понимал, что карательные меры властей слишком суровы. «Я открыто признаю их крайнюю репрессивность и думаю, что они омерзительны как для меня, так и для остальных работников службы». Тем не менее, казалось, они приносят результат. Само понятие военной юстиции производило впечатление «чего-то итогового и радикального, а повторяющееся выражение "смертная казнь" звучало зловеще»50.
Джордж Антониус жил в одиночестве в неэлектрифицированном доме у ручья в типичной валлийской деревушке под названием Лланфротен. Он позаботился о том, чтобы в маленьком домике хватило места для жены и дочери — на случай, если они все же решат навестить его. «Мне опостылела такая жизнь», — писал он жене Кэти. Он желал лишь одного — завершить наконец рукопись своей книги «Арабское пробуждение»51.
Время было подходящим. Британия и Лига Наций решали судьбу Палестины, война с Германией выглядела все более вероятной, а еврейское население Святой земли выросло до 400 000 человек, составляя примерно 30% от общего числа жителей Палестины. Сионизм располагал эффективным пропагандистским аппаратом и влиятельными покровителями в нужных местах — в Лондоне и (все чаще) в Вашингтоне. Сторонникам арабской Палестины требовалось нанести контрудар, пока не стало слишком поздно.
Кэти Нимр родилась в знатной левантийской семье. Ее отец Фарис, ливанско-египетский издатель, основал в Бейруте и Каире первые арабские газеты, пропагандировавшие либерально-националистическую политику и публиковавшие научно-популярные статьи. Мать родилась в Александрии в семье дочери британского консула, но имела также и французских предков. Кэти получила образование в Англии; она обладала обаянием, элегантностью и остроумием высшего сословия, разбиралась в парижской моде.
Кэти отклонила приглашение мужа приехать в деревенский домик, но прислала несколько ободряющих слов. «Надеюсь, ты будешь счастлив в нем, — писала она с баварского курорта. — Надеюсь, тебе не придется бороться со многими вещами (депрессией) — вероятно, ты будешь счастлив побыть в тишине и одиночестве»52.
Джордж Антониус
(фотография в свободном доступе){9}
Их многое объединяло. Как и муж, Кэти была ливанкой египетского происхождения, исповедовала греческое православие и получила первоклассное британское образование. Как и он, была убежденной арабской националисткой, хотя оба предпочитали писать не на арабском, а на английском и французском (на этих двух языках велась их обширная переписка). Как и он, не отличалась привлекательностью в общепринятом смысле: тоже невысокая, с крупным носом, — однако смелые зеленые глаза и коммуникабельность маскировали скрытую мрачность53.
Оба существовали на средства покровителей: Джорджу помогал американский водопроводный барон Чарльз Крейн, а Кэти — отец; это позволяло им держать гувернанток и поваров, устраивать обеды с пашами, герцогами и разнообразными остроумцами. Как и мать Антониуса, Кэти была блестящей хозяйкой: украсив дом в Карм аль-Муфти среднеазиатскими коврами и импрессионистскими полотнами своей сестры, она сделала его местом притяжения для арабского и британского светского общества Иерусалима54.
Они постоянно путешествовали — первым классом, иногда самолетом, но обычно морем. Временами вместе, но чаще порознь: она — в Александрию, Афины и Софию, он — в Дамаск, Лондон и Нью-Йорк. Казалось, что оба бегут не только от других, но и от самих себя. Судя по переписке, их брак сопровождался бурями с самого начала, но, хотя бы в первые годы, хорошие моменты перевешивали плохие.
В год бракосочетания Антониус признавался: «Я люблю тебя всем сердцем» и «нет ничего приятнее, чем добывать мое счастье, работая ради твоего».
Он называл ее «милый котенок». Она обращалась к нему более формально, но восхищенно и ласково — «мой Дж. А.».
Он жаждал «настоящего душевного покоя», как писал однажды ей из Лондона в Париж. «Я родился человеком крайностей, и мой ум принципиально норовист»55.
«Возможно, — отважился он предположить, — именно беспокойная судьба и сблизила нас в первую очередь»56.
Оба были склонны к приступам тревоги и уныния, хотя вели жизнь, доступную лишь избранным.
