Василий Федорович Кожевников (1829–1885), действительный статский советник. После окончания Харьковского университета служил в канцеляриях черниговского, полтавского и харьковского генерал-губернаторов. В 1853–1857 гг. состоял чиновником в канцелярии товарища петербургского губернского прокурора. В 1859 г. перешел в Министерство иностранных дел. Занимал должности вице-консула в Фиуме (1860–1863), консула в Тырново (1863–1866), консула в Иерусалиме (1867–1876), генерального консула в Рущуке (1876–1880) и генерального консула в Иерусалиме (1880–1885). Руководил российским консульским постом в Иерусалиме дважды. Там и скончался, 21 марта 1885 г., и был похоронен на православном Сионском кладбище (60).

«Прибыв в Иерусалим 21 сего июня, – сообщал В. Ф. Кожевников в донесении (24.06.1867) послу в Константинополе Н. П. Игнатьеву, – я принял от коллежского советника Карцова кассу, архивы и все дела по консульству, вверенному моему управлению» (61).

Информируя (08.07.1867) Н. П. Игнатьева о том, как его встречали в Иерусалиме, Василий Федорович писал: «Все проживающие здесь иностранные консулы, Патриархи Греческий и Армянский, духовенство католическое, протестантское и арабское [мусульманское], равно как и еврейская община, выслали своих драгоманов приветствовать меня с благополучным прибытием. Встреча проходила 20 июня в местечке Колония в полутора часах от Святого Града.

По распоряжению здешнего губернатора майор с взводом башибузуков сопровождал меня в качестве почетного эскорта до подъезда консульского дома. Через час губернатор Палестины Назиф-паша прислал своего драгомана поздравить меня с приездом» (62).

В инструкции, полученной В. Ф. Кожевниковым, указывалось, что в обязанности его на посту консула в Иерусалиме входило также «пристальное наблюдение за политикой Великобритании и Франции в Святой Земле». Подчеркивалось, что в фокусе внимания ему надлежало держать деятельность тамошних «английского и французского консулов и агентов в сфере межконфессионального соперничества, и своевременно принимать меры по защите интересов православного христианства в Палестине».

В консульстве при Василии Федоровиче служили: секретарь Левитов и драгоман Матвей Георгиевич Петасис.

Докладывая о праздновании 30 августа дня тезоименитства Государя Императора, В. Ф. Кожевников сообщал (02.09.1867), что отпразднован он был в Иерусалиме «с большой торжественностью, что шествие Патриарха Кирилла из Патриархии в храм Воскресения Господня и обратно происходило при колокольном звоне». Я шел с ним рядом, писал он; «впереди нас весь клир иерусалимский, предшествуемый патриаршими и консульскими кавасами». В храме Воскресения Господня состоялись торжественная литургия и, по ее окончании, – «молебствие у Святого Гроба» (63).

Извещая (30.10.1867) посла в Константинополе о ходе работ по восстановлению купола Храма Гроба Господня, которые выполнялись коллежским советником М. И. Эппингером совместно с французским архитектором г-ном К. Моссом, В. Ф. Кожевников отмечал, что «Блаженнейший Кирилл, Патриарх Иерусалимский, довольно часто удостаивает своим посещением ведущиеся работы».

«Работы по восстановлению купола Святогробского храма, – доносил он, – продвигаются успешно. Установлены упоры и фонарь купола. … По мнению архитектора нашего, коллежского советника Эппингера, окончание работ по перестройке купола над храмом Св. Гроба можно приблизительно ожидать в августе или сентябре будущего 1868 г.» (64).

«Работы по куполу Святогробского храма, по предположению архитекторов Эппингера и Мосса, – говорится в донесении В. Ф. Кожевникова от 20.12.1867 г., – в апреле будущего года будут окончены и художники начнут расписывать красками внутренность купола» (65).

