На протяжении нескольких веков Иерусалим находился во власти небольшой группы великих семей, османы называли их «эфенди», арабы — айан, а англичане — «нотабли». Каждая обладала определенными привилегиями: из рода Халиди происходили гражданские и шариатские судьи, Даджани присматривали за гробницей Давида на горе Сион, Нусейбе хранили ключи от храма Гроба Господня. Нашашиби изготавливали луки и стрелы для воинов султана, а Хусейни становились накиб аль-ашрафами, то есть занимались делами ашрафов — потомков пророка Мухаммеда. На протяжении первых веков османского владычества из рода Алами происходили высшие религиозные авторитеты Иерусалима — муфтии, которые издавали правовые постановления, именуемые фетвами1.
Как и Хусейни, Алами были ашрафами и возводили свою родословную к Хасану, внуку пророка Мухаммеда. Во время первых волн исламского завоевания один из их предков пришел из Аравии в Марокко и взял имя в честь горы Алам на севере региона. Когда в XII в. Саладин собирал людей для борьбы с крестоносцами, на его призыв откликнулся один из Алами — местный вождь и суфийский шейх. Очевидно, он храбро сражался на Святой земле, поскольку получил обширные владения, включая большую часть Елеонской горы, на которой, согласно Новому Завету, Иисус вознесся на небо и где, по утверждениям древнееврейских пророков, Бог начнет воскрешать мертвых.
В 1860-х гг. османы решили, что Иерусалиму положено иметь мэра. С тех пор все занимавшие этот пост принадлежали к одной из шести названных семей, причем минимум четверо — к семье Алами2. В 1906 г. султан назначил на этот пост Файдаллу аль-Алами, когда-то прежде мэром был его отец Муса. К тому времени семья покинула тесный мусульманский квартал Иерусалима и переехала в Мусрару — район, примыкающий к Старому городу и ставший одним из первых арабских поселений за пределами средневековых стен. Лето они проводили в новом доме в Шарафате, деревне на дороге в Вифлеем, а зиму — в Иерихоне, в сухой долине Иордана.
Правление Файдаллы прошло спокойно — самым тяжелым для Иерусалима станет следующее десятилетие: Первая мировая война, декларация Бальфура, гибель империи, правившей четыре столетия, и появление другой. Хотя образование Файдаллы, для друзей Файди, базировалось на священных текстах (в 1904 г. он даже опубликовал конкорданс Корана, который используется до сих пор), он был космополитом и, в отличие от почти всех членов своей общины, много путешествовал по Европе и часами потчевал гостей историями о континенте. Файдалла часто рассказывал, как в Австрии познакомился с последним европейским новшеством — лифтом.
Сын мэра Муса родился весной 1897 г. — за четыре месяца до первого сионистского конгресса в Базеле, созванного Теодором Герцлем. До восьми лет мальчик находился на домашнем обучении и жил довольно закрыто: осваивал аристократические занятия вроде охоты, но почти не общался со сверстниками. Как только отец осознал эту ошибку, потомок Мухаммеда и слуга османского халифа отправил сына в школу англиканских миссионеров в Иерусалиме. Директор школы мистер Рейнольдс поначалу с радостью принял ребенка мэра, но вскоре пришел к выводу, что тот не поддается обучению, и посоветовал эфенди определить его в ученики к столяру.
Муса начал учиться столярному делу в Американской колонии — религиозно-филантропическом сообществе, которое возглавлял богатый пресвитерианский юрист из Чикаго. Через шесть месяцев, когда стало ясно, что мальчик, по словам главы, «не совсем необучаемый», его забрали из столярной мастерской и отправили в класс, где учились собственные дети юриста. Как позже Муса Алами рассказывал своему биографу, ему только спустя много лет удалось выяснить, что мистер Рейнольдс, желая угодить мэру, перевел его в более старший класс, где он не понимал ни слова3.
Затем мальчик перешел в престижное и строгое заведение Collège des Frères[4]. Он ненавидел его, но при этом хорошо учился, особенно преуспевая в истории, литературе и философии. Усвоив английский язык от англикан и пресвитериан, Алами теперь учил французский у католиков.
Муса Алами хорошо знал и евреев. Накануне Первой мировой войны они составляли, вероятно, 7% из 800-тысячного населения Палестины, причем в основном это были религиозные иудеи из Иерусалима. Многие из них происходили из сефардских[5] семей, проживавших там веками: они говорили на том же языке, что и арабы, носили ту же одежду, любили ту же музыку и ели похожую пищу. Среди ближайших друзей его родителей была еврейская пара из Алеппо, которая почти каждый вечер заглядывала в гости.
Согласно местному обычаю, если две матери рожают сыновей в одном квартале в одно время, повитуха знакомит их и каждая из них кормит мальчика другой. После этого дети до конца жизни считаются молочными братьями, а их семьи должны поддерживать дружбу, невзирая на религиозные или классовые различия. Молочным братом Мусы оказался сын еврейского бакалейщика, жившего на той же улочке. В течение трех десятилетий семьи навещали друг друга, обменивались подарками по праздникам, поздравляли или соболезновали, когда того требовала жизнь4.
В начале XX в. сионизм интересовал лишь небольшое, идеалистически настроенное меньшинство евреев. Как-то, будучи мэром, Файди аль-Алами встретился с приезжим сионистским лидером из Берлина. «Неправда, что мы против переезда евреев сюда, — сказал Алами. — Наоборот, они нужны нам, это стимулирующая прогрессивная сила, вызывающая брожение. Вопрос только в численности. Они как соль в хлебе — без щепотки не обойтись, но, когда ее много, это хуже, чем совсем ничего». — «Вы ошибаетесь, — ответил гость. — Мы не хотим быть солью. Мы хотим быть хлебом!»5
По соседству с Мусрарой — вдоль северной стены Старого города рядом с Дамасскими воротами — находится район Шейх-Джаррах. Здесь, примерно в то же время, что и Муса Алами, в одной из великих иерусалимских семей, Хусейни, родился еще один ребенок.
Тогда как Алами ведут свою родословную от Хасана, Хусейни претендуют на происхождение от его младшего брата Хусейна. Как и Алами, они утверждают, что прибыли в Иерусалим в XII в., но не из Марокко, а из Аравии и их предок тоже воевал с Саладином против крестоносцев. Как и в случае с Алами, из рода Хусейни происходили мэры и муфтии. И хотя в Средние века среди муфтиев преобладали Алами, с конца XVIII в. этот пост почти всегда доставался Хусейни.
В 1869 г. муфтием был назначен Тахир Хусейни. К этому моменту в городе уже проживало много евреев, к 1880-м гг., после масштабной религиозной миграции из Европы, они стали большинством. В 1897 г. османы назначили Тахира главой комитета, которому поручили снизить масштабы еврейских территориальных приобретений в Иерусалиме6. Комиссия добилась определенных успехов, но по сути была фикцией: Тахир Хусейни, как и многие арабские нотабли, сам участвовал в продаже евреям земель в Святом городе и его окрестностях7.
В том же году у него родился сын от второй жены, тихой и благочестивой Зейнаб. Мальчика назвали Амин, что означает «заслуживающий доверия» или «верный».
В 1908 г. Тахир умер, и на посту муфтия его сменил сын Камиль. На фоне старшего сводного брата Амин буквально бледнел: светлая кожа, рыжеватые волосы, голубые глаза. Младший Хусейни был невысоким хрупким ребенком и стеснялся своей шепелявости. От мальчика много не ожидали: как и подобает сыну эфенди, он посещал куттаб — мусульманскую начальную школу — и изучал религию дома. Как и Алами, он учил французский язык в Collège des Frères, а также в иерусалимском отделении общества Alliance Israélite Universelle[6], которым руководил еврейский преподаватель из Дамаска (но, что важно, не сионист).
Когда Амину исполнилось семнадцать лет, Камиль отправил его в каирский университет Аль-Азхар — центр суннитского образования, основанный еще тысячу лет назад. Через год они с матерью совершили паломничество в Мекку. Всю свою жизнь он будет цепляться за почетное звание хаджи — нескольких лет, проведенных в Аль-Азхаре, было недостаточно для звания шейха, на которое мог претендовать настоящий знаток веры8.
Наставником Амина в Каире стал Рашид Рида. Этот исламский теолог был одновременно модернистом и фундаменталистом. Он признавал технологическое, экономическое и геополитическое отставание мусульман от Запада и призывал перенимать знания у христиан, однако само отставание он объяснял тем, что мусульмане отошли от примера Пророка и его последователей. Возвращение к прошлому, к настоящим принципам ислама — вот путь к овладению будущим.
Рида стал одним из предшественников арабского национализма: он отошел от османов, когда те после Младотурецкой революции 1908 г. отказались от панисламизма в пользу светского турецкоцентричного курса. В отличие от мусульманских мыслителей того времени он предпочитал Британскую империю Османской и передал эти взгляды своему ученику.
Британцы также старались отделять своего османского врага и зависимых от него арабов. В начале Первой мировой войны верховный комиссар Египта Артур Генри Макмагон вступил в переписку с Хусейном — шерифом[7] из династии Хашимитов, правившей Меккой, — обещая, что Лондон поддержит арабов, если те восстанут против султана.
