Изз ад-Дин аль-Кассам родился в 1882 г. недалеко от Латакии (Сирия) в семье учителя Корана, возглавлявшего местный суфийский орден. Как и Мухаммад Амин, он поступил в университет Аль-Азхар в Каире, где тоже попал под влияние салафитского мыслителя Рашида Риды и его наставника — Мухаммада Абдо. Последние оба считали исламское духовенство закосневшим в догматизме, что привело к отставанию мусульман от христианского Запада в технологическом, экономическом и политическом развитии. Возвращение к принципам эпохи Пророка с утверждением рационализма и научных достижений сможет возродить ислам в его противостоянии с современностью1.

Воодушевленный такими идеями Кассам вернулся в Сирию и начал проповедовать в деревенской мечети, призывая верующих отказаться от азартных игр и пьянства и соблюдать пост во время Рамадана. Однажды он изложил хадис — высказывание, приписываемое Пророку, согласно которому отличие молящегося от немолящегося подобно разнице между живым и мертвецом. Для наглядности он велел одному из учеников схватить неблагочестивого местного, уложить в гроб и пронести по деревне2.

Концепция джихада Кассама объединяет индивидуальное и политическое: духовная борьба мусульман неотделима от мирской. Он безуспешно пытался отправиться в Ливию, чтобы сражаться с вторгшимися итальянцами, служил османам в качестве имама во время Первой мировой войны, а после возвращения в Сирию записался в ополчение Фейсала, когда тот взбунтовался против французов. Каждый день он разъяснял бойцам смысл аятов из Корана в контексте джихада. Несколько месяцев он возглавлял воевавших с французами в горном убежище, которым в прошлом владели крестоносцы, с любопытным названием Джабаль Сахьюн — то есть гора Сион3. Когда французы приговорили его к смерти, он бежал на юг, в Хайфу.

Хадж Амин назначил Кассама имамом в новой мечети, построенной Высшим исламским советом в Хайфе. Харизма проповедника, документы выпускника Аль-Азхара и слава борца за свободу обеспечили ему преданных последователей. Он открыл вечернюю школу, где обучал молодых мусульман грамотности и пытался удержать их от преступлений. Иногда Кассам проповедовал с мечом или пистолетом в руке. Как-то раз он призвал молодого чистильщика обуви сменить щетку на пистолет и застрелить следующего англичанина, который сядет на его стульчик4.

В 1929 г. шариатский суд Хайфы назначил Кассама регистратором браков, в его обязанности входили поездки по городкам и деревням в северной части Палестины. Беспорядки 1929 г. и «черное письмо» 1931 г. убедили его, что настало время действовать. Он основал вооруженную группировку «Черная рука», широко известную как машаех — шейхи. В первых проповедях Кассама злодеями объявлялись британцы, теперь ими стали евреи. В апреле 1931 г. организация устроила засаду и убила трех членов кибуца Ягур недалеко от Хайфы. В следующем году в сельскохозяйственных поселениях Галилеи «Черная рука» убила еще четверых евреев, включая отца и сына, в дом которых была брошена бомба в Нахалале5.

Начало 1930-х гг. принесло в Хайфу перемены. В 1933 г. в городе появился первый в Палестине современный порт, в следующем году власти открыли первый в стране международный аэропорт и терминал иракского нефтепровода. Здесь же располагалась штаб-квартира Палестинской железной дороги, а также цементный завод «Нешер» — крупнейшей компании в стране, которая принадлежала еврейскому промышленнику из России. Приток евреев стимулировал рост строительства, появление зеленых пригородов, и к середине десятилетия евреи составляли большинство населения города6.

Привлеченные возможностью получить работу, в Хайфу стекались арабы как из окрестных деревень, так и даже из сирийского региона Хоран. Однако их положение резко отличалось от положения еврейских рабочих: последних профсоюз Гистадрут обеспечил современным жильем, он также убедил власти платить евреям на 50% больше, чем арабам, под предлогом более высокого уровня жизни. Арабские рабочие, не имевшие подобной поддержки, селились в трущобах на окраинах города7.

Кассам жил с новым пролетариатом Хайфы — грузчиками, железнодорожниками и строительными рабочими — и был им духовным наставником. Некоторые из них раньше арендовали землю и занимались сельским хозяйством, но теперь их участки принадлежали евреям; многие были неграмотны. «Он и смеялся, и говорил просто, как дитя», — вспоминал один из учеников.

Кассам по памяти цитировал хадисы о мученичестве. Новые последователи приносили клятву верности, добавив к Корану пистолет или кинжал, которые потом постоянно держали при себе. Кассам обучал их основам военной и физической подготовки: новобранцы ходили босиком, отказывались от еды и воды и спали на улице в холоде8.

Казалось, что национальным устремлениям палестинских арабов грозит смертельная опасность. В 1933 г. от Британии разрешение на въезд получили 30 000 еврейских иммигрантов, в 1934 г. — 42 000 и в 1935 г. — рекордные 62 000. Кроме того, десятки тысяч евреев прибывали нелегально. Всего за четыре года число евреев удвоилось — теперь их было около 400 000, то есть они составляли почти 30% населения. За этот же короткий период население Тель-Авива увеличилось в три раза. В 1933 г. евреи приобрели 650 земельных участков общей площадью 37 000 дунамов (9000 акров); к 1935 г. количество и площадь покупок удвоились. Банковский, промышленный и строительный секторы страны, контролируемые евреями, процветали, тогда как большая часть планеты переживала депрессию9.

Летом 1934 г. Гитлер объявил себя фюрером, а следующей зимой, в нарушение Версальского договора, восстановил немецкие военно-воздушные силы. Осенью 1935 г. войска Муссолини вторглись в Эфиопию, присоединив ее к своей фашистской Итальянской империи. Лондон безропотно согласился, несмотря на стратегические интересы Великобритании в Восточной Африке — Эфиопию окружали британские колонии, и вражеский контроль над ней мог угрожать Суэцкому каналу. Арабы Палестины начали сомневаться в силе западных демократий на фоне фашистских держав, всюду, как казалось, бывших на подъеме. И задавались вопросом, не назревает ли мировая война, которая может навечно избавить их страну от Британии и евреев10.

«Весь Ближний Восток ждет этого момента и делает все возможное, чтобы ускорить его приход, — писала яффская газета «Аль-Дифа» («Защита»), поддерживавшая Хусейни, — полагая, что война — единственное средство, с помощью которого арабы могут достичь своих национальных целей и покончить с сионистской угрозой»11.

В середине октября арабские рабочие в порту Яффы обнаружили тайник с оружием, спрятанным в грузе цемента из Европы и предназначенным для евреев. Это вызвало протесты по всей стране, чем Кассам и решил воспользоваться12.

6 ноября он и два десятка его товарищей продали имущество (включая драгоценности своих жен), чтобы купить оружие. Возле пещеры в горном хребте, известном у арабов как Факуа, а у евреев — Гильбоа, они столкнулись с полицейскими — сержантом-евреем и двумя констеблями-арабами, которые разыскивали мелких преступников, проникших в грейпфрутовую рощу одного кибуца. Сержант Моше Розенфельд был убит, его товарищей отпустили13.

Теперь уже пошла охота на банду Кассама. Через две недели после отъезда из Хайфы их окружили в лесу под Дженином. Полиция потребовала сдаться, но Кассам отказался. В перестрелке, длившейся четыре часа, убили и его, и трех последователей14. Кассама похоронили в Балад-аль-Шейхе над Хайфским заливом, рядом с заводом «Нешер».

В одночасье родился культовый герой. На первой полосе газеты «Аль-Дифа» его назвали «мучеником шейхом Изз ад-Дин аль-Кассамом эфенди, павшим за религию, веру и принципы». В яффской газете «Фаластин» — «его превосходительством мучеником шейхом Изз ад-Дин аль-Кассамом».

«Да пребудет с ним милость Аллаха, — писала газета, — он был истинным мусульманином»15.

Бен-Гурион мгновенно осознал значимость такого события. Это не какие-то мелкие политические распри между муфтием и его недоброжелателями или вечные препирательства между семействами Хусейни и Нашашиби. Этим человеком двигала не власть или корысть, а идеология — подлинная и глубокая, как бы к ней ни относиться. Его смерть дала арабам ту «моральную силу», которой им до сих пор не хватало. Пример Кассама наверняка вдохновит других, и Палестина в глазах всего мира станет не землей роста и возрождения, а местом террора, что поставит под угрозу весь сионистский проект.