Однажды Антониус разговаривал полчаса с президентом Рузвельтом в Овальном кабинете; он воодушевленно рассказывал Кэти об этой встрече: «Меня провели в святая святых, и там я полчаса беседовал тет-а-тет с одним из самых обаятельных людей, которых когда-либо встречал. Мы говорили об арабских делах, и он выглядел заинтересованным в том, что я хотел сказать». Однако на следующей странице он печалился о растущей отчужденности с женой — они в браке уже семь лет, но «похоже, все еще не научились понимать друг друга»57.
Письма становились все более желчными. «Забавно, что ты попрекаешь меня тем, что я не показал тебе новые главы моей книги, — писал он весной 1937 г. — Ведь я предъявлял тебе претензии, что ты никогда не выражала желания их увидеть, и в результате ощущал обиду. Еще один печальный пример пропасти между нами»58.
К лету она уже подумывала о расставании. «Интересно, хочу ли я встретиться с тобой — ты один из тех людей, которые мне очень нравятся, но не дают мне того спокойствия и умиротворения, которых я жажду. Думаю, таковы наши натуры… Я спокойнее, умиротвореннее и гораздо больше похожа на себя, когда нахожусь вдали от тебя».
Однажды вечером в Афинах она отправилась на прогулку.
«Я шла одна и смотрела на закате сквозь колонны храма Посейдона на скалы и море и размышляла о том, как будет легко — всего один прыжок, один долгий миг страха и боли, а потом все закончится. Но я ощутила, как за мое сердце цепляется Туту»59.
Туту — прозвище их дочери Сорайи, которой еще не исполнилось десяти.
Антониус пал духом. «Трагично, что два человека, которые явно находятся в здравом уме, многие годы придерживаются столь противоположных взглядов на одно и то же и продолжают так же неправильно понимать друг друга, как это делаем мы»60.
Неделю спустя комиссия Пиля опубликовала свой доклад. Антониус попросил одного друга прислать документ в ближайшее к нему почтовое отделение — в полутора километрах от его дома. Он с трудом держался: брак распадался, а доклад, казалось, доказывал, что работа всей его жизни — показать Западу арабов и Палестину — не привела ровным счетом ни к чему.
Антониус сообщил своему работодателю в Вашингтоне, что доклад «очень несовершенен» и «полон ошибок и необоснованных предположений». Он считал незаслуженным тот восторженный прием, который документ встретил в Англии — словно новое «Откровение», и был убежден, что основная рекомендация доклада, раздел страны, и несправедлива, и неосуществима.
Несправедливость, по его словам, заключается в том, что документ приравнивает соперничающих претендентов на Палестину, предлагая «евреям гораздо больше, а арабам гораздо меньше, нежели то, чем они обладают или что было им обещано». При этом к сторонам предъявляются совершенно разные требования: «арабы должны по-настоящему пожертвовать тем, чем владеют и что хотят сохранить; от сионистов же требуется номинально пожертвовать тем, чем они не владеют, но хотят владеть»61.
Он был убежден в неосуществимости плана, поскольку тот основывался на ожидании, что арабы откажутся от своих естественных и политических прав. Схема предполагала, что
торговля и хорошее управление могут процветать на маленькой территории размером не больше Уэльса, причем после ее расчленения на полдюжины образований, составленных из отдельных провинций, анклавов и коридоров; и что население в 600 000 местных жителей, глубоко привязанных к своим домам и своей культуре, согласится на одну из альтернатив, предложенных им Королевской комиссией: либо насильственное выселение, либо подчинение еврейскому государству, которое будет создано через их голову. Это противоречит урокам истории, требованиям географии, естественной игре экономических сил и обычным законам человеческого поведения.
Антониус заявил, что моральные, политические и практические препятствия, стоящие перед таким разделом, обрекают его на неудачу. Попросту говоря, «его нельзя осуществить»62.
К тому же выводу пришла одна важная фигура из министерства иностранных дел.
Джордж Рендел прослужил в дипломатическом корпусе Его Величества уже двадцать лет. После Первой мировой войны он одним из первых обнаружил массовые убийства и насильственное переселение сотен тысяч грекоязычных христиан в османской Анатолии63. В начале 1930-х гг. его назначили главой департамента министерства иностранных дел по Ближнему Востоку, и он впервые приехал в Палестину — тогда еще сравнительно спокойное место, куда ежегодно переселялось всего несколько тысяч евреев.