За девять месяцев они обменялись десятью письмами. Самое важное, датированное 24 октября 1915 г., обещало, что корона признает претензии Хусейна на независимость арабов, но не в «частях Сирии, лежащих к западу от районов Дамаска, Хомса, Хамы и Алеппо», где проживали не только арабы и где историческими и стратегическими правами обладали британские союзники — французы. Приходилось также учитывать «устоявшиеся позиции и интересы» Лондона в Ираке. Однако широкая полоса между Аравией и Сирией после четырех веков османского владычества могла теперь рассчитывать на самоуправление — с одобрения Великобритании.
Спустя годы разгорелись споры о том, что именно обещалось в этом письме. Палестина находится к юго-западу от Дамаска: считается ли она теми «частями Сирии», лежащими к западу от этого города, на которые не должны распространяться арабские претензии?9 Однако в тот момент Хусейн счел британские заверения достаточными: он выступил против османов, поставив во главе восстания своего второго сына, эмира Фейсала. За несколько недель арабы добились ошеломительного успеха, вытеснив турок из священного города Мекки.
Амину было девятнадцать лет. Его призвали в османскую армию в качестве офицера, но реального участия в боях он почти не принимал. Услышав о восстании, Амин стал мечтать об арабской Великой Сирии под короной Фейсала. Он незамедлительно покинул армию в Турции и вернулся в Иерусалим, где помог британцам рекрутировать около 2000 арабов.
Муса Алами — тогда помощник военного цензора в Иерусалиме — узнал о восстании по телеграфу. Призванный в армию против своей воли, он пришел в восторг от идеи, что арабы получат независимость от склеротического и деспотического османского престола. Он тоже покинул свой пост и отправился в Дамаск, где остановился у бывшего частного преподавателя Халиля аль-Сакакини, христианского литератора и арабского националиста из Иерусалима. Алами слышал о молодых арабских националистах, собирающихся в кафе Дамаска и Константинополя, но никогда прежде не встречался с ними. Дом Сакакини превратился в центр для этих подрывных идей10.
Тем временем весной 1916 г. дипломаты Марк Сайкс и Франсуа Жорж-Пико подписали секретное соглашение о разделе левантийских провинций Османской империи после изгнания оттуда турок. Британцы получали территорию между рекой Иордан и Месопотамией, французы — Сирию и Ливан. Предполагалось, что Палестина позднее перейдет под международное управление, возможно под совместный контроль обеих держав.
Но Сайкс начал задаваться вопросом, а стоит ли делить такую ценную Палестину, ведь она представляла собой естественный бастион, охранявший Суэцкий канал — крайне важный путь, по которому Британская империя добиралась до Индии и Востока. На протяжении всего 1917 г. он встречался с сионистскими лидерами, которые выражали свое уважение Британии — стране, взращенной на справедливости, свободе и Ветхом Завете. Сайкс, как и министр иностранных дел лорд Артур Бальфур и премьер-министр Дэвид Ллойд Джордж, пришел к выводу, что британцы и сионисты имеют общие интересы11.
В ноябре 1917 г., когда британцы и войска Содружества продвигались по Синаю и южной части Палестины, стремясь к Иерусалиму, Бальфур написал письмо барону Лайонелу Уолтеру Ротшильду, начинавшееся следующими словами: «Правительство Его Величества благосклонно относится к созданию в Палестине национального очага для еврейского народа».
Сочетание сложных разнородных причин привело к появлению документа, известного в истории как декларация Бальфура12. К ним относились и польза Палестины для империи, и предполагаемая ценность еврейской поддержки (особенно в Америке и России) в условиях военного времени, а также этические и религиозные чувства ключевых представителей британского чиновничьего аппарата13.
Однако вряд ли все стало бы возможным без Хаима Вейцмана. Разработанный этим британским химиком, рожденным в Российской империи, процесс получения ацетона оказался крайне важен для производства взрывчатки у союзников. Именно во второй роли, как лидер мирового сионистского движения, обаянием, лестью и неутомимостью Вейцман занял свое место в британских политических кругах.
«По отдельности евреи умны и трудолюбивы, но вместе они безмерно глупы», — писал британский колониальный администратор. Он сетовал на нетерпеливость, бестактность большинства еврейских руководителей, чем те, по его мнению, сами себе вредили. Однако Вейцман, единственный из них, «великий химик и великий человек», «обладал мудростью Цинцинната[8] и умел ждать».
Другой чиновник вспоминал, что Вейцман как оратор был «почти пугающе убедителен» — «той страстной убедительностью, которую славяне обычно проявляют в любви, а евреи — в деловых вопросах; в его случае она была взлелеяна, отточена и направлена на достижение Сиона»14.
Через пять недель после декларации Бальфура британцы захватили Иерусалим. Установив военную администрацию, они столкнулись с проблемой. Их христианская империя оккупировала территории с преимущественно мусульманским населением, связи которого с халифом и султаном она только что разорвала и чьи земли пообещала отдать под национальный очаг для еврейского народа. Британцы поспешили поддержать местные власти. Позаимствовав титул из Египта, они повысили муфтия Камиля аль-Хусейни до верховного муфтия. Он отплатил за такую честь, заверив общественность, что Британия — благородная империя и будет правильно поступать со своими новыми подданными.
Однако убедить в этом население оказалось непросто: слухи о декларации Бальфура быстро распространились в зарождающейся арабской прессе Палестины. В годовщину декларации Муса Казим Хусейни — недавно назначенный мэр Иерусалима и дядя муфтия — направил военной администрации письмо от имени ста представителей арабской знати.
«Мы, арабы — мусульмане и христиане, — всегда глубоко сочувствовали евреям, гонимым в других странах, их лишениям — писал мэр, — но есть большая разница между таким сочувствием и согласием, чтобы эта нация… правила нами»15.
Через девять дней война закончилась. Муса Алами сел на корабль до Константинополя, его отец представлял там в парламенте Иерусалим — больше не существовавший избирательный округ. Когда семья возвращалась в Палестину, младший Алами — «замечтавшись по обыкновению», как вспоминал он позже, — упал в желоб для угля и повредил ребра. Его лечил единственный врач на борту — говоривший по-арабски еврейский ветеринар из Иерусалима.
В этом же плавании Муса впервые столкнулся с новым типом евреев — европейскими сионистами. Они размахивали знаменем еврейского национального движения с полосами и звездой и распевали их гимн «Атиква». Алами показалось, что он уловил в них презрение не только к арабам, но и к евреям Востока — таким, как ветеринар, который лечил его ребра16.
В январе 1919 г. Вейцман пересек Иордан и встретился с героем арабского восстания Фейсалом в его лагере в пустыне, где при посредничестве Томаса Эдварда Лоуренса (известного как Лоуренс Аравийский) подписали соглашение: эмир фактически одобрил призыв декларации Бальфура к серьезной еврейской иммиграции в Палестину, которая не должна войти в будущее арабское государство Фейсала.
В совместном заявлении лидеры отметили, что они «помнят о родстве и древних узах, связывающих арабов и евреев, и понимают, что самым надежным средством достижения их естественных устремлений выступает максимально тесное сотрудничество в развитии арабского государства и Палестины». Однако Фейсал обусловил соглашение с реализацией более масштабных арабских притязаний на независимость, которую должны были обсудить на предстоящей Парижской мирной конференции, иначе он не сочтет себя связанным «ни единым словом» этого соглашения17.
Присоединилась и Америка. Президент Вудро Вильсон, одобривший декларацию Бальфура еще до ее публикации, снова выразил поддержку: «Я убежден, что союзные страны, при полном одобрении нашего собственного правительства и народа, согласны с тем, что в Палестине следует заложить основы еврейского государства»18.
В следующем году в городе Сан-Ремо на Итальянской Ривьере союзники официально оформили разделение Леванта. Территория под названием «Палестина» была образована из бывшего османского округа Иерусалим и частей провинций Бейрут и Дамаск, при этом мандат недавно учрежденной Лиги Наций на Палестину предоставили Великобритании.
Тем временем евреи уже активно создавали на Святой земле прообраз правительства: существовало Палестинское еврейское бюро, позже переименованное в Еврейское агентство, которое занималось всеми вопросами — от иммиграции, поселения и сельского хозяйства до образования и финансов. Оно, в свою очередь, подчинялось Сионистской организации (позже переименованной во Всемирную сионистскую организацию), которую основал Теодор Герцль, а в тот момент возглавлял Вейцман, находившийся в Лондоне19.
Муса Алами, 1918 г.
(фотография в свободном доступе){2}
Вейцман придерживался либеральных, даже капиталистических взглядов, однако в ишуве преобладали лейбористы-сионисты, которые отдавали предпочтение иммигрантам с такими же социалистическими убеждениями. Лейбористы руководили мощной профсоюзной организацией Гистадрут, куда входили три четверти работающих евреев Палестины: она защищала права еврейских — и только еврейских — работников. Они главенствовали в Еврейском национальном фонде, который приобретал землю, осушал болота и высаживал леса.
У арабов ничего подобного практически не было. Первые арабские общественные организации в Палестине, названные мусульманско-христианскими ассоциациями, появились только после Первой мировой войны. Поначалу их внимание было обращено не на Иерусалим, а на Дамаск. Арабы Палестины в целом разделяли мечты своих соседей о Великой Сирии, а в перспективе — о более масштабном союзе с Ираком и Хиджазом. После перемирия Мухаммад Амин прочил Фейсала в короли такого государства и писал соответствующие статьи для недолго просуществовавшей иерусалимской газеты «Сурия аль-Джанубия» («Южная Сирия»). В начале 1919 г. нотабли Иерусалима созвали первый ежегодный Палестинский арабский конгресс, на котором осудили империализм и сионизм и потребовали включить Палестину в состав арабской Сирии. Несколько месяцев спустя в Дамаске арабские лидеры подтвердили, что «южная часть Сирии, известная как Палестина», должна стать частью независимой Великой Сирии20.