Предположения архитекторов не оправдались. Работы затянулись и были окончены только в июле 1869 года. «Паше в Иерусалим, – уведомляло Кожевникова (телеграммой от 30.07.1869) российское посольство в Константинополе, – направлена следующая инструкция: архитекторы сдадут в Храме работы и ключи губернатору в присутствии консулов. В тот же или на другой день паша пригласит к себе Патриарха и обоих консулов [российского и французского] и передаст первому ключи в присутствии консулов».

«Паша, – телеграфировал (19.08.1869) из Иерусалима В. Ф. Кожевников, – передал вчера при мне Патриарху ключи от купола. Сенкевич [управляющий французским консульством, поляк] не присутствовал». Он «оспаривает право собственности Патриарха на владение галереей» (66).

Конец 1867 г. ознаменовался в Иерусалиме одним печальным событием. 24 декабря, сообщал (01.01.1868) Владимир Федорович, «скончался в Иерусалиме, после продолжительной болезни, на 84-м году жизни, Высокопреосвященный Мелетий, митрополит Петры Аравийской и раздаватель Священного огня».

В 1868 г. в Святой Земле стали селиться немецкие колонисты, объявившие себя «духовными преемниками тамплиеров», и евреи из Средней Азии. Что касается среднеазиатских евреев, то были они переселенцами из Кокандского и Хивинского ханств и Бухарского эмирата. Приток их в Палестину год от года нарастал, и в 1894 г. в Иерусалиме появился даже Бухарский квартал (67).

В 1869 г., в апреле месяце, случился пожар в пещере Пресвятой Богородицы в Вифлееме или в Рождественской пещере, как ее еще называют. «В Вифлеемском вертепе [пещере], – сообщал Кожевников (27.04.1869), – произошел 25-го ночью пожар. Драпировка и все почти иконы греческие и армянские и все деревянное сгорели. Виновник пожара не найден. Подозревают латинских монахов. … Дело передано на решение Порты в Константинополь» (68).

Йозеф Сенкевич, управляющий французским консульством, поляк, который открыто и «во всеуслышание высказывает ненависть ко всему православному», делится своими соображениями Кожевников, не мог ли он быть инициатором пожара? Не мог ли он прибегнуть в этом деле «к услугам одного из тех поляков, которые, покинув Россию вследствие политических событий, укрылись в католических монастырях на Святой Земле?» (69).

«Пожар в Вифлеемском вертепе, – извещал Кожевников (11.05.1869), – не остался без последствий. Восьмого [мая], ночью, произошло покушение на похищение известной звезды. Латиняне подозревают греков, а сии и паша думают, что это – интриги католиков. Я полагаю даже, что все это делается по тайному наущению Сенкевича. Дело очень запутано. Французы силятся возбудить вопрос о Святых местах. Сорок часовых стерегут храм и вертеп» (70).

«Паша, – докладывал Кожевников (05.06.1869), – находясь под влиянием Сенкевича и латинян, не дозволяет грекам и армянам заместить образа, похищенные в вертепе, невзирая на приказ Порты» (71). Узнав об этом, Порта распорядилась незамедлительно исполнить данный ею приказ. «В Вифлеемской пещере, – говорится в донесении Кожевникова от 26.07.1869 г., – где находится алтарь, принадлежащий грекам, навешены, по распоряжению паши, три новых иконы: одна греческая и две армянские, взамен старых, похищенных в числе других после пожара» (72).

Уместным в контексте сказанного выше, представляется, познакомить читателя и с донесением В. Ф. Кожевникова директору Азиатского департамента МИД Петру Николаевичу Стремоухову от 18.10.1869 г., содержащим сведения о пещере Пресвятой Богородицы в Вифлееме и межконфессиональных спорах вокруг нее (73).

Пещера Пресвятой Богородицы, «называемая латинянами Молочным гротом», пишет Кожевников, «служит местом поклонения набожных христиан всех конфессий».

В 20-х и 30-х годах XIX столетия, когда имели место «домогательства латинского духовенства на исключительное владение Молочным гротом», католические монахи ордена францисканцев «делаются собственниками местности, окружающей пещеру». С течением времени «они обнаруживают даже злое намерение подорвать порохом грот и разрушить оный до основания с целью, разумеется, присвоить себе эту местность, выстроив на оной церковь во имя Пресвятой Девы Марии».