Осенью 1936 г. он сыграл ключевую роль в привлечении арабских правителей к завершению первой, шестимесячной стадии Великого восстания в Палестине. Этот шаг вызвал гнев сионистов как в Иерусалиме, так и в Вестминстере, но Рендел сохранял спокойствие. Он давно считал, мягко говоря, странным тот факт, что мировое еврейство участвует во всех политических дискуссиях по Палестине, одновременно требуя исключить из них живущих рядом арабов.
В начале следующего года Рендел и его жена отправились на Аравийский полуостров в качестве личных гостей Ибн Сауда. Высадившись в Хайфе, они проехали через Изреельскую долину. Алый цвет первых анемонов, как всегда, поражал воображение, однако дипломата беспокоила другая особенность ландшафта. За несколько лет, прошедших с его последнего визита, поселения сионистов значительно расширились; сельская местность приобрела «дерзкий современный вид, а еврейские группы с крепкими молодыми женщинами из Центральной Европы в коротких обтягивающих шортах резко контрастировали со все еще более многочисленными местными арабами, с подозрением взиравшими на этих странных пришельцев»64.
Ренделы посетили Сирию, Ирак, Кувейт, Персию, Бахрейн и, наконец, Саудовскую Аравию. В те дни иностранцы редко приезжали в Эр-Рияд: жена дипломата Джеральдина стала первой западной женщиной, которая путешествовала по королевству, на людях встречалась с Ибн Саудом и обедала в его королевском дворце. Монарх подарил супругам бедуинскую одежду, в которую они облачались во время пребывания в стране. Рендел, увлеченный фотограф, запечатлел, как его жена отдыхает на дау в Персидском заливе и обедает в пустыне с королевским визирем.
Особенно по душе ему пришелся сам Ибн Сауд: дипломат считал его искренним, храбрым, благородным человеком; при росте 193 см он в буквальном смысле на голову превосходил других правителей Востока. Рендел был убежден: будущее Британии связано с этим королем и арабско-исламской цивилизацией, которую он олицетворяет. То, что империя одобряет сионизм, — большая ошибка65.
«Арабы вне Палестины имеют совершенно особую связь с арабами самой Палестины, — отмечал он после возвращения. — Арабы — это единый народ, занимающий обширную территорию, не разделенную естественным образом на четко разграниченные регионы». Поэтому неразумно было предполагать, что арабы или мусульмане всего мира останутся равнодушными к судьбе Палестины.
В октябре 1937 г., через пять месяцев после публикации доклада комиссии Пиля, идея раздела стала официальной позицией короны. Рендел понял, что обязан выразить свое несогласие66.
«Я все больше и больше убеждаюсь, что наша нынешняя политика может привести только к катастрофе», — писал он коллегам.
Арабы — это не просто горстка аборигенов, которыми «белый колонизатор» может пренебрегать. Это не какая-то умирающая цивилизация. В них есть скрытая сила и жизненная энергия, которая вливается в новую деятельность. Они породили и продолжают порождать великих лидеров и способны на патриотизм, который, возможно, неразумно игнорировать и трудно подавить… Не следует недооценивать крайнюю важность арабского патриотизма и мусульманских религиозных чувств.
Весь арабский мир бурно отреагировал на этот раздел. «Не закладываем ли мы, создавая это маленькое еврейское государство, на побережье Азии своеобразную бомбу с часовым механизмом, которая неизбежно взорвется?»67
В последующие десятилетия точка зрения Рендела станет известна как «сцепка» — убеждение, что Палестина занимает центральное место в арабском и исламском мире и проблемы внутри нее могут означать проблемы везде, где преобладают арабы и мусульмане. Однако для 1937 г. это предложение выглядело нетипичным, почти радикальным; Британия проводила палестинскую политику через министерство колоний, не делая ее частью какой-то более широкой региональной стратегии. Теперь, когда Гитлер и Муссолини набирали силу, а соседи Палестины двигались к независимости, Рендел считал эту парадигму не только устаревшей, но и стратегически гибельной. «Предрекать катастрофу — дело неблагодарное, но я редко видел, чтобы катастрофа приближалась бы более неумолимо»68.
Он продолжал оказывать давление и в последующие месяцы. В докладе Пиля особую опасность представляло предложение переселять людей: Рендел не забыл греческую трагедию в Анатолии, он знал, что такие массовые перемещения редко проходят как «чистый разрез». Он утверждал, что доклад нужно положить на полку и единственное разумное решение — поддерживать вечное меньшинство евреев, предпочтительно на уровне ниже 40%69.