Бен-Гурион сказал: «Впервые арабы поняли, что можно найти человека, готового отдать жизнь за идею». Отныне таких, как он, будут «десятки, сотни, если не тысячи»16.

Будут рубить дрова

«Достопочтенный и доблестный джентльмен не станет со мной спорить, если я скажу, что большинство евреев в действительности хотят заполучить всю Палестину или в качестве альтернативы свести существующее население к положению хеттеев в Библии, которые "будут рубить дрова и черпать воду"[17]».

Выступал рядовой консерватор Энтони Кроссли.

«Гаваонитян», — буркнул Юстас Перси, родовитый министр без портфеля.

Был конец марта 1936 г., и палата общин обсуждала предложение верховного комиссара Уокопа о создании законодательного совета Палестины, который обеспечил бы арабскому большинству гораздо больше прав в управлении страной.

«Там были гаваонитяне?» — не смутившись, продолжал Кроссли. В любом случае, по его словам, британская политика в отношении Палестины ошибочна, внутренне противоречива. Небольшая территория не может стать национальным очагом для многомиллионного рассеянного народа, не ущемив при этом прав уже живущих там людей. Страну следует разделить на кантоны, как Швейцарию, пока арабское общество не рухнуло от чрезмерных налогов, долгов и быстро сокращающихся сельскохозяйственных угодий. «Феллахи не ленивы и не тупы, — сказал Кроссли, — им просто нужен честный шанс».

Дуглас Клифтон Браун, другой консерватор, согласился: «Всем нам очень жаль евреев, и мы сочувствуем их страданиям» (за полгода до этого Нюрнбергские законы Гитлера лишили немецких евреев гражданства), — но отметил, что при этом нельзя не учитывать, насколько сильно «арабы боятся вторжения евреев». Он предупредил, что если инициатива верховного комиссара потерпит неудачу, то беспорядки в Палестине и регионе в целом могут превзойти все, что было ранее.

Весь Ближний Восток сотрясался от перемен. В 1932 г. Великобритания предоставила независимость с сохранением военных привилегий Ираку, находящемуся под управлением короля Фейсала. В начале 1936 г. сирийцы устроили 50-дневную всеобщую забастовку, которая привела к переговорам о выводе французских войск из страны. Вскоре аналогичные переговоры с британской короной инициирует Египет. И лишь в Палестине арабские устремления оказались не просто в тупике, а под смертельной угрозой.

Однако план Уокопа одобрили только Кроссли и Клифтон Браун. Дюжина парламентариев как от правящей коалиции, так и от оппозиции осудили переход к пропорциональному представительству, которое, по их заявлению, даст арабам право вето на развитие еврейского национального очага. Один за другим они приветствовали достижения сионизма.

Консерватор Генри Проктер назвал его «величайшим социальным экспериментом, происходящим в мире». Двое лейбористов сочли «современным чудом». По заявлению Джозайи Веджвуда, британское правление стало «спасением» для арабских крестьян и доказало, что «цивилизация способна приносить благо местным жителям, а не уничтожать их». Лидер либералов Арчибальд Синклер отметил, что «огромные суммы еврейского капитала хлынули в Палестину, подняли доходы, удобрили почву и увеличили население страны, как еврейское, так и арабское».

Уинстон Черчилль, отстраненный от кабинета министров на семь лет (он называл этот период, по библейскому выражению, «блужданием по пустыне»), только начинал свой крестовый поход против Гитлера. Он тоже выступал против любых шагов к самоуправлению Палестины, поскольку в результате немецкие евреи остались бы в ловушке Третьего рейха. Эти полмиллиона человек

подвергались самым ужасным, холодным, научным преследованиям, жестоким гонениям… их кровь и расу объявили испорченными и проклятыми; все формы концентрированной человеческой злобы обрушились на этих людей подавляющей силой, мерзкой тиранией… и в этом случае, конечно, палата общин не позволит, чтобы единственная открытая дверь, единственная дверь, позволяющая хоть как-то облегчить их участь, спастись от этих условий, была бесцеремонно захлопнута.

В палате лордов были похожие настроения. Всего один человек поддержал идею законодательного совета; еще несколько согласились, что основная цель мандата — содействие созданию еврейского национального очага. Один из пэров заметил, что не может припомнить другого обсуждения с таким единодушием во мнениях17.

Еврейские лидеры лондонской диаспоры и Палестины ликовали18. Они не знали, какие бедствия ждут их впереди.

Человек из Салоник

Недавний иммигрант Исраэль Хазан жил во Флорентине — районе между Яффой и Тель-Авивом, населенном в основном евреями из Салоник. Ему было под семьдесят, и он не собирался работать в новой стране, но ему пришлось, когда сын-плотник в результате несчастного случая лишился нескольких пальцев в мастерской. Он занялся тем же делом, что и в Греции: покупал кур у арабских фермеров вокруг Наблуса и привозил их на рынок Флорентина, где их забивали и продавали.

Утром 15 апреля 1936 г. Хазан отправился в путь на грузовике, доверху заваленном пустыми клетками. За рулем сидел его молодой сосед Цви Данненберг, член «Хаганы» и внук основателя Тель-Авива19. Весь день они объезжали арабские деревни, заполняя машину своим кудахчущим товаром.

Когда стало темнеть, Хазан и Данненберг отправились обратно. На холмах между Наблусом и Тулькармом они увидели блокпост с несколькими вооруженными арабами, лица которых закрывали куфии. На сельских дорогах часто встречались грабители и бандиты-вымогатели, но эти люди собирали деньги с каждой проезжающей машины с одной целью — чтобы купить затем оружие и отомстить за смерть Изза ад-Дина аль-Кассама20.

Когда настала очередь двух евреев, им велели выключить фары и отдать деньги.

Подъехал еще один автомобиль — с водителем-евреем и пассажиром из деревни под Тель-Авивом, где жили немцы-темплеры. Немцу велели оставаться на месте, а водителю — отдать деньги и пересесть в грузовик к двум другим евреям.

Хазан тихонько пробормотал: «Каким будет наш конец?»

Проехали еще несколько машин с арабскими водителями. Люди с блокпоста останавливали всех и просили внести свой вклад. Вернувшись к евреям, они потребовали у Данненберга еще денег, но тот ответил, что больше у него нет. Старик из Греции молил о пощаде, но раздались выстрелы21.

Двое из трех мужчин получили тяжелые ранения. Исраэль Хазан оказался первой жертвой того, что позже стало известно как аль-Тавра аль-Арабия аль-Кубра, Великое арабское восстание.

Еврейские газеты вскипели. «Мы научены опытом жизни на этой земле и далеки от самообмана в отношении культурного уровня части ее населения», — гласила передовица в газете «Гаарец», которую недавно приобрела семья Шокен, либеральных евреев, владевших универмагами в Германии22.

Сионистская газета The Palestine Post на первой полосе высказывалась в том же духе. «С одной стороны поднялись силы разрушения, силы пустыни, а с другой — твердо стоят силы цивилизации и созидания», — писала она, цитируя речь Хаима Вейцмана. Газета отрицала какую-либо политическую подоплеку этого деяния, выставляя преступников бандитами и разбойниками с большой дороги.

«Эти бандиты использовали "националистические" лозунги», — удивлялся заголовок одной газеты на иврите, заключив слово в кавычки23.

На следующую ночь двое вооруженных евреев в шортах цвета хаки появились на банановой плантации Аппельбаума около Петах-Тиквы и постучали в наугад выбранную хибару для рабочих. Открывший дверь сборщик фруктов Хасан Абу Расс получил одиннадцать пуль из пистолета. Его сосед по хижине Салим аль-Масри был ранен и вскоре умер. Они стали первыми арабскими жертвами восстания24.

На следующее утро на похоронах Хазана во Флорентине собрались сотни людей. Гроб несли к греческой синагоге Элияху Ханави на улице Левинского, которую посещал покойный. Когда процессия достигла Алленби, главной торговой улицы города, она насчитывала минимум 1500 человек, из-за чего магазины, мастерские и фабрики закрылись на несколько часов. Получилась самая масштабная еврейская демонстрация в истории Палестины.

Толпа не давала поставить гроб в машину, желая нести его на плечах. Поползли слухи, что водитель Данненберг тоже скончался. Некоторые, возможно члены ревизионистского движения Жаботинского, взывали о мести, подстрекая толпу идти в Яффу, где большинство составляли арабы25.