В 1849 г. «латинское духовенство, желая привести в исполнение план свой, действительно, разрушило посредством пороховой мины одну часть грота, но было, к счастью, вовремя остановлено вмешательством греков, которые поспешили протестовать о случившемся перед местным начальством».

Местная власть расследовала это дело. По документам, «хранящимся в мехкеме (суде), оказалось, что пещера сия никогда не составляла исключительной собственности одного какого-либо духовенства, а была признаваема общественным достоянием трех главных вероисповеданий (латинского, греческого и армянского)». Посему и последовало решение «восстановить разрушенную францисканцами стену на общие издержки вышеупомянутых духовенств».

В 1865 г., продолжает В. Ф. Кожевников, «латиняне, пользуясь временным отсутствием Иззет-паши, бывшего в то время мутасаррифом (губернатором) Палестины, окружили каменной стеной пространство земли, отделяющее пещеру Богородицы от улицы (пещера находится в Вифлееме и примыкает к Греческому монастырю). И навесили у входа в пещеру железные двери, украшенные атрибутами Папской власти. Губернатор, произведя следствие, в присутствии секретаря французского консульства и лица, избранного тремя христианскими общинами, признал неправильными и противозаконными действия латинского духовенства. По распоряжению Иззет-паши стену разрушили, а новую железную дверь заменили старой деревянной, которая служила и служит притвором гроту».

Однако католики, отмечает В. Ф. Кожевников, на этом не успокоились. «Украсили внутренность пещеры лампадами, занавесами и иконами без предварительного соглашения с остальным духовенством». Греки и армяне действия католиков опротестовали. И «обратились к турецкому правительству с ходатайством разрешить и им повесить в пещере, по примеру католиков, лампады и иконы».

До сих пор, резюмирует В. Ф. Кожевников, «Порта не дала никакого ответа, а латиняне истолковали молчание турецкого правительства в свою пользу, и считают себя исключительными собственниками упомянутой пещеры».

В сентябре 1869 г. произошла замена генерал-губернатора Палестины: Назифа-пашу сменил Киамиль-паша. Из документов, обнаруженных в АВПРИ, следует, что новый генерал-губернатор служил на дипломатическом поприще, «состоял некоторое время при турецкой дипломатической миссии в Санкт-Петербурге». Возвратившись в Константинополь, «управлял в Порте отделением духовных дел разных вероисповеданий» (74). Выбор его, как видим, был далеко не случайным. Ведь для должного управления делами в многоконфессиональной Палестине требовались и соответствующие знания, и качества дипломата.

В 1869 г., по пути в Египет, на торжества по случаю открытия Суэцкого канала, Иерусалим посетили прусский кронпринц Фридрих-Вильгельм, впоследствии германский император Фридрих III, и австрийский император Франц-Иосиф I (75).

Наследный принц Пруссии побывал также в Хевроне, месте погребения Авраама, Исаака и Иакова, и в Вифлееме. Осмотрел Оливковую гору и окрестности Иерусалима. Принял во владение руины церкви и приюта рыцарей ордена Св. Иоанна Иерусалимского (участок в районе площади Муристан в Иерусалиме, вблизи Храма Гроба Господня), уступленные ему турецким султаном Абдул-Азизом по случаю паломничества кронпринца в Святую Землю (76).

«Несколько времени тому назад, – сообщал (07.02.1870) В. Ф. Кожевников послу в Константинополе, – распространился в Иерусалиме слух, что будто бы Ханка [одна из пристроек Святогробского храма] уступлена турецким правительством австрийскому, которое, в свою очередь, уступило оное католическому духовенству».

Слухи эти, писал наш дипломат, «не один уже раз распускались здесь с целью… вызвать ссору между греками и латинянами». Ныне слух сей повторился. «И о предполагаемой уступке австрийскому правительству Ханки разом заговорили греки и латиняне».