Все это время Муса Алами учился в Кембридже — оказавшись там, вероятно, первым арабом из Палестины. Более зрелый по сравнению с другими студентами, он держался отстраненно, в основном дружил с преподавателями. Изучая право, увлекался философией, а также читал историю сионизма Нахума Соколова, будущего главы Сионистского конгресса (с предисловием Артура Бальфура).
Однажды Алами пригласили в гости еврейские студенты, родственники друзей его семьи из Иерусалима. Другие присутствовавшие решили, что кембриджский студент-юрист из Палестины, должно быть, еврей, они приветствовали его «Шалом» и спросили, когда их братья «покончат с грязными арабами»21.
Апрель в Палестине. «Поля и склоны холмов покрыты белыми, пурпурными и розовыми цикламенами и алыми анемонами, — писал один из арабистов министерства колоний. — На фермах проклюнулись зеленые проростки пшеницы и ячменя, а в каменистых руслах ручьев цветет розовый олеандр. Только те, кому довелось видеть это, могут понять великолепие весны в Палестине»22.
Весна означала также праздник пророка Мусы (библейского Моисея) — ежегодное шествие из Иерусалима мусульман к святилищу на берегу Мертвого моря, где, как считается, находится гробница законоучителя. В 1920 г. со всей страны и соседних территорий сюда стекались люди с флагами и оружием. Толпа намного превосходила собрания военных лет: набралось около шестидесяти тысяч человек. Звучали крики Истикляль! («Независимость!»)23.
«Мы получили эту страну мечом, — восклицали участники, вспоминая завоевания более чем тысячелетней давности, — мечом и удержим!» Мухаммад Амин, теперь уже 25-летний, поднял портрет эмира Фейсала и выкрикнул: «Это ваш король!» Мэр Муса Казим Хусейни призвал арабов «пролить кровь» за Палестину.
В Старом городе толпы нападали на евреев, громили синагоги и магазины. Бывший наставник Алами Халиль аль-Сакакини видел, как человек избивал еврейского мальчика — чистильщика обуви, пока тот не убежал, истекая кровью. Некоторые евреи стали появляться на улицах с ножами. Сакакини отправился в городской сад, его «душу травило и удручало безумие рода людского».
Британцы объявили временное военное положение, но для восстановления порядка им потребовалось три дня. К тому моменту убили пять евреев, ранили более двухсот. Погибли также четыре араба, в том числе девушка, выпавшая из окна, когда случайная пуля попала ей в висок.
Новостное агентство Reuters сухо заметило: «В Англии, вероятно, не осознают неприязненное отношение арабов к евреям».
Полиция арестовала более 200 человек, примерно четверть из них составляли евреи. В иерусалимском доме Владимира Жаботинского — сионистского активиста, одного из основателей Еврейского легиона, воевавшего во время Первой мировой войны в составе британской армии, — нашли несколько винтовок и пистолетов и 250 патронов. Его приговорили к пятнадцати годам тюрьмы24. Мэра Мусу Казима Хусейни сняли с должности за подстрекательство; его племянник Амин получил десять лет, но бежал в Трансиорданию. На пост мэра назначили Рагиба ан-Нашашиби, главу клана, соперничавшего с Хусейни.
Ранее в том же году эмир Фейсал объявил себя королем в Дамаске. Однако союзники передали мандат на Сирию Франции, и он отказался подчиниться. Французы легко разгромили его войска в четырехчасовом сражении и провозгласили свой мандат.
Палестинским арабам пришлось пересмотреть взгляды. Муса Казим Хусейни сказал своим единомышленникам: «Мы должны значительно изменить планы. [Палестины как] южной Сирии больше не существует. Мы должны защищать Палестину»25.
Британцы надеялись, что замена военного режима в Иерусалиме гражданским верховным комиссаром ослабит напряженность. Однако назначение Герберта Сэмюэла — первого еврея в британском кабинете министров и давнего сторонника сионизма — лишь подчеркнуло их приверженность идее еврейского национального очага26.
Евреи не теряли времени даром. Беспорядки 1920 г. побудили лейбористов-сионистов создать вооруженное подразделение для охраны своих поселений, которое назвали «Хага нá» («Оборона»). Официально организация была незаконной, но британцы закрывали на это глаза, пока она ограничивалась только обороной.
Лондон не покончил с Фейсалом: весной 1921 г. его сподвижники, собравшись в Каире, возвели бывшего сирийского монарха на трон Ирака. Тем временем Британия создала новое государство, не связанное с Палестиной, — эмират Трансиордания во главе с Абдаллой, братом Фейсала. Сионисты, особенно воинственные сторонники Жаботинского, восприняли это как потерю территории и так и не простили. Министр колоний Уинстон Черчилль надеялся, что передача арабам и Ирака, и земель к востоку от Иордана смягчит их гнев из-за национального очага для еврейского народа27.
Этого не произошло.
На 1 мая 1921 г. в Яффе планировались два митинга, оба еврейские. Официально разрешенный организовывали лейбористы-сионисты. Второй, не получивший согласия властей, — марксисты, надеявшиеся создать Палестинские Советы. Когда процессия марксистов столкнулась со сторонниками лейбористов, в ход пошли кулаки. К драке присоединились некоторые арабы, прослышавшие, что все или почти все евреи — это большевики, а большевики выступают против собственности, брака и религии. Столкновение переросло в погром. На евреев нападали в их домах и магазинах, в грабежах участвовали женщины, дети и даже старики28.
Затем толпа направилась к общежитию для иммигрантов — первому пристанищу для прибывших евреев. Появились арабские полицейские, однако они открыли по зданию огонь и помогали толпе прорваться через ворота. На улице нескольких человек забили до смерти подручными предметами. Войска прибыли только через пару часов. К концу дня погибли 27 евреев, более 100 было ранено29.
«Хагана» запретила месть, но не все ее члены подчинились приказу. Один убил араба-горбуна и его детей в апельсиновой роще. Другой призвал добровольцев врываться в арабские дома и крушить все, щадя только детей. По его воспоминаниям, они добились «хороших результатов». Еще одному пришлось направить пистолет на еврея, чтобы не дать избивать арабов железным прутом. «Евреи творят ужасные вещи», — заявил один школьник из Тель-Авива30.
Волнения охватили еще несколько еврейских поселений, только через неделю британцы, наконец, восстановили порядок. Погибло 100 человек, примерно поровну евреев и арабов; около 150 евреев и 75 арабов были ранены.
Беспорядки 1921 г. стали первым случаем массовых жертв в Палестине под управлением Британии. Но, как и кровавую трагедию годом ранее, власти сочли события единичными, ограниченными во времени и пространстве. Один британский офицер сравнил их с паводками в пустыне Негев31.
Сформированная для расследования комиссия пришла к выводу, что ярость арабов объяснялась страхом перед демографическим, экономическим и политическим доминированием евреев. Комиссия заявила, что сионистское руководство не смогло развеять опасения арабов и только усугубило их, и рекомендовала Великобритании четко и публично объявить о своих планах в отношении Палестины.
Британская позиция была изложена в Белой книге 1922 г., впоследствии ставшей известной как Белая книга Черчилля, хотя большей частью ее написал верховный комиссар Палестины Сэмюэл. В ней подтверждалось представленное в декларации Бальфура видение национального очага для еврейского народа в Палестине, однако отвергалась идея создания полностью еврейской Палестины, которая была бы «такой же еврейской, как Англия — английской». Согласно документу, подобный проект неосуществим и не входит в цели Британии. Важно, что Белая книга предусматривала продолжение еврейской иммиграции, однако лишь в границах, определяемых «экономическими возможностями страны… принимать новоприбывших»32.
В попытках снизить накал страстей Сэмюэл помиловал двух местных лидеров — одного еврея и одного араба. Он приказал освободить Жаботинского из средневековой тюрьмы в Акко и разрешил Мухаммаду Амину аль-Хусейни вернуться из Трансиордании.
Жаботинский, известный к тому времени мыслитель, постоянно публиковался в газетах, например в «Гаáрец». Вундеркинд, он еще в Одессе выучил основные европейские языки, а также греческий, латынь и эсперанто, в тюрьме переводил Данте. При желании он мог бы стать крупным русским писателем. Вместо этого Жаботинский посвятил жизнь сионизму, причем его боевому направлению, ставившему во главу угла самооборону и самоопределение, а не веру в Божью волю или братство трудящихся33.
Амин аль-Хусейни, 1921 и 1923 гг., до и после назначения верховным муфтием
(ISA P-3051/26){3}
Амин, напротив, был весьма посредственным ученым без особых достижений на богословском поприще; если бы не вмешательство Сэмюэла, он, скорее всего, сгинул бы без вести в недрах истории. Верховный комиссар не только вернул его на родину, но и назначил преемником недавно умершего брата на посту верховного муфтия — и эта пожизненная должность сделала его фактическим лидером мусульман Палестины. После декларации Бальфура это было самое судьбоносное решение Британии в отношении Палестины, имевшее куда более глубокие последствия, чем кто-либо мог себе представить в то время34.
Вскоре Сэмюэл создал второе мусульманское учреждение — Высший исламский совет, который контролировал шариатские суды, мечети и религиозные школы. В его ведении также находились святыни и земли в статусе вакф — то есть переданные богатыми дарителями в доверительное управление на религиозно-благотворительные цели. По сути, совет управлял всем, чем раньше ведали османские исламские власти. История запомнит Амина как верховного муфтия, однако наибольшей властью он обладал именно как президент Высшего исламского совета35.