Хазана похоронили в пятницу утром на старом кладбище Тель-Авива на улице Трумпельдора. После этого примерно сотня евреев направилась на юг — полиция опасалась, что к Яффе, — и участников марша встретили британские дубинки. В ответ полетели камни26.

Во время шаббата — с пятницы до вечера субботы — арабы, работавшие в Тель-Авиве, неоднократно жаловались полиции на преследования и нападения. В Йеменском квартале избили араба, пришедшего за долгом, и закидали камнями арабский автобус. Разгромили лавку зеленщика Али Шауки. Били чистильщиков обуви, продавцов выпечки и разносчиков льда, а их вещи разбрасывали по улице.

Несколько молодых евреев разбили фонарь на конной повозке. Затем они обратились к пассажиру — еврею, владельцу сада неподалеку: «Льется еврейская кровь, а вы едете в арабской повозке?» Эти парни бежали от Гитлера и говорили по-немецки. На ломаном арабском они пригрозили убить извозчика, если он не вернется в Яффу. Кто-то выступал с речами против властей или декламировал лозунг молодежной организации Жаботинского «Бейтар»: «В крови и в огне пала Иудея — в крови и в огне она возродится!»

Лидеры евреев отмахнулись от этих инцидентов, сочтя их выходками нескольких «уличных хулиганов», подстрекаемых ревизионистами. К вечеру субботы наступила тишина, и арабы с евреями разошлись по домам, чтобы подготовиться к началу рабочей недели27.

Настало воскресенье, 19 апреля. С утра среди арабов Яффы пошли разговоры, что из-за смерти торговца курами евреи планируют провести второй похоронный митинг, который снова будет сопровождаться запугиванием и насилием. Одновременно распространились слухи, что евреи убили двух арабов в Тель-Авиве, четверых — в Яффе и еще троих — в апельсиновой роще за городом. Собравшаяся толпа требовала предъявить тела предполагаемых жертв. Сплетни опровергли комиссар Яффского округа мистер Кросби и имам крупнейшей в городе мечети Махмудия, однако это не помогло успокоить народ28.

Владелец содового завода Элиэзер Бичуцкий занимался делами в квартале Маншия — ближайшем к Тель-Авиву районе Яффы, расположенном вокруг мечети Хасан-Бек. Два десятка лет назад, после Первой мировой войны, он отбивался от погромщиков на Украине. Теперь ему перевалило за сорок, и он отяжелел. Из кафе вышла группа мужчин, вооруженных барными стульями, деревянными палками, металлическими прутьями и ножами. Еврейский извозчик, заметив опасность, поспешил скрыться. Бичуцкий попытался запрыгнуть на повозку, умоляя на идише: «Евреи, дайте сесть, я этого никогда не забуду!» — но лошадь в панике понеслась галопом, и через несколько секунд он упал. Толпа разбила ему череп, оставив валяться лицом вниз в песчаном проулке у мечети.

В одном из государственных учреждений возле османской часовой башни евреи выжидали, когда волнения утихнут. Улучив момент, трое из них — двое молодых людей и женщина — попробовали покинуть Яффу. За ними побежала толпа, примерно в сотню человек, во главе с элегантно одетыми мужчинами в европейской одежде. Женщине и одному из мужчин удалось ускользнуть, но несколько преследователей настигли третьего, клерка-юриста, и набросились на него с ножами, молотками и камнями. «Я слышал его крики», — рассказывал один из очевидцев, сообщив, что свидетели аплодировали. Кто-то обыскал карманы окровавленного мужчины и спокойно ушел. Пострадавшего перенесли в частный дом, где он пролежал 45 минут, прежде чем подоспела помощь. Позже стало известно его имя — Хаим Пашигода, 20 лет29.

Его убили в нескольких сотнях метров от центрального полицейского участка Яффы. Ицхака Френкеля, работавшего в автобусном гараже, оглушили бревном или железным прутом (показания разнятся), добили камнями и кирпичами. Очевидцы сообщили, что главный виновник носил европейскую одежду и красную феску. По их словам, за убийством наблюдала дюжина арабских и британских полицейских, вооруженных только дубинками.

Ни одну из жертв не застрелили. Орудиями убийства послужили либо тупые предметы (трубы, палки, камни, кирпичи, стулья, кулаки и ноги), либо острые — ножи и кинжалы. Одному из погибших было почти восемьдесят.

Электрик, увлекавшийся русской поэзией, ремонтировал утром проводку в кафе Махмуда Хамуда на улице Салехи. Полтора десятка мужчин ворвались в здание, сбросили его с лестницы и закололи ножом в спину.

Штукатуры Корнфельд и Куперминц трудились в большом арабском доме на улице короля Фейсала. Оба активно участвовали в рабочем движении; Корнфельд, получивший педагогическое образование в Вене, изучал арабский язык. Толпа набросилась на них, хотя арабские жильцы с балконов призывали нападающих остановиться. Через несколько мгновений оба мужчины перестали шевелиться. Они лежали возле склада пиломатериалов Перлина, полиция появилась только через час30.

Были и другие свидетели, проявившие человечность. Арабские портовые грузчики на лодках переправляли еврейских грузчиков в безопасное место. Арабские женщины приютили одного из штукатуров, который работал с убитыми. Шеф-редактор бескомпромиссной газеты «Аль-Джамия аль-Исламия» предложил сопроводить евреев в Тель-Авив, а некий имам Исса попросил своего шофера отвезти несколько незнакомых евреев на их машине, а сам отправился пешком. Один извозчик сторожил брошенную повозку еврейского коллеги и кормил его голодных мулов. Охранник гаража, в котором работал Ицхак Френкель, отбивался от нападавших с ножом. А Махмуд Хамуд, владелец кафе, ставшего местом преступления, спас второго электрика: переодев его в одежду официанта, он убедил полицию притворно арестовать того за кражу31.

Евреи тоже не сидели сложа руки. Утром одни опрокидывали принадлежащие арабам клетки с курами и тележки с овощами, другие забрасывали камнями автомобили, направлявшиеся в Яффу, уверенные, что за рулем сидят арабы. Когда жители Яффы увидели водителей с переломанными костями и разбитые стекла машин, напряженность в городе возросла до предела32.

Нападения продолжались до середины дня. Рабочие из сирийского региона Хоран подожгли Йеменский квартал Тель-Авива — тесные трущобы из деревянных хижин сгорели дотла33. Его жители присоединились к 12 000 еврейских беженцев из Яффы и прилегающих районов, которые нашли прибежище в синагогах, фабриках и домах Тель-Авива34.

К 14:00, через пять часов после начала волнений, полиция и войска восстановили порядок. Девять евреев погибло, около шестидесяти было ранено. Полиция убила двух арабов, около тридцати получили ранения35.

Братскую могилу для жертв вырыли на старом кладбище рядом с могилой Исраэля Хазана, торговца домашней птицей. Трех убитых не удалось опознать. Позже выяснилось, что один из них работал управляющим в банке, другой, когда-то оставшийся сиротой после погромов, развозил на грузовике молоко из Беэр-Тувии — самого южного поселения еврейской Палестины, расположенного недалеко от арабского городка Исдуд36.

И снова сионистские газеты кипели яростью. «Кровавый день в Яффе», — гласил заголовок в тель-авивской газете «Давар», органе профсоюза Гистадрут. «Самое серьезное последствие этих беспорядков, — писала газета The Palestine Post, — это пренебрежение к человеческой жизни, проявленное, как хочется верить, лишь отбросами населения Яффы»37.

Арабская пресса Яффы излагала другую историю, преуменьшая количество трупов евреев и акцентируя внимание на двух арабах, убитых полицией: Мухаммаде Абу Зейде и Абеде Али. Ожесточеннее всего они проклинали вероломный Альбион и мировое еврейство — за то, что те довели Палестину до такого состояния.

«Яффа изменилась за одну минуту», — гласила первая полоса газеты «Аль-Дифа». «Аль-Джамия аль-Исламия» пугала читателей рассказами о вооруженных безжалостных евреях, охотящихся на беззащитных арабов. «Фаластин» обвиняла Британию в проклятой декларации Бальфура, а арабское руководство — в разброде и продажности38.