По собранным мной сведениям, извещал Кожевников, «в начале нынешнего года австрийский посол в Константинополе обращался по вопросу о Ханке к Великому визирю, и что тот, затрудняясь в ответе по сему делу, обратился за подробными сведениями к здешнему губернатору. В это же самое время австрийский консул в Иерусалиме получил секретное предписание от своего посла в Константинополе следить за действиями паши и стараться убедить его представить дело в благоприятном виде».

В ответе Великому визирю Киамиль-паша высказывался в том плане, что «передача Ханки католическому духовенству может возбудить множество серьезных вопросов и даже послужить к увеличению тех неприязненных отношений, которые с давних времен уже существуют между двумя духовенствами». Указывал, что Ханка «есть церковная собственность, и что передача оной христианам может привести к негодованию мусульман».

И если нельзя ручаться за будущее данного дела, резюмировал консул, то, «по крайней мере, в настоящее время можно утвердительно сказать, что попытка, сделанная австрийским правительством по приобретению Ханки должна остаться, по-видимому, без всяких последствий» (77).

Рельефно вопрос о Ханке вновь обозначился, доносил В. Ф. Кожевников (28.02.1870), вследствие вмешательства Франции. «Сенкевичу приказано согласоваться с действиями австрийского консула и склонить пашу [Иерусалима] к устранению препятствий» (78).

Из архивных документов явствует, что добиться успеха в этом деле австрийской дипломатии, при поддержке французов, все же удалось. «Султан, – говорилось в телеграмме (от 04.03.1870), полученной Кожевниковым из Константинополя, – подарил австрийскому императору для Латинского монастыря часть Ханки. Переговорите секретно с Антонином [Андреем Ивановичем Капустиным, начальником РДМ] о том, какое бы место нам взять у Порты в виде удовлетворения и для равновесия» (79).

Архимандрит Антонин и я полагаем, отвечал (10.03.1870) В. Ф. Кожевников, что «не худо бы нам приобрести на Страстном пути арку Се Человек с прилегающим к ней местом и строениями. Оно принадлежит Порте, но не составляет вакуфа [недвижимого имущества переданного или завещанного на религиозные или благотворительные цели] и предоставлено одним из султанов для помещения бухарских поклонников. Часть арки приобретена уже католиками и вошла в состав Латинской часовни» (80).

Арка Се Человек (Ecce Homo) расположена на Страстном пути. По нему шел, после того как подвергся бичеванию, Иисус Христос. Сказания повествуют, что дело обстояло так. Под давлением первосвященника Каифы и синедриона Понтий Пилат приказал бичевать Христа, но исполнить нанесение ударов вполсилы. Однако и при этом кожаные бичи с шипами, врезавшиеся в кожу Иисуса Христа, буквально рвали ее на клочья. После бичевания стражники надели на голову мученика терновый венец. Под аркой Се Человек Пилат предпринял последнюю попытку спасти Христа. Обращаясь к толпе и указывая на окровавленного Иисуса, сказал: «Се Человек» (Посмотрите – он всего лишь человек). Заявил, что веских причин для казни Иисуса Христа нет. Но первосвященники тому воспротивились, подняли волнение в толпе, требуя незамедлительно распять Иисуса, посмевшего провозгласить себя Сыном Божьим. И Пилат смирился. Возле арки Се Человек расположен монастырь Сестер Сиона. Участок земли, на котором он находится, был приобретен католической общиной «сионских сестер милосердия» в 1858 году.

Сведениям об арке Се Человек, собранным В. Ф. Кожевниковым, посвящено одно из его донесений (от 07.03.1870). Место, где стоит эта арка, рассказывает он, «называется у мусульман Узбекийе». Объяснением тому тот факт, что один из султанов предоставил его со стоящими на нем постройками для размещения «приходящих в Иерусалим на поклонение мусульман из Бухары». У «иерусалимских же христиан оно известно как Дейр-эль-Адос». Наименование сие основано на предании, которое гласит, что некогда стояла будто бы там толи христианская церковь, толи монастырь.