Переговоры о точных формулировках мандата начались еще до Парижской мирной конференции и затянулись на три года. Наконец летом 1922 г. Лига Наций утвердила текст, закреплявший призыв декларации Бальфура к созданию еврейского национального очага в Палестине при условии, что это не ущемит гражданские и религиозные права нееврейского населения Святой земли.
Это «двойное обязательство», закрепленное в мандате, принесет властям империи бесконечные трудности. Однако для сионистов ратификация мандата стала несомненной победой: через пять лет после принятия декларации Бальфура еврейский национальный проект стал фактом, признанным на международном уровне.
Тем не менее, когда верховный комиссар предложил создать аналогичное Арабское агентство в качестве ответа Еврейскому, арабы воспротивились. Они сочли это уловкой, чтобы заставить их согласиться на еврейский национальный очаг: они никогда не признавали Еврейское агентство и поэтому не нуждаются в противовесе. Попытки Сэмюэла создать совещательный орган, состоящий как из евреев, так и из арабов, также потерпели крах: первые требовали равного представительства, хотя были меньшинством; вторых не устраивала такая смехотворная арифметика.
В 1924 г. Муса Алами вернулся в Палестину, с отличием окончив Кембридж и получив звание адвоката (барристера) в коллегии Иннер-Тэмпл. В том же году он женился на Саадии Джабри, умной, благородной представительнице арабской аристократии, подобно ему, дочери видного сторонника панарабизма из Алеппо36. Теперь молодожену требовалась работа.
Сэмюэл считал, что бюро генерального прокурора должно нанять араба. Он попросил министра колоний Лео Эмери, соавтора декларации Бальфура и тоже еврея, поддержать Алами. Министр запротестовал, отметив, что у кандидата нет соответствующего опыта работы. Сэмюэл настаивал: «Я убежден, что этот молодой человек обладает умом и прекрасным характером», и, кроме того, «у других палестинских мусульман нет юридического образования, полученного в Англии». Эмери уступил, и летом 1925 г. Алами оказался в администрации в качестве младшего советника по правовым вопросам.
Он помогал готовить дела для Нормана Бентвича — британского генерального прокурора Палестины (еврея по происхождению), иногда консультировал его по исламскому религиозному праву и арабским вопросам, а также исполнял обязанности прокурора37. Работа поглощала, но приводила в уныние: Алами словно разрывали на части. Оказалось, жизнь местного населения интересовала разве что горстку арабских интеллектуалов (как правило, христиан) и талантливых евреев, эмигрировавших из Европы, но не британцев. Арабское общество, к которому принадлежал он сам, становилось все более замкнутым, его элиты соперничали между собой за благосклонность властей.
Евреи, казалось, тоже отгораживались: с ростом их численности и влияния в 1920-е гг. они все меньше взаимодействовали с арабами, словно больше не нуждались в них. Даже молочный брат Алами избегал смотреть ему в глаза на улице38.
«Беспорядки» начала 1920-х гг. не сподвигли Британию пересмотреть свой основополагающий принцип в отношении Палестины — содействовать созданию еврейского национального очага, одновременно защищая жизнь и свободу арабов. Предполагалась очевидной польза от британского управления в союзе с еврейским капиталом и предприимчивостью. В дальнейшем корона собиралась предоставить жителям Палестины больше самоуправления, но точная его структура оставалась неопределенной.
Еврейское руководство, пока не было насилия, могло практически игнорировать арабский вопрос. Несмотря на экономический спад в середине десятилетия, в целом оно стало временем роста, развития инфраструктуры, укрепления связей с рынками империи. В течение первого десятилетия мандата еврейская диаспора вложила в Палестину не менее 40 млн фунтов стерлингов, а число сельскохозяйственных поселений удвоилось, превысив сотню. В 1925 г. на горе Скопус состоялось торжественное открытие Еврейского университета, на котором с речью выступил лорд Бальфур. В правление университета вошли Альберт Эйнштейн и Зигмунд Фрейд.
В 1920-е гг. объемы покупки земли удвоились с 650 000 до 1,2 млн дунамов — турецкой меры, соответствующей площади, которую за день может вспахать пара волов (примерно четверть акра). Зачастую продавцами земли оказывались лидеры арабов, больше всех порицавшие такую практику. Землю евреям продали как минимум четверть членов Палестинского арабского конгресса, включая его президента и бывшего мэра Иерусалима Мусу Казима Хусейни, а также мэров Яффы и Газы.
Вторая половина 1920-х гг. оказалась самым спокойным периодом во время действия мандата. В эти годы в страну перебрались 80 000 евреев — столько же, сколько за два десятилетия до этого. Одних вдохновлял тот же сионистский идеал, что и предыдущих переселенцев; других вытеснил из Европы усилившийся послевоенный национализм, как происходило, например, в Польше и Венгрии. Многие, вероятно, предпочли бы Соединенные Штаты, однако Иммиграционный акт 1924 г. резко сократил квоты. К концу десятилетия среди миллионного населения Палестины насчитывалось свыше 160 000 евреев39.
Жаботинский, находившийся на правом фланге сионизма, понимал, что затишье не продлится долго. В эссе 1923 г. «О железной стене»[9] он предсказывал, что палестинские арабы не просто отвергнут любое государственное образование евреев, но и будут активно пытаться его уничтожить, а остановятся, лишь когда убедятся, что ситуацию невозможно исправить. Евреи, по мнению автора, должны перестать скрывать свои намерения: им нужен не «национальный очаг» или автономия, а отдельное государство. Вейцман не согласился с ним, и Жаботинский вышел из Всемирной сионистской организации, которую тот возглавлял. Весной 1925 г. он основал новое движение — ревизионистский сионизм.
Жаботинский писал: справедливость не означает, что народ, завоевавший территорию, будет владеть ею вечно или что народ, насильственно изгнанный со своей земли, пусть даже тысячелетия назад, должен оставаться бездомным. «Самоопределение означает пересмотр» в отношении территории, так что «те народы, у которых ее слишком много, должны уступить часть тем народам, у которых ее недостаточно или вовсе нет, чтобы у всех имелось какое-то место, где они могли бы реализовывать свое право на самоопределение».
Его взгляды не нашли поддержки, поскольку лишали как еврейское большинство, так и британскую корону уверенности, что сотрудничество двух народов не за горами и кровопролитие станет исключением, а не нормой. «Трагедия заключается в том, что происходит столкновение двух истин, — писал Жаботинский. — Но наша справедливость выше».
«Араб, — утверждал он, — культурно отстал, но его природный патриотизм так же чист и благороден, как и наш собственный; его нельзя купить, но можно только обуздать… непреодолимой силой»40.
В Иерусалиме Муса Алами много болел. В 1925 г. в одной справке от врача указан колит, в другой — гастрит. В 1926 г. — крапивница, в 1927 г. — бронхит, затем лихорадка и сильная простуда. В следующем году врач диагностировал у него начало туберкулеза легких и рекомендовал отправиться на лечение в Сирию. Он взял отпуск по болезни на три месяца, затем — еще на шесть.
Несмотря на слабое здоровье, Алами поддерживал прочную связь с Бентвичем: обычно он начинал письма словами «Мой дорогой начальник» (генеральный прокурор был также главным прокурором), хотя Бентвич предпочитал более уместное «Уважаемый Алами». Бентвич лично добивался повышения его зарплаты, сообщая верховному комиссару, что подчиненный «стал значительно опытнее и увереннее» и было бы прискорбно потерять «сотрудника из палестинских мусульман с исключительной юридической квалификацией»41.
Эти призывы Бентвича звучали в тот момент, когда спокойствие, преобладавшее на протяжении большей части 1920-х гг., представлялось все менее устойчивым. В центре внимания оказалась Стена Плача (Западная стена).
В первые десятилетия XX в. права евреев на нее были сильно ограничены. Она принадлежала исламскому вакфу, равно как и площадь за ней, которую евреи называют Храмовой горой, а мусульмане — аль-Харам аль-Кудс аш-Шариф («Благородное святилище»), где располагается мечеть Аль-Акса. По мусульманскому преданию, именно к этой стене Мухаммед привязал своего крылатого коня Бурака перед вознесением на небеса.
Узкий проход между стеной и соседними арабскими домами, три с небольшим метра шириной, был часто завален мусором и ослиным навозом. Согласно установившемуся порядку, евреи не могли повышать голос и даже вообще молиться, но власти обычно закрывали на это глаза, если не было шума. По большим праздникам евреям, как правило, разрешалось использовать скамейки, шофар (ритуальный духовой инструмент из бараньего рога) и ширму для разделения мужчин и женщин.
В 1928 г. в канун Йом киппура ашкеназский[10] служитель принес к стене ковчег Торы большего размера, нежели обычно, а также коврики, светильники и ширму. Полиция пыталась все убрать, но священник вцепился в ковчег, и когда констебль столкнул хранилище в шестиметровый, заросший кактусами овраг около Старого города, служитель полетел вместе с ним.
Кровопролитие предотвратить удалось, и Лондон быстро выпустил очередную Белую книгу, подтвердившую статус-кво: Западная стена оставалась исламским вакфом.