Власти в спешном порядке приняли чрезвычайные постановления, позволяющие проводить обыски, занимать здания, вводить комендантский час, цензурировать письма и прессу, арестовывать без ордера и даже депортировать бунтовщиков из страны. Для усиления полиции в Яффу отправили войска. В Иерусалиме власти реквизировали такси и автобусы — поскольку ходили слухи, что жители близлежащих деревень планируют нагрянуть в город. Немногочисленное еврейское население Хеврона (где еще были свежи воспоминания о событиях 1929 г.) и Беэр-Шевы эвакуировали в Иерусалим. В Яффе полиция арестовала десятки арабов за насилие, беспорядки и подстрекательство, а в Иерусалиме — не менее пятидесяти евреев, подозреваемых в вооруженных действиях39.

«Палестина — это не место для пикника, — заключила прогрессивная нью-йоркская газета The Nation. — Здесь сходятся две мощные силы. Кровь неизбежна. Она лилась в прошлом, льется сегодня; она будет литься в будущем, пока одна из сторон не добьется победы»40.

Так и случилось. Когда на следующее утро Селиг Левинсон и Шломо Марсум помогали эвакуировать жителей тель-авивского квартала Шапира, их застрелили из сада. В Яффе убили недавно приехавшего еврея из Варшавы, а на въезде в соседнюю деревню Абу-Кабир — иммигранта из Будапешта41.

77-летний раввин из Афганистана получил удар ножом в своем доме и умер на следующий день. 28-летний плотник-йеменит погиб на улице, которую англичане и евреи называли бульваром короля Георга, а арабы — по-прежнему бульваром Джамаля-паши. Незадолго до полуночи на улице Герцля зарезали 21-летнего электрика, который направлялся в Яффу, чтобы предложить помощь42.

Цви Данненберг, водитель, перевозивший кур, скончался после пяти дней пребывания в больнице. Сионистская пресса называла его «железным человеком», который мог в одиночку приподнять грузовик43.

Всех их похоронили в общей могиле в Тель-Авиве, неподалеку от жертв 1921 и 1929 гг.

В результате двухдневной резни в Яффе погиб 21 человек: арабы убили 16 евреев, а полиция — 5 арабов. Около 150 человек — примерно поровну арабов и евреев — получили ранения44.

Огромная нравственная сила

Джордж Антониус, кроме того, что являлся одним из самых одаренных людей арабской Палестины, был человеком с беспокойной судьбой.

Он родился в греко-православной семье в горной ливанской деревне и вырос в Александрии, многонациональном центре, где каждый десятый горожанин был выходцем из других стран: здесь жили греки, итальянцы, британцы, ашкеназы, сефарды и такие же левантийские арабы, как семья Антониусов. Отец — успешный торговец хлопком, мать, эксцентричная представительница богемы, — хозяйка популярного литературного салона.

Антониус получил первоклассное образование, сначала в александрийском Колледже Виктории, основанном британцами, а затем в Кембридже, подобно его близкому другу Мусе Алами. Его привлекло зарождающееся арабское националистическое движение, в частности «Аль-Фатат» («Молодость») — тайное антиосманское общество, появившееся в 1911 г. в Париже. Он переехал туда после университета, а через год вернулся в Александрию, собираясь помогать делу арабского освобождения.

Как раз в это время началась Первая мировая война, а вместе с ней, казалось, появилась и возможность вырваться из турецкой удавки. Англофил на протяжении жизни, Антониус работал на британцев в качестве военного цензора. Однако больше всего его увлекали книги. Он подружился с английским писателем Эдвардом Форстером, сознательным отказчиком, помогавшим Красному Кресту в Египте.

Уже тогда молодой арабский патриот выглядел измученным. «Дорогой Антониус, — писал ему Форстер в начале 1917 г., за несколько месяцев до появления декларации Бальфура. — Вы никогда не задумывались о том, чтобы рассказать обо всех своих бедах хотя бы одному человеку? Мне кажется, в основе ваших страданий лежат по меньшей мере четыре причины и хаос и усталость в вашей душе, должно быть, ужасны».

Антониуса отличали мрачноватое обаяние, взвешенная, но остроумная и не лишенная тонкой иронии речь. Он был невысок, с проникновенными карими глазами, крупным носом и высоким лбом, переходящим в зачесанные назад черные волосы.

После перемирия Антониус поселился в Иерусалиме, принял палестинское гражданство и поступил на работу в созданный департамент образования. Он объездил всю страну, предлагая кардинальные реформы в арабском школьном образовании и разъясняя феллахам, какую роль грамотность и учеба могут сыграть в развитии самоопределения. Однако рекомендации Антониуса по децентрализованному управлению, ориентированному на местный уровень, отвергли; его утверждения о профессиональной (и национальной) самостоятельности шли вразрез с тем, что британцы ожидали от «местного» колониального служащего, даже если он окончил Кембридж.

Подавленный Антониус ушел в отставку и присоединился к недавно созданному в Вашингтоне Институту текущих мировых проблем. Эту организацию основал неординарный Чарльз Крейн, получивший в наследство чикагскую компанию по производству водопроводных труб. Однако мир труб, вентилей и фитингов ему надоел. Будучи крупным спонсором демократов, Крейн пригласил сам себя на послевоенные мирные переговоры и заслужил внимание Вудро Вильсона. Президент назначил его сопредседателем американской делегации, которая должна была объехать территории побежденной Османской империи и выяснить пожелания ее бывших подданных.

Через два месяца американская миссия пришла к однозначному заключению: арабы Леванта предпочитают американский мандат, а не британский, поскольку им импонирует заветный вильсоновский идеал народного представительства. Делегация решила, что еврейскому государству в этом соглашении нет места: палестинские арабы единодушно выступали против, и к тому же это нарушило бы обязательства декларации Бальфура по защите прав неевреев.

Этот доклад так и не был опубликован, и о нем стало известно только через несколько лет, когда уже действовал британский мандат. Крейн увидел в Антониусе продолжателя своего дела и подписал с ним десятилетний контракт: за щедрое вознаграждение тот должен был регулярно отправлять в вашингтонское бюро сообщения о ситуации в регионе. Получив такое финансирование, Антониус и его жена Кэти переехали во внушительный каменный особняк, построенный Мухаммадом Амином в иерусалимском квартале Шейх-Джаррах. Он назывался Карм аль-Муфти — «Виноградник муфтия»45.

На протяжении 1930-х гг. Антониус активно занимался исследованиями и написанием книги, которая, как он надеялся, станет основополагающим трудом на английском языке об арабском национализме. В те времена само это понятие оставалось практически неизвестным на Западе. Он хотел показать, что движение глубоко уходит корнями в прошлое столетие, когда появились первые арабские литературные кружки. Он намеревался продемонстрировать, что во время войны Британия обещала шерифу Мекки независимость для арабов — включая Палестину. Кроме того, ему хотелось доказать, что эту идею поддерживает не только элита, но и миллионы людей в Палестине и во всех арабоязычных странах46.

За два дня до Кровавого дня в Яффе Антониус тайно принял в Карм аль-Муфти Давида Бен-Гуриона.

Антониус посетовал на то, что евреи подталкивают Британию и весь мир отказаться от планов создания законодательного совета. Выступал за арабо-еврейское согласие, но настаивал, что первый шаг должны сделать именно евреи — как сторона-агрессор. С пониманием относился ко «всем аргументам евреев», как вспоминал Бен-Гурион, однако их устремления (при реализации в полной мере) оказывались несовместимыми с устремлениями арабов.

Антониус отметил, что полностью реализовать амбиции обеих сторон невозможно. Да, арабам придется смириться с фактом присутствия евреев в стране, но как быть с требованием сионизма о большинстве? Бен-Гурион недвусмысленно отверг его призыв ограничить иммиграцию по каким-либо причинам, кроме экономических. Насилие его не остановит: если выбирать между погромами в Польше и Германии и погромами в Земле Израиля, Бен-Гурион предпочтет второе.

После Кровавого дня они встречались еще дважды. Антониус допытывался у своего гостя, почему тот настаивает на политическом сионизме, а не на «духовном центре», за который выступал писатель и публицист Ахад Ха-Ам. Бен-Гурион выразил удивление: неужели его собеседник, знаток арабского мира, верит, что еврейский духовный центр сможет выжить в «арабском окружении»? Он сказал, что, хотя евреи и «восточный народ», «мы европеизировались и хотим вернуться в Палестину только в географическом смысле».