Над аркой находится небольшая комната с окнами. Оттуда один дервиш-бухарец, в соответствии с возложенным на него поручением, надзирает за тем местом.

Часть арки или, лучше сказать, одно из ее оснований, обращенное к северу, приобрели католики, «и она вошла в состав Латинской капеллы. Там размещается прекрасно устроенная девичья школа, находящаяся в ведении Сионских сестер, принимающих в оную, без различия вероисповеданий, детей иерусалимских жителей».

Арка Ecce Homo, отмечает В. Ф. Кожевников, «имеет значение историческое и религиозное: с ней точно связаны воспоминания о земных страданиях Господа нашего Иисуса Христа. Если верить преданиям, то это та самая арка, которая соединяла некогда дворец Пилата с Преторией, куда отведен был Спаситель на поругание и откуда он был выведен после сего Пилатом для показания разъяренной и буйной черни».

Приобретение этой арки с местом, где она стоит, замечает В. Ф. Кожевников, «было бы весьма ценным и драгоценным для нас достоянием во многих отношениях. Представители Православия в Иерусалиме не успели еще завладеть ни одной пядью земли на всем протяжении Страстного пути, тогда как латиняне приобрели уже часть упомянутой арки и обширное место по ту и другую сторону ее, застроенное ныне большими зданиями. Армяне-католики, по примеру их, сделались собственниками другого замечательного места, где, по преданию, упал впервые Спаситель под ношей Креста».

Обретение нами арки, резюмирует В. Ф. Кожевников, «позволит построить на местности возле нее церковь, и препятствий со стороны Порты это не встретит, ибо она уже дозволила католикам выстроить по ту сторону арки церковь и гражданские здания» (81).

Затронул в этом донесении наш консул и такую острую в то время тему, как «решение с Портой вопроса о неприкосновенности всего того из [Святых мест], чем владели на тот момент греки, и на которые начинали предъявлять свои права католики».

К таковым Святым местам, указывал он, относятся: «Храм Гроба Господня, Гефсимания (место погребения Пресвятой Богородицы), место вознесения Спасителя на Елеонской горе, Вифлеемский храм с вертепом и Молочным гротом и Вифсагур в долине пастырей».

Католики, отмечал В. Ф. Кожевников, «оспаривают законность прав греческого духовенства и основывают свои домогательства на праве ab antique [с древних времен], которое будто бы упрочено за ними мечем и подвигами крестоносцев» (82).

Величайшей святыней в христианстве является Храм Гроба Господня, возведенный на месте, где был распят, погребен, а затем воскрес Господь Иисус Христос. Первую церковь Воскресения, заложенную там святой царицей Еленой, построили к 335 году. Впоследствии храм неоднократно подвергался разрушениям, страдал от пожаров и перестраивался. В нынешнем своем виде он существует с 1810 г., когда его восстановили после пожара 1808 года.

Слева перед главным входом в Храм – находится Колонна Святого Огня. Согласно преданию, в Великую субботу 1634 г., в связи с возникшими тогда спорами о пасхалии (православные праздновали в тот год Пасху 6 апреля, на неделю раньше, чем армяне-антихалкидониты) османские власти по настоянию армян заперли храм, не допустив православных на службу Святого огня. Православные во главе с митрополитом Вифлеемским Парфением и архиепископом Газским Афанасием (патриарх Феофан IV в Иерусалиме в то время отсутствовал) вознесли молитвы к Господу у закрытых дверей храма. И из налетевшей вдруг на город грозовой тучи ударила молния, расколола колонну, и из образовавшейся в ней трещины вышел Священный огонь. Для православных верующих рассеченная и обожженная колонна эта является зримым знаком-свидетельницей истинности православного учения.

При входе в Храм находится Камень помазания. На этом месте праведный Иосиф с Никодимом положили бездыханное Тело Иисуса после снятия с Креста, помазали благовониями и обернули в Плащаницу.