Верховный муфтий Мухаммад Амин аль-Хусейни был удовлетворен, но лишь отчасти. Сионистские газеты требовали выкупить стену — по крайней мере, одна из их брошюр изобразила звезду Давида на вершине Купола Скалы. Муфтий затеял строительную и общественную «кампанию Бурака», чтобы закрепить за мусульманами право собственности на стену и площадь за ней. Он заявил властям: «Познав на горьком опыте неуемные алчные устремления евреев, мусульмане считают, что цель евреев — постепенно завладеть мечетью Аль-Акса под предлогом, что это Храм, начав с Западной стены — неотъемлемой части мечети».
Он создал Комитет по защите Благородного Бурака и Общество защиты мечети Аль-Акса. Муфтий разрешил надстроить стену на метр с небольшим поверх существующей якобы для того, чтобы оградить арабских женщин на Храмовой горе от мужских взглядов из домов по соседству. Евреи восприняли это как нарушение статуса-кво: кирпичи падали на молящихся внизу. Сионистские лидеры устроили собственную, еще более дерзкую кампанию, попытавшись приобрести саму стену, но потерпели неудачу.
Надвигалась опасность. В июне 1929 г. арабская молодежь избила многострадального служителя стены. В следующем месяце пятничным вечером мусульмане на Храмовой горе принялись бить в барабаны, гонги и цимбалы, участвуя в недавно возрожденных суфийских церемониальных песнопениях. Окружной комиссар потребовал от них прекратить; в отместку муфтий распорядился построить на крыше соседнего дома завию — небольшую мечеть и назначил туда муэдзина — священнослужителя, который призывает мусульман к молитве. Эти призывы, азан, звучавшие пять раз в день, с каждой неделей казались евреям все громче42.
15 августа 1929 г. выпало на канун Девятого ава, глубочайшего траура в еврейском календаре. В этот день в 586 г. до н.э. вавилоняне разрушили Первый храм Иерусалима, а в 70 г. римляне уничтожили Второй. В 135 г. в этот же день Рим подавил восстание Бар-Кохбы, изгнал последних оставшихся в Иудее евреев и переименовал провинцию в Палестину[11] по филистимлянам — народу, жившему в Газе и ее окрестностях. В тот же день Англия изгнала своих евреев в XIII в., Франция — в XIV в., Испания — в XV в.
Девятого ава в 1929 г. некоторые евреи предупреждали о надвигающейся катастрофе, не уступавшей, судя по описаниям того времени, бедствиям прошлых эпох: Британия подтвердила, что Западная стена принадлежит исламскому вакфу и рядом нельзя ставить ни ширмы, ни скамейки, ни какие-либо другие предметы. Казалось, что даже звук шофара по праздникам оскорбляет чувства мусульман. Порядка 6000 евреев собралось в Тель-Авиве и еще 3000 у стены, выражая недовольство «грубым попранием наших священных владений, национальных и религиозных чувств».
На следующее утро, в пятницу, 300 молодых людей из ревизионистского движения Жаботинского прошли маршем к стене; они выдержали две минуты молчания, развернули сионистский флаг и запели «Атикву». «Стена наша!» — скандировали манифестанты43.
В тот же день отмечался день рождения пророка Мухаммеда. В то утро Высший исламский совет возглавил шествие к стене. Шествие из 2000 человек возглавляли имамы Аль-Аксы. Еврейского служителя снова избили, опрокинув его столик. Некоторые участники марша жгли еврейские священные книги и клочки бумаги[12], застрявшие между камнями стены44.
На следующий день в Лифте, деревне на окраине Иерусалима, на 17-летнего еврея напали, когда его футбольный мяч закатился на грядку с помидорами. В ответ толпа евреев набросилась на арабского подростка, ему нанесли ножевые ранения. Тот выжил, а еврейский парень — нет. На его похоронах через четыре дня раздавались крики о мести — и в течение следующих 72 часов произошло не менее двенадцати нападений евреев на арабов и как минимум семь — арабов на евреев45.
Поднявшись до восхода солнца в следующую пятницу, несколько тысяч человек из близлежащих деревень устремились в Иерусалим. К позднему утру на Храмовой горе скопились 12 000 верующих. В Аль-Аксе имам призвал их поднять руку и поклясться защищать свои святыни до смерти.
«Теперь идите, — сказал он, — нападайте на своих врагов и убивайте, и тем самым обретете рай». По воспоминаниям главы Иерусалима, людей настолько захлестнули эмоции, что многие бросились из мечети с рыданиями, восклицая, что не могут молиться. Одни взяли кинжалы и мечи, другие — пистолеты и винтовки. Выйдя из Старого города через Яффские ворота, они убили двух евреев, а затем побежали по Яффской дороге, нападая на прохожих и поджигая магазины46.
В 48 км к юго-западу находится Хеврон. Там Авраам купил участок для захоронения своей жены Сары (первая в Библии продажа земли и первое погребение), а затем сам был похоронен своими сыновьями Исааком, патриархом евреев, и Измаилом, прародителем арабов.
В 1929 г. в городе насчитывалось 24 000 арабов и 700 евреев. Большинство последних представляли давно обосновавшиеся здесь сефарды, но часть относилась к ашкеназам, в том числе учащиеся из Америки и Литвы, посещавшие знаменитую иешиву[13], которая недавно переехала из Европы.
Хотя после прихода британцев прошло более десяти лет, палестинская полиция оставалась крайне немногочисленной: 1500 человек на всю страну (преимущественно арабы) и 175 британских офицеров. Особенно плачевная ситуация сложилась в Хевроне: в подчинении британского суперинтенданта Раймонда Каффераты находилось 33 констебля — 32 араба, половина из которых были в возрасте, и только один еврей. Как и в Иерусалиме, большинство местных полицейских Хеврона не носили огнестрельного оружия. Власти отклонили настоятельные просьбы Каффераты о подкреплении, поскольку полицейских не хватало везде.
В ту пятницу, когда Иерусалим охватили беспорядки, в Хеврон приехал мотоциклист, который рассказал о сотнях арабов, убитых евреями, и призвал хевронцев отомстить. Разъяренная толпа собралась у иешивы и линчевала одного из учащихся. Кроме него в иешиве находился только глава школы, который спасся, спрятавшись в колодце.
Суперинтендант Кафферата принял местных еврейских лидеров и велел им собрать всю общину в одном или нескольких домах. Это выглядело рискованным, но они доверяли Великобритании, арабской верхушке и прежде всего Всевышнему. И даже отклонили предложение «Хаганы» прислать дюжину вооруженных людей. Позже Кафферата принял делегацию мухтаров — старост арабских деревень этого района. Они сообщили, что муфтий требует от них присоединиться к борьбе и угрожает оштрафовать в случае отказа. Суперинтендант заверил их, что в городе сейчас спокойно, и предложил разойтись по домам.
На следующее утро, в еврейский шаббат, начались зверства, подобных которым Палестина еще не видела.
Арабы убили аптекаря-инвалида и его жену, изнасиловали и прикончили их 13-летнюю дочь. Другой паре удалось выжить: вымазавшись в чужой крови, они лежали, притворившись мертвыми. У мужчин, включая стариков и детей, заживо отсекали конечности и тестикулы, вырезали глаза. Только один человек был застрелен; остальных умертвили более жестокими способами.
За день погибло 67 человек, ранено более 5047.
Среди этой жестокости было место и героизму.
Аарон Бернцвейг, приехавший в Тель-Авив из Америки и проводивший лето в Хевроне, писал: «Бог, да будет благословен Он, в своей великой милости послал нам араба, который жил рядом с нашим домом». Абу Махмуд аль-Курдия с женой стояли у дома и уверяли погромщиков, что не видели никаких евреев. Супружеская пара оставила у соседей десятилетнего сына, заверив тем самым, что их не выдадут, и мальчик кричал изнутри: «Здесь нет евреев — они все убежали!»
Примерно два десятка арабских домов открыли свои двери и спасли не менее 250 евреев. Кафферата считает, что если бы не эти люди, то в Хевроне не осталось бы ни одного еврея48.
Однако в последующие дни нападения охватили более двух десятков еврейских поселений вдоль побережья между Тель-Авивом и Хайфой, в Изреельской долине и в Галилее. Самые жестокие сцены Хеврона повторились в Цфате — расположенном на вершине холма центре средневекового еврейского мистицизма.
В общей сложности за шесть дней террора погибли 133 еврея. Британские войска убили почти столько же арабов, но считается, что семерых убили евреи. Более 300 евреев и 200 арабов получили ранения49.
Эти беспорядки попали в заголовки газет по всему миру, The New York Times посвятила им большую часть первых четырех полос. Двадцать пять тысяч человек собрались в комплексе Медисон-сквер-гарден, где диктор прочитал послание президента Герберта Гувера, в котором выражалась «искренняя симпатия» американского народа к сионистскому проекту. Тысяча жителей Нью-Йорка записались для защиты евреев Палестины50.
Каирская газета «Аль-Ахрам» заявила, что мир в Палестине не наступит до тех пор, пока власти не дадут понять евреям, что это арабская земля. «Арабы будут сражаться за свои интересы, — клялась газета, — а если власти прибегнут к политике молчания, это будет молчание пламени, которое внезапно вспыхнет».
В Великобритании ряд изданий задавались вопросом, стоит ли проводить в Палестине такую политику. Газета The Evening News осуждала «бесчувственную глупость» сионистского эксперимента; The Evening Star заявила, что это самая безумная из всех послевоенных авантюр Британии. Другие советовали проявлять терпение. Лондонская The Times утверждала, что нерешительность в Палестине приведет к волнениям в остальных частях империи; Daily News вздыхала: «Какую бы неприязнь мы ни питали к этой работе, мы должны продолжать ее, иначе цивилизованный мир глумливо осудит нас»51.