По словам Бен-Гуриона, Антониус неожиданно поэтично высказывался о потенциале еврейско-арабского сотрудничества. Два народа совместно составили бы «огромную моральную силу, которая завоевала бы мировое общественное мнение», особенно в усиливающейся Америке. Они могли бы сообща забрать Сирию у Франции и объединить с Палестиной в составе Великой Сирии, куда вошла бы еврейская автономная провинция. Федеративная система, подобная американской или швейцарской, обеспечивала бы самоуправление отдельных частей, а Британия играла бы при этом определенную роль в администрации еврейской провинции. Предприимчивость, образование и деньги евреев поспособствовали бы развитию всего Восточного Средиземноморья.

Согласно этому предложению, такое еврейское государственное образование получит название Эрец-Исраэль[18], его языком станет иврит, а большинство населения составят евреи. Оно простиралось бы примерно от Газы до Хайфы и до Изреельской долины, соседствуя с арабским государством под названием Палестина, расположенным на холмах от Хеврона до Наблуса. Это было эпохальное предложение — не что иное, как разделение Святой земли на две части, — однако Бен-Гурион его категорически отверг: присоединение к сирийской федерации само по себе было серьезным компромиссом, и уступить еще и часть Земли Израиля он не мог.

Тем не менее переговоры, по-видимому, продвигались. Они решили пока отложить неприятную проблему иммиграции, обсудить эту идею с единомышленниками и встретиться снова47.

Через несколько дней Антониус уехал с визитом в Турцию и больше уже не виделся с Бен-Гурионом. Точные причины неясны. Возможно, из-за шедших полным ходом переговоров о самоуправлении Сирии: предполагалось, что в течение ближайших месяцев Франция признает независимость страны и начнет поэтапный вывод войск. Вероятно, его больше занимали собственная книга, пошатнувшееся здоровье или переменчивое настроение жены.

Как бы то ни было, исчезновение Антониуса, похоже, лишило Бен-Гуриона всякой возможности договориться с арабами в ближайшем будущем. Он прожил еще четыре десятилетия, но эта встреча оказалась одной из последних с выдающимися арабскими деятелями Палестины48.

Забастовка и контрудар

20 апреля 1936 г., на следующий день после Кровавого дня в Яффе, нотабли в Наблусе объявили о создании Арабского национального комитета и призвали рабочих к забастовке. Вскоре такие местные комитеты (которые были «национальными» исключительно идеологически) возникли в арабских городах и поселках по всей стране. Они убеждали население не платить налоги. Вспышка ярости накануне застала арабских лидеров врасплох, и теперь они пытались наверстать упущенное, стремясь возглавить поднимающуюся волну возмущенной, но неорганизованной городской молодежи.

25 апреля муфтий провозгласил создание Верховного арабского комитета (ВАК) — общенационального руководящего совета с ним во главе. ВАК объявил, что всеобщая забастовка продлится до тех пор, пока Лондон не изменит свою палестинскую политику. Это означало три меры: прекращение иммиграции евреев, запрет на продажу земли и создание представительного правительства, которое будет отражать интересы арабского большинства страны.

В первые дни мая этот комитет отправился по арабским городам, чтобы заручиться поддержкой забастовки, начав с посещения могилы Кассама. Хадж Мухаммад Амин вступил в открытую публичную конфронтацию с британцами, благодаря которым он пришел к власти49.

Уокоп отправил тайную телеграмму министру колоний Уильяму Ормсби-Гору, посоветовав созвать Королевскую комиссию — высшую форму официального расследования в Британской империи. Предполагалось, что она не только изучит природу беспорядков, но и получит широкие полномочия для предотвращения подобных волнений в будущем. Кабинет министров согласился, но при условии, что комиссия начнет работу после восстановления порядка, чтобы это не выглядело уступкой насилию50.

По всей стране закрылись арабские магазины, остановился транспорт, а детей не пустили на уроки. Когда один иерусалимский торговец отказался закрыть свою лавку, национальный комитет города отправил мальчишек вылить ему на голову нечистоты. Арабам приказали сменить османскую феску (тарбуш) на куфию — сельский головной платок в черно-белую клетку, женщинам предписали закрыть лицо. Исключением не стали армяне и другие христиане, впервые облачившиеся в крестьянскую мусульманскую одежду (некоторые с явным смущением).

Это был звездный час верховного муфтия Мухаммада Амина аль-Хусейни. Впервые все крупные игроки арабской Палестины поддержали призыв ВАК к забастовке, обеспечив ему практически неоспоримое главенство. На какой-то момент показалось, что он добился единства, сопоставимого с достигнутым сионистскими лидерами Вейцманом и Бен-Гурионом.

Некоторые арабы пытались сопротивляться этому курсу. Фермеры не хотели оставлять посевы без ухода. Многие из тех, кто служил в правительственных учреждениях, боялись, что, не выйдя на работу, потеряют место.

В Хайфе мэр Хасан Шукри с самого начала мандата подчеркивал важность еврейской иммиграции; он предоставил евреям доступ к муниципальным тендерам и сделал иврит официальным языком городских документов. Когда он продемонстрировал солидарность с евреями, вынужденными покинуть арабские кварталы, 11 мая рядом с его домом взорвалась бомба. Это было не последнее покушение на его жизнь51.

Давление только усиливалось. Каждый день забастовки все больше разделял арабов и евреев.

Бен-Гурион увидел здесь шанс. Долгие годы он поддерживал создание самодостаточных еврейских сельскохозяйственных и промышленных секторов, которые бы не зависели от более дешевой арабской рабочей силы. Когда к забастовке присоединились арабы в порту Яффы, его Еврейское агентство воспользовалось моментом и обратилось к правительству с просьбой открыть конкурирующий порт на северном конце Тель-Авива.

После нескольких недель колебаний власти согласились, но при условии, что евреи сами профинансируют новый проект. Спустя четыре дня к наскоро построенной пристани причалил груженный цементом корабль под югославским флагом. Церемонию на берегу возглавлял сам мэр Тель-Авива. Почти все грузчики были иммигрантами из Салоник, как Исраэль Хазан52.

Евреи выиграли вдвойне. Прежде всего, палестинская индустрия цитрусовых — самая крупная отрасль экспорта, которую теперь контролировали евреи, — получила возможность беспрепятственно вывозить свою продукцию в Европу (в первой партии находился ящик яффских апельсинов, отправленный недолго правившему королю Эдуарду VIII). Но символизм был важнее экспортных показателей: у евреев появились собственные ворота во внешний мир. Один еврейский поэт написал оду:

Еврейские рабочие танцуют хору в новом порту Тель-Авива, май 1936 г.

(CZA PHKH/1278374){4}

Бен-Гурион превозносил Тель-Авивский порт, называя его второй декларацией Бальфура. Он воплощал его мечту о еврейском труде и еврейской автономии на всех фронтах: политическом, культурном и экономическом. В своем дневнике Бен-Гурион писал, что ничто не олицетворяет находчивость ишува лучше, особенно в этот «час беспорядков». В скобках добавил: «Или это война?»54

Сионистские лидеры понимали, что происходящее гораздо серьезнее, нежели однодневные или недельные «паводки» 1920-х гг. И все же советовали набраться терпения. Когда в первый Кровавый день посыпались сообщения о новых нападениях, они объявили, что от еврейского народа требуется «самообладание и сдержанность [хавлага]». С тех пор термин хавлага стал использоваться для определения политики сдержанности в ответ на насилие.

Расчет Бен-Гуриона был прост: евреев мало и в вопросе иммиграции и расселения они зависят от доброй воли Британии. Британцы сильны, и если они увидят в евреях надежных союзников, то не только займут просионистскую позицию, но и вооружат евреев для защиты их поселений, а возможно, даже будут воевать рядом с ними55.

С каждой неделей оправдывать идею хавлаги становилось все сложнее. В первый месяц восстания погиб 21 еврей, во второй — еще 10. Только во второй половине мая в Иерусалиме вооруженные люди в трех разных инцидентах убили трех евреев; погибли также австрийский христианин, которого по ошибке приняли за еврея, британский полицейский в Старом городе и три еврея, вышедшие из театра «Эдисон».

Последний случай потряс ишув. Командиры «Хаганы» явились в кабинет Бен-Гуриона с требованиями мести, но он отказался.

Позже выяснилось, что убийца из «Эдисона», 19-летний учитель английского языка по имени Сами аль-Ансари, — двоюродный брат Мусы Алами.