Баттерсхилл, исполняющий обязанности верховного комиссара в Иерусалиме, считал иначе. Он соглашался, что из всех арабских лидеров раздел поддерживает фактически только эмир Трансиордании Абдалла. Но если Британия проявит решимость, арабы уступят. «Капризным младенцам приходится глотать невкусные лекарства… Восток не понимает компромисса, а просто видит в нем проявление слабости»70.
Однако Рендел перетянул на свою сторону министра иностранных дел Энтони Идена: тому было всего сорок лет и он впервые занимал пост в кабинете. Меморандумы Рендела вскоре стали меморандумами Идена. Началась бумажная война между министерством иностранных дел Идена и министерством колоний, которое возглавлял Ормсби-Гор, давний союзник сионистов, по-прежнему склонявшийся к идее раздела71.
Иден заявил кабинету министров, что против раздела единодушно выступают арабы Палестины и, что еще хуже, весь арабский мир. Ни в намерения Бальфура, ни в намерения Пиля не входило проведение политики против воли жителей, поэтому требовалось убедить арабов в том, что евреи никогда не составят большинства. Альтернатива выглядела слишком мрачной: «постоянная враждебность» арабского и мусульманского мира72.
8 декабря кабинет министров провел секретное заседание. Каждый министр получил комплект из пяти меморандумов: один от министра колоний, настаивавшего на разделе, другой от министра иностранных дел, призывавшего к его отмене, третий — с контраргументами к этим контраргументам и так далее.
Открыл заседание Невилл Чемберлен. В неопытности он опережал даже Идена: политик занимал пост премьер-министра всего полгода. Палестина — мелочь; главной задачей международного уровня он считал умиротворение фюрера и дуче, чтобы избежать новой войны. Однако уже в начале собрания он дал понять, что принял точку зрения Идена (то есть Рендела): Палестина — ключ ко всему региону, ее раздел, скорее всего, встретит противодействие арабов, не удовлетворив при этом евреев, и позволит фашизму усилить свое влияние в Леванте из-за недовольства арабов. Иден с готовностью поддержал эту точку зрения: без палестинских проблем он мог представить себе «весь Ближний Восток в состоянии мира».
При этом Чемберлен предупредил, что простое объявление об отказе от раздела будет выглядеть как капитуляция перед насилием. Если Британия собирается отказаться от идеи с двумя государствами, она должна убедительно объяснить причины73.
Доклад Пиля рекомендовал направить новую делегацию, так называемую техническую комиссию, чтобы определить новые границы Палестины и решить многочисленные логистические вопросы, связанные с разделом. Прошло полгода, но ничего не было сделано. Теперь кабинет министров был готов создать такой орган, однако не для подготовки почвы для раздела, а чтобы решить, стоит ли вообще его проводить. Все присутствующие понимали, что ожидается отрицательный ответ74.
По настоянию Идена в заявлении о назначении этой технической комиссии было четко обозначено, что «правительство Его Величества ни в каком смысле не принимало обязательств» о разделе и что новая депутация будет рассматривать «практические возможности» любой такой схемы75.
Удрученный Хаим Вейцман написал в последний день 1937 г. в министерство колоний, что корона планирует убить идею раздела и теперь готовится к «достойному погребению». О постоянном еврейском меньшинстве не могло быть и речи: они не собираются возвращаться в Сион, чтобы стать «арабами веры Моисея или сменить немецкие или польские гетто на арабские»76.
Через несколько дней министерство колоний получило еще одну телеграмму. Она пришла от Мохамеда Али Эльтахера, палестинского журналиста, пытавшегося издать книгу с фотографиями разрушений, оставшихся после сноса Старой Яффы, и арабов, убитых и раненных британскими пулями. Власти конфисковали печатные клише, но не могли закрыть ему доступ к телеграфному аппарату: «ПАЛЕСТИНСКИЕ АРАБЫ ЗАКОННЫЕ ВЛАДЕЛЬЦЫ СТРАНЫ ПОЛНЫ РЕШИМОСТИ СОПРОТИВЛЯТЬСЯ ЛЮБЫМ ПОСЯГАТЕЛЬСТВАМ ДО САМОЙ СМЕРТИ»77.