Как обычно, Лондон созвал комиссию по расследованию, которую возглавил сэр Уолтер Шоу, бывший судья Верховного суда на Цейлоне и в Сингапуре. За два месяца комиссия провела 60 заседаний и выслушала 140 свидетелей.
Одним из них был Мухаммад Амин аль-Хусейни. Муфтий давал показания три дня подряд и оставил тягостное впечатление. Он уподобил себя Иисусу, который, по его словам, подвергся такой же вопиющей несправедливости от рук евреев во время «мандата римлян». В качестве доказательства сионистских замыслов в отношении исламских святынь он принес с собой «Протоколы сионских мудрецов». На вопрос, знает ли он, что это фальсификация времен царизма, Амин спокойно дал краткий отрицательный ответ52.
Свидетелем выступил и Владимир Жаботинский. Его имени не было в списках, однако оно регулярно упоминалось в показаниях других людей, так что комиссия вызвала его в качестве последнего свидетеля. В то время он находился в Лондоне. В январе 1930 г. Жаботинский заявил, что Европа заражена «неизлечимым антисемитизмом» и ее евреям грозит катастрофа. Они не нужны никому, даже Америке, которая после принятия Иммиграционного акта 1924 г. практически закрыла ворота для евреев из Восточной Европы. В Палестину нужно переселять по меньшей мере 30 000 человек в год. Цель — создать еврейское большинство, еврейское государство. Такое государственное образование на первых порах необязательно должно обладать полным суверенитетом, но должно иметь столько же самоуправления, сколько, скажем, «штат Небраска». Жаботинский отметил, что подобные устремления могут показаться экстремальными, но в конечном счете Вейцман и лейбористы-сионисты придерживаются ровно тех же целей. Единственная разница заключается в том, что он говорит прямо и откровенно.
С подобным Британия мириться не могла. Через несколько дней Жаботинскому сообщили, что ему запрещено возвращаться в Палестину. Он больше никогда не попадет туда53.
Комиссия Шоу опубликовала свой доклад весной 1930 г. В нем выражалось сожаление по поводу провокаций муфтия во время «кампании Бурака» и его неспособности уладить ситуацию в течение недель, предшествовавших беспорядкам, однако общую ответственность за резню возложили не на него. В докладе говорилось, что непосредственной причиной волнений стал марш ревизионистов к Западной стене. Однако в документе отвергаются утверждения арабов, что первую кровь пролили евреи: «Беспорядки в Иерусалиме 23 августа начались с нападения арабов на евреев». Еврейские же акты насилия «хотя и непростительны, но в большинстве случаев были местью за совершённые злодеяния».
Члены комиссии взвесили саму жизнеспособность мандата. «У двух народов изначально отсутствовали общие интересы. Они различались по языку, религии и мировоззрению, — писали они. — Хотя иммиграция и предпринимательство евреев принесли огромную пользу Палестине, непосредственная выгода для конкретных арабов… оказалась маленькой, почти ничтожной». Евреи просто приехали в большем количестве, нежели страна могла принять54.
Комиссия выяснила причину кровопролития, теперь Лондон отправлял другую делегацию, чтобы определить, что с этим делать. Выпущенный в октябре 1930 г. так называемый доклад Хоупа Симпсона осудил Еврейское агентство и профсоюз Гистадрут, опровергнув их утверждения, что выгоду от новой экономики получают арабы. В докладе заявлялось, что практически не осталось земли, которую евреи могли бы купить, и если в арабском земледелии не произойдет какой-то революции, то дальнейшие еврейские приобретения могут привести к серьезному кризису с земельной собственностью55.
В день публикации этих выводов правительство выпустило также Белую книгу, в которой заявляло, что квоты на еврейскую иммиграцию теперь будут зависеть от уровня безработицы среди арабов (а не только среди евреев, как раньше), и ограничивало крупные продажи земли. Это был успех арабов и губительный удар для евреев. Вейцман ушел в отставку с поста президента Всемирной сионистской организации. В Варшаве 50 000 человек вышли на марш протеста.
Но арабы торжествовали недолго. Вскоре Британия совершила очередной поворот, характерный для большей части периода мандата, и это поставило под сомнение возможность проведения хоть какой-нибудь палестинской политики.
Сионистская кампания по формированию общественного мнения и лоббированию (в которой участвовали такие влиятельные фигуры, как Черчилль, Герберт Сэмюэл и Ллойд Джордж) усилила давление на Джеймса Рамсея Макдональда, политически уязвимого первого лейбористского премьер-министра Великобритании. В итоге кампания сработала: премьер написал Вейцману письмо, которое фактически аннулировало доклад Хоупа Симпсона и соответствующую Белую книгу56.
В феврале 1931 г. Макдональд прочитал это письмо в парламенте. По его словам, правительство не намерено запрещать дальнейшую продажу земли и масштабная иммиграция может продолжаться. Обязательства мандата — это «торжественные международные обязательства», а расселение евреев — «главная цель мандата»57.
Арабы назвали этот документ «черным письмом».
В марте 1930 г. умер лорд Бальфур. «Незадолго до смерти, — писала его племянница Бланш Бальфур Дагдейл, — он сказал мне, что в целом самым важным из совершенного им в жизни считает то, что он сумел сделать для евреев». Бланш Дагдейл, известная всем как Баффи, была, подобно дяде, убежденной христианкой и сионисткой.
Спустя шесть месяцев после смерти Бальфура она оказалась в Германии; там на выборах ранее маргинальная Национал-социалистическая партия увеличила свое представительство в рейхстаге почти в десять раз и стала второй по числу депутатов фракцией. Ее муж Эдгар работал переводчиком с немецкого.
«Из упоминаний в иностранных газетах, прочитанных на этой неделе, я поняла, что Гитлер написал что-то вроде автобиографии, — сообщала она в письме мужу. — Я уверена, что если она еще не переведена, то издатель обратит на нее внимание прямо сейчас… Больше я ничего не знаю»58.
Гитлер опубликовал «Майн кампф»[14] за пять лет до этого, однако в Британии и Америке к ней почти не проявили интереса, и перевод на английский язык никто не заказал. Даже в самой Германии эта 700-страничная книга продавалась плохо, так что геноцидные фантазии оставались практически без читателей. Гитлер писал: если с помощью марксистского вероучения еврей завоюет народы этого мира, его корона будет погребальным венком человечества.
В последней главе Гитлер также размышляет о войне: если бы в начале и во время войны двенадцать или пятнадцать тысяч евреев, «портящих» нацию, подверглись бы воздействию отравляющего газа, подобного тому, который пришлось пережить на поле боя сотням тысяч лучших немецких рабочих всех классов и занятий, то миллионные жертвы на фронте не были бы напрасными59.
Выборы 1932 г. сделали нацистов крупнейшей партией парламента, и 30 января 1933 г. Гитлер стал канцлером. С необычайной быстротой он приступил к преобразованию республиканской Германии в автократию. В марте его правительство открыло первый концентрационный лагерь в Дахау для политических заключенных, а через два дня приняло закон, позволяющий издавать законы без согласия рейхстага.
Немецкое консульство в Иерусалиме начало вывешивать флаг со свастикой, несмотря на неоднократные попытки молодых ревизионистов снять его. 31 марта 1933 г., через два месяца после прихода Гитлера к власти, Мухаммад Амин аль-Хусейни встретился с генеральным консулом Германии.
«Сегодня муфтий сообщил мне, что мусульмане Палестины и за ее пределами приветствуют новый режим в Германии и надеются на распространение фашистской и антидемократической государственной власти на другие территории», — передал консул в Берлин. Амин соглашался содействовать любым антиеврейским бойкотам, которые могли устроить нацисты60.
Уже на другой день в Германии объявили первый однодневный бойкот магазинам, принадлежащим евреям. На следующей неделе евреев изгнали из правительства, им запретили работать учителями и преподавателями, а вскоре после этого — адвокатами, врачами, бухгалтерами и даже музыкантами. Через месяц стали сжигать книги еврейских авторов.
Через несколько недель консул снова встретился с муфтием и другими палестинскими нотаблями, на этот раз в святилище пророка Мусы. Присутствовавшие заявили, что восхищаются новой Германией и симпатизируют антиеврейским шагам Гитлера. Они просили правительство сделать все возможное и не пустить евреев в Палестину61. По иронии судьбы именно возвышение Гитлера стало одной из главных причин появления в Палестине рекордного количества евреев.
Летом 1933 г. Эдгар Дагдейл опубликовал первые отрывки из «Майн кампф»[15] на английском языке в газете The Times, затем книга вышла в Великобритании и Америке в сокращенном виде. Но она вызвала слабый интерес: за три года после публикации продали всего 7000 экземпляров62.
Впрочем, одна общая цель у Гитлера и сионистов все же была: покончить с ролью Европы как центра мировой еврейской жизни. Всего через несколько месяцев после избрания Гитлера деятели сионизма отправились в Берлин для переговоров о соглашении, которое получило название «Хаавара» (на иврите — «перемещение»). Оно позволяло эмигрантам из Германии, имевшим не менее 1000 фунтов стерлингов, вкладывать капитал в банковский траст, управляемый сионистами. На эти деньги банк покупал немецкие промышленные товары, которые затем экспортировались для продажи в Палестине. В итоге банк возвращал новому иммигранту в Палестину большую часть его капитала.