«Кто бы мог представить, что Палестина — слабая, маленькая, незначительная и кроткая — способна на такое? — писал бывший наставник Алами Халиль аль-Сакакини. — Я не считаю себя революционером и больше всего ненавижу, когда люди пытаются решить свои проблемы с помощью насилия, но это результаты несправедливости, а кто сеет, тот и пожинает. Я прошу Бога о хорошем исходе»56.

Спустя несколько дней Моше Черток позвонил Алами, и вскоре они встретились в доме последнего. Удрученный хозяин выразил сомнение, что евреи реально заинтересованы в каком-либо соглашении — казалось, они вспоминали о существовании арабов, лишь когда им грозила опасность, и мгновенно забывали о них, стоило ей пройти.

Он высказал и другую претензию: почему евреи очерняют муфтия и убеждают делать то же самое своих британских друзей — во дворце верховного комиссара и в парламенте? Разве они не понимают, что любое потенциальное соглашение неизбежно пройдет через него? Неужели они действительно верят, что он настолько плох? Алами утверждал, что за последние несколько лет Мухаммад Амин кардинально изменился, став более терпимым. «Возможно, муфтий — воплощение дьявола, — добавил он. — Может быть, только притворяется, но он сказал мне, что выступает против насилия».

Алами хотел прояснить и другой вопрос: он узнал, что сионисты настаивают, будто Великое восстание финансируется Италией, где тогда правил Муссолини. «На мой взгляд, принимать деньги из-за границы вполне допустимо, но я отрицаю, что это действительно происходит», — заявил он. Алами попросил Чертока прекратить распространять «вздор» об итальянском финансировании. Арабы убеждены, что проливают свою кровь ради благородного дела, и нет большего оскорбления, нежели предположить, будто они умирают за золото фашистов57.

Когда весна сменилась летом, боевики переместились из городов в сельскую местность: холмистый ландшафт, недостаток дорог и почти полное отсутствие властей создавали идеальные условия для налетов. Вновь сформированные вооруженные группы, вдохновленные примером Кассама, наносили удары по символам британского присутствия в стране: военным, полиции, телефонным и электрическим проводам, железным дорогам и — не менее двадцати раз — иракскому нефтепроводу. Под обстрел попадали и разбросанные еврейские сельскохозяйственные кооперативы. Из Самарии и Галилеи вооруженные банды распространились по всей стране58.

Их возглавляли такие люди, как Абд аль-Рахим аль-Хадж Мухаммад, действовавший в районе Наблус — Дженин — Тулькарм, который британцы называли «треугольником террора», а арабы — «огненными горами». Абд аль-Рахим, уважаемый бывший торговец зерном из Тулькарма, происходил из рода арабских воинов, сражавшихся с армиями захватчиков еще при Наполеоне.

Менее известен Ареф Абд аль-Разик. Зарождающийся отдел разведки «Хаганы» описывал его так: «Невысокого роста, крикливо одетый в форму старшего британского офицера. Хитрый и умный, умеет читать и писать, высокопарно изъясняться». В отличие от независимого Абд аль-Рахима, Ареф неустанно демонстрировал свою преданность Мухаммаду Амину59.

Поскольку нападения продолжались — в июне 9 евреев погибли от рук арабов, а 22 араба — от рук британских солдат, власти расширили список чрезвычайных мер, включив коллективные штрафы для целых деревень и городов, принудительное открытие магазинов, закрытых во время забастовки, и снос домов людей, заподозренных в бунтах. Новые меры предусматривали заключение в лагере на срок до года и пять лет тюрьмы для всех, кто владеет оружием без соответствующего разрешения. Диверсии или стрельба по солдатам или полиции могли привести к пожизненному заключению или к виселице60.

Согласно британскому отчету, после обрыва телефонных линий в районе Рамаллы войска вошли в одну из близлежащих деревень. Обыскав дома на наличие оружия, военные опустили простыни в бочки с оливковым маслом, а затем вылили содержимое на улицу. Их послание было наглядным и недвусмысленным: они зарезали несколько кур жителей деревни. Верховный военный командир Палестины тайно признавал, что под предлогом поиска разыскиваемых людей и оружия войска на самом деле применяли «турецкие методы», носившие «карательный» характер. В деревне Кулех, расположенной недалеко от Лидды, сломали мебель, уничтожили продукты питания, разрушили 17 домов61.

Претензии накапливались. «Это призыв не к милосердию, а к справедливости и праву, — утверждалось в одном из открытых писем того лета. — Мы отказываемся верить, что честных британцев в этой стране не существует», но если они не выступят против «гнилой» сионистской программы собственного правительства, то вместо мира навлекут на себя гнев целого поколения арабов62.

Примерно в то же время десятки именитых евреев получили открытое письмо, подписанное просто «Араб». В нем говорилось, что с момента прихода британцев 18 годами ранее арабы пытались защитить свою родину — иногда мирным путем, иногда насилием, — но безрезультатно. Сионистские амбиции описывались следующим образом:

Если бы вы не были агрессивными, высокомерными и наглыми, арабы относились бы к вам с должным уважением — так же, как к другим европейским народам. Но вы дерзко и бесстыдно приходите сюда и оскорбляете нас, ваши газеты унижают нас, вы пытаетесь растоптать нас, вы смотрите на нас не как на равных, а как на низших созданий. Разве можно обращаться так с благородной нацией?

«Настает конец, — заявлял автор. — Это наш последний шанс»63.

Склонностью к излишнему насилию помощник суперинтенданта Алан Сигрист заслужил всеобщую ненависть. В конце мая он и его коллеги заявились в яффскую газету «Аль-Дифа», где сломали дубинкой нос одному из сотрудников и ранили десятки других. Однажды Сигрист избил арабского полицейского, отказавшегося убрать гвозди, которые боевики рассыпали на дорогах для прокалывания шин (в итоге на передних бамперах патрульных машин появились щетки). Сигрист и его подчиненные постоянно ходили по Старому городу Иерусалима, расталкивая жителей и заставляя приветствовать их в рамках «операций унижения».

12 июня два человека решили его убить. У одного имелись на то личные причины: Сигрист не раз бил и унижал его, однажды скинул с него тарбуш и пригрозил застрелить, если тот снова его наденет. Теперь под тем самым тарбушем у потенциального убийцы находилась «беретта». Рядом с ним, держа пистолет в кармане, стоял Сами аль-Ансари, стрелок из театра «Эдисон» и двоюродный брат Мусы Алами. Когда машина, управляемая Сигристом, проезжала мимо, они открыли огонь. Водитель выстрелил в ответ, убив Ансари и ранив его сообщника64.

«Еще один герой пал вчера на поле чести», — написал Сакакини.

Газета «Фаластин» разместила на первой полосе его фотографию — красивого, хорошо одетого, в костюме и галстуке, — назвав «мучеником», как и покойного шейха Кассама65.

Тяжелораненый Сигрист выжил. Спустя 48 часов власти нанесли ответный удар. Хотя покушение произошло в Иерусалиме, войска взорвали более 220 зданий в Старом городе Яффы — якобы для улучшения санитарных условий, но на самом деле в целях безопасности, поскольку полиция не могла толком контролировать здешние извилистые переулки. Перед этим жителям сбросили с воздуха листовки с приказом покинуть свои дома. Около 6000 арабов остались без крова. Когда потрясенный главный судья Палестины выразил протест, его сняли с должности66.

Тем временем на Храмовой горе аш-Шариф все большую нетерпеливость проявлял Мухаммад Амин. В первые месяцы восстания он возглавлял забастовочную кампанию, но в целом воздерживался от воинственной риторики и одобрения нападений. Пятничные проповеди в мечетях по-прежнему отличались сравнительной умеренностью.

«Фаластин», 27 июля 1936 г.: Изз ад-Дин аль-Кассам (в центре) и Сами аль-Ансари (слева внизу)

(NLI Jrayed Collection){5}

Однако с наступлением лета муфтий тоже перешел на сторону насилия. К июню его организации оказывали боевикам моральную и денежную помощь. Проповедники и подконтрольная пресса начали взывать к религиозным чувствам мусульман, призывая их поддержать арабское восстание, а еще лучше — поучаствовать в нем. Имамы голословно обвиняли британцев в осквернении мечетей и Корана, а также рассказывали об угрозе исламу в случае победы сионистского проекта. Высший исламский совет при муфтии использовал судей религиозных судов для переправки повстанцам денег, оружия и разведданных. Храмовая гора стала ядром этой деятельности: здесь проводились собрания, хранилось оружие, а преступники получали убежище. Британцы не осмеливались появляться на территории комплекса, чтобы не разжигать недовольство мусульман67.