Часовня Гроба Господня (Кувуклия) – здесь происходит сошествие нерукотворного Святого огня на Гроб Господень. Огонь сей символизирует собой Свет Воскресения Христова, воссиявший из Гроба во время Воскресения Спасителя. Часовня Гроба Господня (Кувуклия) находится слева от Камня помазания, под сводами ротонды.

Храм Воскресения Господня (Кафоликон) – срединная часть комплекса Храма. Точно под куполом Кафоликона, на специальной подставке, размещена мраморная полусфера, обозначающая место, именуемое «пупом Земли» (мезомфалос). Кафоликон – это кафедральный собор Иерусалимского Патриархата.

Церковь Голгофы – важнейшее из мест поклонения в Храме Гроба Господня; заключает в себе место распятия Христа. Имеются православный и католический приделы Голгофы. Под православным престолом, выполненным из розового мрамора, находится отверстие, в котором стоял Крест Распятия.

Южный придел церкви Голгофы (Пригвождения к Кресту) принадлежит римо-католикам-францисканцам. Серебряный алтарь придела, поднесенный храму в 1588 г. великим герцогом Тосканским Фердинандо Медичи, располагается, как принято считать, на том самом месте, где прибивали к Кресту руки и ноги Спасителя.

В Ротонде, справа от капеллы францисканцев, в римо-католической ризнице, хранятся меч и шпора Готфрида, командующего армией крестоносцев, захвативших Иерусалим в 1099 году. Реликвии эти используют во время церемонии посвящения в рыцари Святого Гроба (посвящение совершает латинский патриарх).

Подземная церковь Святой Елены – принадлежит ныне армянам. По одному из преданий, они перекупили ее у абиссинцев (эфиопов).

На территории двора перед входом в Храм, в левом углу, возвышается колокольня, построенная французским зодчим Журденом в 1160–1180 годах, а под ней находится церковь Сорока Севастийских мучеников, служащая местом упокоения, усыпальницей, для умерших Иерусалимских патриархов.

В южной стороне площади, напротив входа в Храм располагается Малая Гефсимания – подворье Гефсиманского Успенского монастыря. В этой небольшой церкви, у алтаря, в киоте Иерусалимской иконы Божией Матери, хранится плащаница Богородицы.

Информируя (депешами от 18 и 25 апреля 1870 г.) посла в Константинополе об обстановке в Палестине, В. Ф. Кожевников сообщал, что в ряде районов она была напряженной. Так, «бедуины племени тайа-гат, вынужденные засухой оставить свои кочевья, подошли к Иерусалиму и расположились на засеянных полях одной мусульманской деревни, находящейся на половине дороги между Иерусалимом и Газой. В происшедшей вследствие этого стычке с жителями деревни бедуины одержали верх и затем двинулись на Газу». Дабы пресечь набег бедуинов на Газу, власти использовали «регулярные войска, которые разбили их наголову и отобрали у них огромные стада верблюдов и рогатого скота», которые бедуины захватили в качестве добычи во время проведенных ими набегов.

В Палестину, докладывал В. Ф. Кожевников, прибыл сераскир Мухаммед-паша, командующий турецкими войсками в Сирии. «Полагают, что его приезд связан с последними происшествиями в Газе», и что ему надлежит принять меры к недопущению в будущем повторения подобных событий (83).

В фокусе внимания нашего консула в Иерусалиме оставались возникавшие, то и дело, межконфессиональные разногласия по вопросу о владении Святынями в Палестине.

«Киамиль-паша, – оповещал нашего посла в Константинополе В. Ф. Кожевников (10.07.1870), – потребовал от Патриарха Иерусалимского документы на права обладания церковью Святого Георгия в Лидде и, удостоверившись в несправедливости требования католического духовенства, приказал начать следствие по этому делу. Французский консул всячески тому препятствует».

По «делу о Молочном гроте», отмечал В. Ф. Кожевников, «Киамиль-паша, рассмотрев документы и прочитав записку, представленную мной, уведомил Верховного визиря о несправедливости притязаний католического духовенства и о необходимости восстановить права греческого и армянского духовенств».

«Дело о Дубе» окончено. Губернатор на запрос Порты «дал ответ вполне благоприятный для нас» (84).