«Хаавара» разожгла ожесточенные дебаты в ишуве. Лейбористско-сионистское руководство отстаивало соглашение, считая его прагматичным решением проблем немецкого еврейства, которое принесет пользу экономике ишува. Жаботинский, находясь в изгнании в Европе, осуждал эту сделку, называя ее «низкой, позорной и презренной». Главного вдохновителя соглашения Хаима Арлозорова убили на тель-авивском пляже в июне 1933 г., подозрение пало на сторонников Жаботинского, однако дело не раскрыто до сих пор. В итоге «Хаавара» переселила в Палестину десятки тысяч евреев и принесла в страну 35 млн долларов63.
Для Гитлера избавление Германии от евреев было лишь первым шагом: сионизм не мог дать окончательный ответ на его еврейский вопрос. «Они не думают о строительстве еврейского государства в Палестине, чтобы, возможно, поселиться в нем, — размышлял он, — они хотят лишь создать центральную организацию своего международного мирового обмана». Любое такое государство будет служить лишь «убежищем для осужденных негодяев и школой для будущих мерзавцев».
Сэр Артур Гренфелл Уокоп принадлежал к высшей касте британских колониальных администраторов, которые управляли огромными территориями планеты во второй половине XIX в. и первой половине XX в. Он получил тяжелое ранение во время англо-бурской войны, десять лет прослужил в Индии, командовал пехотным батальоном во Франции и Месопотамии в Первую мировую войну. В конце 1931 г. его назначили верховным комиссаром Палестины.
Уокоп не имел предрассудков против евреев и, похоже, даже относился к ним с симпатией, что необычно для его класса и времени. За его пребывание на посту комиссара сионистское движение добилось значительных успехов64. Он воспринял декларацию Бальфура как обязательство, а создание национального очага — как основную задачу мандата. Редактор газеты «Фаластин» Юсуф Ханна жаловался репортеру The New York Times Джозефу Леви, еврею-антисионисту, который родился в Америке, вырос в Иерусалиме и получил образование в Бейруте, что Уокоп «больше сионист, чем сами сионисты»65.
Однако Уокоп серьезно относился также к «двойному обязательству» мандата. Вскоре после приезда в Иерусалим он пришел к выводу, что среди его советников должен быть араб — умный, рассудительный, с независимым мышлением. Он нашел такого в лице Мусы Алами, которого в первый день 1933 г. назначил личным секретарем по арабским вопросам66. Алами, некогда трудившийся под началом Бентвича, во второй раз оказался в подчинении человека, приверженного идее еврейского национального очага.
Богатый холостяк, Уокоп не нуждался в жалованье; Алами полагал, что его начальник, скорее всего, тратит гораздо больше, чем ему платят. Этот аристократ и гуманист страстно увлекался музыкой, театром и книгами — не в последнюю очередь Библией. Алами вряд ли сумел бы найти хоть один документ о Палестине, неизвестный Уокопу67. Похоже, тот рассматривал эту должность, последнюю в своей карьере, как интеллектуальный, антропологический и даже духовный проект.
Верховный комиссар восхищался кибуцами, но стремился улучшить жизнь арабских крестьян — феллахов. Иногда его сотрудники оказывались в неловком положении, когда он останавливал машину в деревнях и расспрашивал крестьян об их взглядах и потребностях. «Его глаза, — вспоминал Алами, — наполнялись слезами, когда он слышал рассказ о горе или несправедливости, и он давал бакшиш [взятку] с полной уверенностью, что, пожертвовав пятьдесят пиастров, обрел сторонника». Советники Уокопа вскоре убедились, что в ответ на их доклады по арабским вопросам, вероятно, прозвучит: «Муса говорит мне другое»68.
Еврейская иммиграция в Палестину росла, чему способствовали как более развитая экономика ишува, так и появление Уокопа в Иерусалиме, а Гитлера — в Берлине. В 1931 г. в Палестину приехало всего 4000 евреев, в 1932 г. — 10 000, в 1933 г. — больше 30 000, причем минимум 22 000 прибыли нелегально69.
В октябре 1933 г. арабские нотабли призвали к митингу и забастовке в Иерусалиме, чтобы продемонстрировать «гнев палестинской арабской нации». Первая всеобщая забастовка в истории Палестины продолжалась неделю. Однако на этот раз, в отличие от беспорядков 1920, 1921 или 1929 гг., демонстранты направили гнев не на евреев, а исключительно на британцев70.
В Яффе протестующие прорвались через полицейские кордоны, размахивая дубинками и швыряя камни. Некоторые побежали к зданию правительства, и полиция открыла огонь. В последующие дни в Наблусе, Хайфе и Акко убили 26 человек, ранили около 20071. В числе раненых оказался и дядя муфтия, бывший мэр города Муса Казим Хусейни: полицейские избили его дубинками, и он умер через несколько месяцев — вероятно, от полученных травм. Сионистские лидеры настаивали, что за волнениями стоял Амин, как, на их взгляд, и в 1929 г.
«Это был ужасный день, — вспоминал британский констебль. — Мы и представить не могли, что принесут нам грядущие годы»72.
Алами обратился с письмом в Лондон. Он предупреждал, что арабская молодежь Палестины вскоре осознает, что сотрудничество с властями ни к чему не приведет: «Если от нынешней политики можно ожидать только медленной смерти, то лучше погибнуть в попытке освободиться от врагов, чем страдать от долгого затяжного умирания»73.
Его здоровье ухудшалось: сначала грипп, затем тонзиллит и бронхит. «Прикован к постели, к сожалению, не смогу присутствовать сегодня», — телеграфировал он однажды Уокопу из зимнего дома семьи в Иерихоне. На следующий день сообщил: «Все еще болен, пожалуйста, пусть кто-нибудь возьмет апелляционные жалобы». Справки врачей приобретали все более психологический характер: «лихорадка с общим недомоганием» — гласила одна, «гастрит и нервное истощение» — другая74.
Тем временем Еврейское агентство втайне от Алами инициировало кампанию по его отстранению от работы. В Лондоне сионистские эмиссары представляли его как недостаточно жесткого к террору и чрезмерно влиятельного, «великого визиря», нашептывающего «султану» Уокопу75. Союзные депутаты парламента подталкивали правительство уволить его с поста секретаря Уокопа. В конце 1933 г. Алами вернулся в систему правосудия в качестве государственного адвоката. Он потерял доступ к верховному комиссару, но сохранил влияние как первый неангличанин, назначенный на столь высокий пост в системе палестинского правосудия76.
Давид Бен-Гурион возглавлял Гистадрут — Всеобщую федерацию рабочих Земли Израильской и основную еврейскую политическую силу в Палестине — Партию рабочих Земли Израильской (более известную под ивритской аббревиатурой МАПАЙ). Он был одним из руководителей политического отдела Еврейского агентства — его фактического министерства иностранных дел, а вскоре возглавил и само агентство.
Родился Давид Грин в Польше (на тот момент входившей в состав Российской империи), а на Святую землю приехал в 1906 г. в возрасте двадцати лет. Именно на корабле, шедшем в Палестину, он, как и Муса Алами, впервые столкнулся со своими будущими антагонистами. «Мы встретили несколько человек, и они держались нас на протяжении всего путешествия, — писал он отцу, имея в виду арабов. — Они пели для нас, развлекали нас и старались всячески развеселить. Почти все они добросердечны, и с ними легко подружиться. Можно сказать, что они — словно большие дети».
Высадка в Яффе оказалась менее приятной: «Гавань внезапно наполнилась лодками, и арабы полезли на борт корабля. Крики и толкотня были ужасны». По сложившемуся обычаю арабские носильщики поднимали на руки пассажиров и багаж, опускали их в маленькие лодки, а затем на берегу точно так же переносили на сушу. Арабы в буквальном смысле внесли Бен-Гуриона на Землю Израильскую, однако ирония этого факта не упоминается в его дневниках. Пыльная и ленивая Яффа разочаровывала (до основания Тель-Авива оставалось еще три года), и он старался проводить там как можно меньше времени.
Изменив фамилию на еврейский манер (Иосиф бен Гурион — один из вождей иудейского сопротивления Риму), новый иммигрант занялся работой в фермерских поселениях и участвовал в местной сионистской политике. Он провел год в греческих Салониках (страной тогда управляли османы), чтобы изучить османско-турецкий язык. В конце концов, именно османы правили Землей обетованной, и он был убежден, что подобные ему сионисты должны владеть языком власти. Сдав экзамен по языку, поступил на юридический факультет Стамбульского университета, отрастил усы и нацепил феску77.
Во время учебы Бен-Гурион приехал в Палестину, но попытка заигрывания с турками потерпела неудачу: когда началась Первая мировая война, его выслали из страны вместе с тысячами других подданных Российской империи, ставшей врагом. Во время войны он занимался сионистской деятельностью и сбором средств в Нью-Йорке, где нашел себе невесту, уроженку Минска по имени Полина. Декларация Бальфура побудила его вступить добровольцем в Еврейский легион Великобритании, но, когда вооруженные силы Его Величества завоевывали Палестину, он лежал с дизентерией в каирском госпитале.
Способный к языкам Бен-Гурион свободно говорил на идише, иврите, русском, польском и английском, а также немного знал немецкий и французский. Став старше, он выучил испанский и, ради чтения Платона, древнегреческий. Он хорошо говорил на османско-турецком, в котором использовались арабская графика и лексика. При этом, если не считать нескольких кратковременных попыток в коммуне Галилеи и в Салониках, он никогда не прилагал систематических усилий для изучения арабского языка и так и не овладел его основами.