Кровопролитие и диверсии достигли апогея. Нескольких солдат убили во время купания у Галилейского моря: бандиты забрали их винтовки и ручные пулеметы Льюиса. За евреями охотились снайперы, на них устраивали засады на дорогах. Только в июне арабы выкорчевали 75 000 деревьев, принадлежащих евреям. Как-то утром проснувшиеся фермеры одного из кооперативов в Изреельской долине обнаружили 50 зарезанных животных68.

Росло число погибших арабских коллаборационистов — реальных, подозреваемых или ложно обвиненных. За предполагаемую готовность сотрудничать с евреями убили исполняющего обязанности мэра Хеврона, та же участь постигла главу национального комитета Хайфы. Погиб Ахмед Наиф — полицейский, преследовавший учеников Кассама. Все мечети Хайфы закрыли свои двери, чтобы его не смогли похоронить по мусульманскому обряду; когда же одно деревенское кладбище все же согласилось принять тело, полиция поставила у могилы охранника, чтобы вандалы не раскопали и не изуродовали труп69.

Британская империя была сильно перегружена. В марте Гитлер снова нарушил Версальский договор, направив армейские подразделения в Рейнскую область, граничащую с Францией и Нидерландами. В мае Италия захватила Аддис-Абебу, завершив завоевание Эфиопии, что усилило опасения британцев по поводу Суэцкого канала. В обоих случаях у британского правительства хватило сил только на предъявление возмущенных претензий.

Власти Палестины в отчаянии согласились на шаг, которому до сих пор противились: вооружить евреев и обучить их методам самообороны. Они создали еврейскую внештатную полицию, на иврите именуемую нотрим («охранники»), но более известную под арабским названием гафиры. Поначалу это была разнородная группа из 600 человек (за несколько месяцев их число увеличилось в пять раз), вооруженная старыми охотничьими ружьями или другими подручными средствами. Нотрим носили высокие тюркские овчинные шапки, а позже — шляпы австралийского образца, у которых одно из полей загибалось вверх. Номинально нотрим подчинялись британским офицерам, но фактически ими управляло Еврейское агентство и в первую очередь «Хагана», хотя последняя формально оставалась вне закона70. Британия создала еврейские вооруженные силы, и пути назад уже не было.

В ночь на 22 августа за своим рабочим столом погиб Льюис Биллиг, британско-еврейский профессор арабской литературы в Еврейском университете. «Пуля, разорвавшаяся с силой бомбы, разнесла ему макушку, — сообщала газета The Palestine Post. — Кровь забрызгала его рукопись — конкорданс древней арабской литературы, а также большой арабский фолиант, с которым он работал». В некрологе отмечалось, что он «вероятно, сделал для арабской культуры и прогресса больше, чем любой из нынешних арабских лидеров»71. Ему было 39 лет.

«Какая ирония судьбы, что именно этот человек стал жертвой пули убийцы», — произнес на следующий день на похоронах раввин-реформист Иехуда Магнес, уроженец Калифорнии и президент Еврейского университета. Магнес дружил с Мусой Алами и был связан с выступавшей за создание двунационального государства организацией «Брит Шалом», к которой принадлежал Биллиг.

«Он посвятил свои таланты арабской науке, постижению ислама, — говорил Магнес на иврите. — У него не было врагов или противников. Этот скромный и застенчивый человек с добрым сердцем всегда был готов помочь любому нуждающемуся, он сторонился политики и стремился лишь постичь душу этой религии, возвышенные мысли исламской веры»72.

В то же утро около 300 вооруженных людей — ветеранов османской и иракской армий — ступили на землю Палестины, переправившись через Иордан. Во главе их стоял обладавший необычайной энергией и магнетизмом командир, которому суждено было занять почетное место в палестинском пантеоне, — Фавзи аль-Кавукджи.

Неважно, что он не был палестинцем. Он родился в туркменской семье в Ливане, впервые попал в Палестину во время Первой мировой войны, служил в османском гарнизоне в деревне Беэр-Шева. За проявленную храбрость, часто подкрепленную шампанским или чаем, сдобренным ромом, он получил Железный крест от немцев (союзников турок) и право использовать турецкий почетный титул «бей».

Фавзи-бей совершенно не походил на сурового шейха Кассама. «Всегда улыбается, никогда, никогда не хмурится», — писал Юсуф Ханна после встречи. «Скорее похож на сына Европы, нежели Востока», — вспоминал один из помощников Фавзи, подразумевая его светлое лицо и пристрастие к крепким напиткам. «Арабский ирландец, — отмечал один британский полицейский, — с ирландским чувством юмора»73.

После войны он продолжал жизнь арабского наемника. Когда британцы захватили Палестину, Фавзи бежал в Дамаск, где поучаствовал в неудачной попытке Фейсала изгнать французов. Затем он поступил на службу в колониальную франко-сирийскую армию, командовал кавалерийским эскадроном и ушел, чтобы помочь другому мятежу против французов под руководством друзов, и даже возглавил непродолжительное восстание в Хаме. После его подавления Фавзи объявили в розыск, и он отправился в Хиджаз, чтобы модернизировать войска недавно появившегося шейха-завоевателя по имени Ибн Сауд. Обнаружив, что этот монарх пустыни глух к его советам, он отправился в Ирак, где англичане сделали эмиром свергнутого Фейсала.

Фейсал представлял себе единую Великую Сирию, образующую конфедерацию с Ираком под эгидой своей династии Хашимитов. Фавзи разделял такую позицию: он редко употреблял термин «Палестина», обычно говоря «Южная Сирия» или в крайнем случае «Палестина, Южная Сирия». Такое панарабское сирийскоцентричное мировоззрение быстро привело его к конфликту с великим муфтием Иерусалима.

С начала 1920-х гг. муфтий последовательно не желал видеть Великую Сирию — под властью Хашимитов или чьей-либо еще. Его национализм стал исключительно палестинским, у которого были местные враги (евреи и их британские пособники) и местный лидер (он сам).

Тем не менее Мухаммад Амин признавал неоспоримую компетентность Фавзи, поскольку боевым опытом тот превосходил остальных командиров. В конце апреля 1936 г., всего за несколько недель до начала Арабского восстания, муфтий посетил Багдад. Пока его автомобиль кружил по городу, два лидера пришли к соглашению: Фавзи предоставит людей для участия в восстании и поддержит Верховный арабский комитет Амина в противостоянии с британцами.

В последующие недели ветеран задействовал старые связи среди иракцев, сирийцев и друзов из Ливана. Он выкрал британские документы и униформу из иракской военной академии, общаясь (и выпивая) с офицерами, чтобы развеять подозрения относительно своих планов74.

Иракские добровольцы отправились через сирийскую пустыню, взяв оружие, предоставленное сочувствующими в Аммане. В отряде также были сирийцы из Хамы, Хомса и Дамаска и друзы из горного Ливана.

Через несколько дней после пересечения границы Палестины Фавзи-бей опубликовал в местных газетах свою первую декларацию. В ней содержался призыв к арабам Палестины и других территорий объединиться, чтобы изгнать англичан и остановить иммиграцию евреев. «Арабская нация едина, — говорилось в ней, — и Палестина — ее неотъемлемая часть». Хотя с его появления не прошло и недели, в заявлении он самоуверенно нарек себя «командующим арабским восстанием в Южной Сирии».

Базируясь в так называемом треугольнике террора, он организовал в начале сентября встречу с лидерами шести крупнейших вооруженных группировок страны. Фавзи предложил им присягнуть на верность и передать ему в командование своих людей. Они согласились. Он разделил свои войска на четыре части по происхождению: сирийцами командовал сириец, иракцами — иракец, друзами — друз, а палестинцами — палестинец75.

Уже на следующее утро Фавзи испытал новые отряды в бою, развернув их по обе стороны двух дорог, ведущих в Балью, дружественную повстанцам деревню недалеко от Тулькарма. При приближении армейской колонны боевики открыли огонь с севера и юга, убили одного капрала. Войска разделились на две группы для преследования, но снова попали под огонь стрелков, расположившихся на второй дороге. Осознав беспрецедентную организацию скоординированной атаки, британцы вызвали подкрепление, включая танки, артиллерию и авиацию.