«Латины [латиняне], – телеграфировал (14.07.1870) В. Ф. Кожевников, – ободренные нерешительностью действий Порты в деле Молочного грота, соорудили в понедельник ночью каменные ворота у входа пещеры, навесили железную дверь и украсили ее папским гербом».

Местная власть попыталась, было, пресечь такого рода действия, но «встретила отпор. Паша навестил меня и заявил, что если Порта будет медлить в употреблении силы, то надо ожидать еще более серьезных последствий» (85).

Молочная пещера – это грот в Вифлееме, место, где, по преданию, после рождения Иисуса Христа в течение сорока дней скрывалось Святое семейство от воинов царя Ирода во время уничтожения младенцев. Когда Матерь Божия кормила там грудью Младенца Иисуса, то несколько капель молока упали на камень – и тот сразу же изменил цвет, стал молочно-белым. Сделались белыми и стены пещеры. Частички с белого пористого камня и со стен паломники считают чудотворными. Первая церковь в Молочной пещере появилась еще в V веке.

В 200 метрах от нее или на расстоянии выпущенной стрелы, как говорится в древних текстах, находится Пещера Рождества, где родился Спаситель. Над ней в 327 г. св. царица Елена поставила большой храм, порушенный в VI в., но потом вновь отстроенный императором Юстинианом.

«Решение Порты в пользу православных вопроса о правах владения развалинами храма Святого Георгия в Лидде, – извещал В. Ф. Кожевников, – местный губернатор довел до сведения Патриарха». И тот, «получив дозволение выстроить в Лидде церковь, но при условии не вывешивать колокол, не теряя времени, приступил к постройке этой церкви по плану, составленному в 1868 г. нашим архитектором Эппингером. Нуждаясь в средствах, обратился за помощью для восстановления православного храма в Лидде к Кавалерской Думе Ордена Святого Георгия Победоносца в России» (86).

Положительно реагируя на просьбу Иерусалимского Патриарха Кирилла II, российское правительство по повелению императора Александра II выделило деньги (из капитула ордена и государственной казны), и 3 ноября 1872 г. храм освятили.

Святой Георгий, согласно житию, родился в III веке в семье христиан в Лидде (нынешний город Лод, расположен недалеко от Тель-Авива). Когда ему исполнилось 20 лет, мать его умерла, оставив сыну богатое наследство. Поступив на военную службу (при императоре Диоклетиане), Георгий, отличавшийся умом и прозорливостью, физической силой, мужеством и отвагой, сделал блестящую карьеру.

В 303 г., когда в конце своего правления император учинил гонения на христиан, Георгий находился в Никомидии (город Измит в Турции). О том, как он реагировал на соответствующий указ императора рассказывает в своей «Церковной истории» Евсевий Кесарийский. «Когда впервые был оглашен указ о церквах [Диоклетиана], некий человек самого высокого, по мирским представлениям, звания, движимый ревностью по Богу и побуждаемый горячей верой, схватил указ, прибитый в Никомидии в общественном месте, и разорвал его на куски как богохульный и нечестивейший. Это произошло, когда в городе находились два властителя: один – самый старший – и другой, занимавший после него четвертую ступень в управлении. Человек сей, прославившийся таким образом, выдержал все, что полагалось за такой поступок, сохраняя до последнего вздоха ясный ум и спокойствие» (87).

Святого Георгия схватили, бросили в темницу и после восьмидневных мучений обезглавили. Первые церкви, посвященные великомученику Георгию, появились, к слову, в Сирии и Палестине. На Руси в 1030-х годах Великий князь Ярослав основал в Киеве и Новгороде монастыри во имя Святого Георгия и повелел праздновать день его памяти. Как покровителя Москвы Святого Георгия стали почитать со времен Дмитрия Донского.