На протяжении 1920-х гг., когда Бен-Гурион поднимался по карьерной лестнице в рядах лейбористов-сионистов, эпизоды его общения с арабами можно пересчитать по пальцам одной руки. Лишь после беспорядков 1929 г. этот дальновидный во всем остальном деятель начал задумываться о том, что успех сионизма может зависеть не только от поддержки правящей империи, но и от взаимопонимания с другими жителями этой территории. Он пришел к выводу, что сионистскому движению необходимо десятилетие мира, чтобы сформировать еврейское большинство, а для этого требовалось сохранение спокойствия в стране78.
«Я решил познакомиться с одним арабом, имевшим репутацию националиста и человека, которого нельзя купить ни деньгами, ни должностью, но при этом не бывшего и ненавистником евреев», — писал он позднее. Этот человек был «необычайно умен», рассудителен и заслуживал доверия. «Его звали Муса Алами»79.
В марте 1934 г. Бен-Гурион пригласил Алами на встречу в иерусалимскую квартиру Моше Чертока, вместе с которым руководил политическим отделом. Родившийся в Российской империи Черток приехал в Палестину еще ребенком и некоторое время жил в арабской деревне под Рамаллой. В Первую мировую войну он работал переводчиком у османов и считал себя в какой-то мере специалистом по арабам, поскольку был единственным высокопоставленным сионистским деятелем, владевшим арабским языком80.
Черток начал с пространных рассуждений, прибегая к привычным успокаивающим фразам: он сравнил Палестину с «переполненным залом, в котором всегда найдется место для новых людей» и куда евреи могут войти без ущерба для арабов. Более того, еврейский капитал и предприимчивость принесут им огромную пользу.
Прервавший его Бен-Гурион выражался резче: евреям некуда деваться, кроме Палестины, в то время как в распоряжении арабов имеются огромные неосвоенные пространства. Он хотел знать, можно ли договориться при таких условиях: евреи хотят добиться неограниченной иммиграции и стать большинством. Есть ли шанс, что арабы согласятся с подобными устремлениями?
Алами ответил, что не видит причин вести переговоры на этой основе81.
Тогда Бен-Гурион предложил: что, если сионисты поддержат создание какой-нибудь арабской федерации, частью которой станет Палестина? Алами на мгновение задумался и сказал, что такая идея стоит рассмотрения. Он отверг паритет между евреями и арабами в каком-либо законодательном совете, но не исключил равной доли в исполнительном органе мандата, принадлежавшем только британцам.
После этого начал говорить Алами. По его словам, для арабов наступает переломный момент. Лучшие земли переходят в собственность евреев, а выгоду от этого получает лишь меньшинство арабов. Крупные промышленные концессии, такие как Палестинская электрическая компания и завод поташа на Мертвом море, принадлежат евреям. Арабы платят более высокие налоги, чем их собратья в соседних странах, и вся арабская экономика находится в расстройстве.
Когда Черток заявил, что арабы получают пользу от сионизма, Алами ответил, что предпочел бы, чтобы страна оставалась бедной и пустынной еще сто лет, пока арабы не смогут развивать ее сами82.
До той встречи, вспоминал позднее Бен-Гурион, сионисты полагали, что несут арабам благо, и поэтому у тех нет причин выступать против. В беседе с Мусой Алами «это убеждение рухнуло». Впервые Бен-Гурион услышал четкое изложение перечня арабских обид от человека, которого счел «искренним, прямым и здравомыслящим», а также настоящим «арабским патриотом».
Тем не менее Бен-Гурион был доволен встречей. Собеседник не отверг с ходу два его главных предложения — еврейское государство в составе арабской федерации и равное представительство в исполнительном органе83 — и был человеком слова. Алами же впечатлили прямота и откровенность Бен-Гуриона, и они расстались по-дружески.
Тем не менее эта встреча также ознаменовала заключительный этап в осознании Алами намерений сионистского движения. По его собственным словам, он был «невероятно наивен» в отношении целей сионизма. Биограф писал, что до этой встречи Алами «относился к сионистам примерно так, как кенийский крестьянин к слонам: как к опасным существам, которые всегда могут уничтожить имущество и даже убить; он предполагал, что власти будут держать их под контролем, но личной вражды к ним не испытывал».
До сих пор Алами устраивали заверения сионистов, что их планы не выходят за рамки, определенные мандатом: создать национальный очаг в Палестине. Теперь же, пообщавшись с двумя главными представителями основного течения сионизма, он больше не сомневался: их цель — создать еврейское государство, причем на максимально возможной территории Палестины84.
Шесть месяцев спустя Бен-Гурион снова обратился к нему. Алами ответил, что, хотя встреча «доставила бы ему величайшее удовольствие», он не может по состоянию здоровья.
Уважаемый господин Бен-Гурион,
большое спасибо за вашу сегодняшнюю записку; мне очень жаль, что я не смог связаться с вами раньше, но мне было нехорошо. Я все еще в деревне + если вам удобно, я буду очень рад, если вы придете ко мне на чай завтра днем в любое подходящее вам время.
Au revoir[16] до завтра85
Бен-Гурион отправился в деревню Алами, находившуюся по дороге в Вифлеем. Они встретились во дворе под дубом — по словам хозяина, самым старым и большим в Палестине. Алами хотел поговорить об экономике; он спросил, почему в сионистском профсоюзном движении работают только евреи. Бен-Гурион ответил, что в диаспорах евреи были оторваны от земли и их обвиняли в том, что они живут за счет чужого труда. В Земле Израильской им не хочется быть господами: если они не будут сами делать всю работу — квалифицированную и неквалифицированную, легкую и тяжелую, на заводах и на полях, — они не могут считать эту землю своей родиной.
Алами не отказывался от компромисса и предложил определенную форму еврейской автономии вокруг Тель-Авива в составе арабской федерации под британской опекой. По его мнению, это вполне могло бы стать тем еврейским национальным очагом, который предусматривался мандатом. Он даже готов рассмотреть предложение Бен-Гуриона о свободной еврейской иммиграции, но при условии, что это будет происходить после создания такой арабской федерации.
В том месяце они встретились еще дважды. Во второй раз Алами, который был в Иерусалиме на приеме у врача, рекомендованного Бен-Гурионом, лично отвез своего гостя обратно домой. Алами сообщил, что рассказал муфтию об их беседах. По его словам, Мухаммад Амин воспринял такие новости как «бомбу» — он и представить не мог, что существуют евреи, искренне желающие договориться с арабами. Муфтий не возражал против продолжения переговоров, но попросил, чтобы сионистский лидер сделал какое-нибудь публичное заявление, которое могло бы успокоить арабов в отношении еврейских замыслов. Бен-Гурион прислушался, и снова они расстались дружески.
Бен-Гурион быстро набросал одному из коллег записку, как могло бы выглядеть соглашение, обсуждавшееся с Алами: национальные амбиции евреев не противоречат более широким арабским устремлениям, а дополняют их, и палестинский вопрос должны решать еврейский и арабский народы. Палестинские арабы могут на своих землях получать помощь в области здравоохранения, финансов и науки. Евреи могут селиться в Палестине без ограничений. В будущем должна появиться Палестина с еврейским большинством, входящая в арабскую федерацию, и арабы останутся региональным большинством. Евреи будут способствовать развитию и единству арабских территорий.
Затем Алами позвонил Бен-Гуриону в Тель-Авив и предложил неофициально встретиться с муфтием. Пусть Алами и Амин имели почти противоположные взгляды, но их связывали семейные узы: сестра Алами была замужем за двоюродным братом муфтия и его политическим союзником Джамалем Хусейни.
Алами также предложил Бен-Гуриону пообщаться еще с одним членом семьи — своим тестем. Ихсан Джабри, проживавший в Женеве, вместе с друзским интеллектуалом Шакибом Арсланом редактировал газету La Nation Arabe, рупор арабского национализма 1930-х гг. Бен-Гурион решил, что серьезные переговоры с Мухаммадом Амином вполне реальны и путь к ним пролегает через Женеву. Они договорились с Алами, что после возвращения из Швейцарии он встретится с муфтием86.
Женевская встреча продолжалась три часа. Бен-Гурион рассказал, что предвидит создание еврейского государства, которое примет до 8 млн иммигрантов. Арслан возразил: евреи могут попытаться построить свой национальный очаг под защитой британских штыков, но арабы никогда на это не согласятся. Государство с еврейским большинством, пусть и в составе арабской федерации, — это фантазия. Даже если евреи получат независимость, арабы никогда ее не признают. Джабри, тесть Алами, выражался не так резко, но суть была та же.
Сразу же после отъезда Бен-Гуриона его собеседники опубликовали в своей газете содержание этого рандеву, по идее секретного. Они отмахнулись от «детских и нелогичных предложений», заявив, что с трудом сохраняли серьезное выражение лица, слушая такую «чепуху», и представили всю встречу как уловку, чтобы «получше узнать своего врага»87.
Бен-Гурион чувствовал себя преданным, и оптимизм, подогреваемый его беседами с Алами, улетучился. Алами, узнав о случившемся, сказал, что ему «стыдно и неловко». До их следующей встречи пройдет больше десяти лет, а с муфтием Бен-Гурион так никогда и не увидится. Переговоры с влиятельными представителями арабской знати он возобновит лишь через полтора года.
Позже он охарактеризует все это как «эксперимент, который провалился»88.