Фавзи аль-Кавукджи в Палестине, 1936 г.

(Eltaher Collection){6}

Сражение продолжалось весь день, повстанцам помогали женщины Бальи, которые с наступлением сумерек принесли воду и еду. Пулеметчики на вершине соседнего холма сбили два самолета (с трудом поверив в такой успех) и захватили установленные на них пулеметы Bren. У Фавзи погибло девять человек76.

До его прибытия в восстании участвовал городской пролетариат, затем присоединились сельские крестьяне — однако практически никто из представителей знатных семей не брал в руки оружие. В глазах арабов среднего и высшего класса Палестины появление Фавзи придало восстанию оттенок респектабельности. В последующие недели он руководил еще двумя серьезными сражениями, способствуя превращению разобщенных вспышек случайного насилия в достаточно организованное и смертоносное партизанское восстание.

Фавзи посвящали стихи, а дети продавали его снимки77.

«Именно его фотография висела во всех кафе, а не муфтия, — вспоминал один британский офицер. — Именно Фавзи был героем арабов»78.

Три царя с Востока

Британия проявляла все меньше терпимости к Мухаммаду Амину. Глава департамента уголовных расследований полиции полагал, что Верховный арабский комитет платит вооруженным бандам и пропагандирует насилие. Уокоп выдвинул идею депортировать его. «Муфтий не настоящий лидер», — написал он в конце лета министру колоний Уильяму Ормсби-Гору. Министр разделял это мнение: «Я испытываю глубокое недоверие к муфтию и всем его делам. Я считаю его не только крайним антиевреем, но также антибританцем и негодяем»79.

Тем временем Лондон пытался восстановить порядок. В сентябре он направил в Палестину еще одну дивизию, доведя численность контингента до 20 000 солдат. Правительство учредило новую должность — главнокомандующий войсками в Палестине — и назначило на нее Джона Дилла, прославленного генерала Первой мировой войны. Дилл умолял верховного комиссара ввести военное положение и решительно подавить восстание. Уокоп отказался, предпочитая ограничиться кампанией по поддержанию правопорядка, чтобы не ожесточить арабов еще больше. Полицейские прозвали его Крах[19]80.

Уокоп надеялся, что восстание закончится само собой. И действительно, когда продолжительность забастовки подошла к шести месяцам, ВАК столкнулся с серьезными трудностями. Арабские фермеры, выращивавшие цитрусовые, потребовали прекратить забастовку до начала осеннего сбора урожая; агонизирующая экономика арабов подрывала позицию муфтия. Желая прекратить забастовку, не потеряв при этом лицо, Амин тайно обратился к арабским правителям.

Монархи пошли ему навстречу, и королевские дворы Саудовской Аравии, Ирака и Трансиордании выпустили совместное обращение к арабам Палестины с призывом прекратить кровопролитие и довериться доброй воле Великобритании (на самом деле это обращение написал Верховный арабский комитет муфтия)81.

Это стало первым прямым вмешательством арабских государств в палестинскую проблему. До сих пор Британия сопротивлялась подобным усилиям — в конце концов, Лига Наций предоставила мандат именно ей и лишь себя она считала ответственной перед этой организацией. Текст мандата не предусматривал участия внешнего арабского мира в управлении Палестиной. Теперь британское правительство отказалось от этого принципа, однако это действие было не преднамеренным плановым переходом, а спонтанным временным политическим решением, одним из печально характерных по отношению к Палестине82.

В Женеве Лига порицала такие перемены. В последующие десятилетия сионисты будут очернять ее преемницу, Организацию Объединенных Наций, считая, что она рефлекторно враждебна их интересам. Однако в середине 1930-х гг. ситуация была иной — председатель Постоянной мандатной комиссии Лиги сожалел, что согласие Великобритании на арабское вмешательство «полностью трансформировало» локализованный конфликт в противостояние, затрагивающее весь регион, а то и весь мир: «С этого момента то, что вполне можно было считать местной проблемой, превратилось в центр масштабной международной проблемы»83.

Тем не менее империя достигла своей цели. 12 октября объявили, что забастовка окончена, а сопутствующие ей насилие и саботаж прекращаются. Мир был восстановлен, и Лондон организовал Королевскую комиссию, чтобы разобраться в корнях конфликта, который все больше грозил стать регулярным и даже постоянным источником раздоров на Ближнем Востоке.

ВАК муфтия тайно связался с лидерами повстанцев:

Уважаемые братья! Герои! Наш бедный язык не может выразить всю силу нашей любви и восхищения, а также скрытого в наших сердцах восторга перед вашим самопожертвованием и вашей самоотверженной борьбой за религию, родину и все арабское… Сейчас мы находимся в периоде надежд и ожиданий. Если Королевская комиссия вынесет справедливое решение и предоставит нам все наши права, это хорошо и прекрасно. Если же нет, то перед нами простирается поле сражения84.

Несколько дней спустя Фавзи-бей под давлением Мухаммада Амина объявил, что покидает страну. Генерал Дилл хотел убить его, однако Уокоп не желал и слышать об этом: он обещал арабским лидерам, что армия не будет ни разоружать боевиков, ни преследовать их командиров. Когда Фавзи отправился в Ирак через Трансиорданию, с ним прощалось около 10 000 поклонников85.

Фавзи приказал воздерживаться от нападений на евреев. Он заявил, что арабы должны направить оружие против сионистов только в том случае, если британцы продолжат проводить свою несправедливую политику в отношении Палестины. Он сочинил последний, неуклюже переведенный манифест:

О британцы! Я враг № 1 великого отчаяния для тех, кто служит сионистам, и друг № 1 великой преданности для любого справедливого и уважаемого англичанина, который ценит Великобританию и ее благородного союзника — арабский народ. Я прошу вас прокричать в лица некоторых ваших политиков, чтобы они отдали справедливость палестинским арабам и удовлетворили их требования. Тогда вы обнаружите со стороны этого арабского народа, имеющего славную историю, лишь дружбу, преданность и помощь, которых вы никогда не найдете у сионистов86.

Шесть месяцев беспорядков закончились. По официальным подсчетам, погибло 80 евреев, 28 британцев и примерно 200 арабов, однако власти признавали, что число убитых арабов, вероятно, ближе к тысяче. Весь этот период обошелся налогоплательщикам Палестины не менее чем в 3,5 млн фунтов стерлингов.

Тем временем арабская Палестина наслаждалась свидетельствами своей правоты. Забастовка и беспорядки заставили Британию собрать комиссию высочайшего уровня, имеющую широкие полномочия для пересмотра будущего страны. Большинство повстанцев сохранили оружие и свободу. Победа казалась близкой87.

«Нужно писать историю этой революции, — говорил Сакакини. — Отныне при упоминании Палестины люди будут склонять головы в знак уважения. Что касается результатов этой революции, то достаточно сказать: Палестина была мертва, но она ожила; она была потеряна и была найдена. Слава Господу!»88

В Тель-Авиве Бен-Гурион распекал своих товарищей по партии МАПАЙ за то, что они считают это восстание всего лишь жестокостью толпы, разжигаемой беспринципным Мухаммадом Амином. «Араб сражается так, что его нельзя игнорировать. Он бастует, его убивают, он совершает великие жертвы. Не помню ни одной забастовки, которая длилась бы так долго», — говорил он.

В центре всего восстания, этого арабского бунта, стоит вопрос алии [иммиграции]. Война арабов ведется против еврейской иммиграции. Все остальное второстепенно и третьестепенно… Если мы продолжим масштабную иммиграцию, евреи станут большинством; арабы понимают это и борются с этим с колоссальной самоотверженностью.

«Невозможно представить себе, чтобы какой-нибудь народ согласился стать меньшинством», — продолжал он, неоднократно упоминая «народ» (на иврите — 'ам), будто порицая тех, кто отказывался видеть общность арабов в Палестине.

По его словам, за эти шесть месяцев у евреев было много «триумфов», однако и другая сторона может отнести победы на свой счет. Одна из них — регионализация конфликта: Палестина теперь превратилась в панарабскую проблему, затрагивающую весь Ближний Восток. Другая победа — рост уверенности и самоуважения палестинских арабов, которые «поняли, что способны бороться».

У Бен-Гуриона не вызывало сомнений, кто зажег эту перемену, произвел революцию в мировоззрении арабов: «Все началось с Изза ад-Дина аль-Кассама»89.