Гробница Святого Георгия сохранилась в крипте (подземном помещении под алтарной частью) посвященного ему храма в Лидде, куда перенесли мощи великомученика после его казни. Храм в Лидде, который, согласно преданию, записанному Вильгельмом Тирским (XII в.), построил император Юсти ниан I в VI в., неоднократно разрушали. Впервые это произошло в 1010 г. (по приказу халифа аль-Хакима). Затем – в 1191 г., по повелению Салах ад-Дина (восстановил храм Ричард I Львиное Сердце). Потом – в 1442 г., во время очередных гонений на христиан при египетском султане Захире Сайф ад-Дине Джакмаке. И последний раз – в 1837 г., когда вследствие землетрясения обрушились свод храма и апсида (алтарная часть).

«Несколько лет тому назад, – докладывал (депешей от 28.07.1870) В. Ф. Кожевников, – католическое духовенство приобрело у турецкого правительства участок земли с целью построить на нем девичью школу и монастырь Сионских сестер. Впоследствии монастырь завладел источником, что близ монастырской земли, и подземельем, куда он впадает».

Прошло какое-то время и монастырь Сионских сестер, писал консул, стал владеть и двумя расщелинами-отверстиями, «соединявшими подземелье с подземным ходом, ведущим в город. И когда по случаю бездождия в городе отметился недостаток в воде, местный паша пожелал узнать, нельзя ли брать воду из помянутого источника. Но настоятель монастыря, действуя по наущению французского консула Сенкевича, решительно отказал ему в этом» (88).

«Католики, – сообщал в том же донесении коллежский советник Кожевников, – имели столкновение с армянами вследствие того, что Армянский Патриарх не допустил их в нынешнем году совершить богослужение в церкви Св. Иакова» (89).

В первых числах октября 1870 г., говорится в донесении В. Ф. Кожевникова от 10.10.1870 г., он, согласно указанию из посольства в Константинополе, «имел объяснение с генерал-губернатором касательно несогласий, возникающих между греками и латинами [латинянами] из-за прав на владение Молочной пещерой и церковью Святого Георгия в Лидде». Из ответов генерал-губернатора, указывал Кожевников, он заключил, что «тому не дано положительных приказаний из Константинополя окончательно решить оба упомянутых вопроса» (90).

Что касается «дела о Мамврийском дубе», то и тут все складывалось непросто. «Относительно права собственности на участках, окружающих Мамврийский дуб, – извещал (07.12.1871) нашего посла в Константинополе Василий Федорович, – визириальным письмом [письмом визиря] от 1870 г. было условлено, что Мамврийский дуб останется доступным для поклонников всех вероисповеданий.

На этом основании турки утверждают ныне, что названное дерево не может находиться внутри нашей ограды, а должно быть отделено таким образом, чтобы доступ к нему был свободен для всех» (91).

Мамврийский дуб или Дуб Авраама, как его еще называют, – это дерево библейской дубравы Мамре, под которым Гос подь, согласно Библии, явил себя Аврааму, направив к нему трех ангелов в облике трех путников. Мамврийский дуб, которому, как полагают, не менее 5 000 лет, находится на территории русского монастыря Святой Троицы в Хевроне, в трех километрах от пещеры Махпела, на территории Палестинской автономии.

Обнаружил Мамврийский дуб начальник Русской Духовной Миссии в Иерусалиме архимандрит Антонин (Капустин), специально в этих целях исследовавший окрестности Хеврона. В 1868 г. он приобрел участок земли с этим дубом.

Примерно в 1997 г. от корня библейского дуба начал расти новый молодой побег. Верующие восприняли это как знак того, что мир в очередной раз помилован Господом (92).

В конце 1870 г. произошла очередная перестановка в турецкой администрации в Иерусалиме. «С подачи вали и французов, – докладывал (03.01.1871) В. Ф. Кожевников, – Киамиль-паша отозван из Иерусалима и замещается Али-беем, с коим я имел большие неприятности в Тернове в шестьдесят третьем. …Алибей негоден для Иерусалима» (93).

В июне 1871 г. Палестину в первый раз посетил В. Н. Хитрово. Отзываясь в своем сочинении «Неделя в Палестине» о консуле В. Ф. Кожевникове, писал, что «он не более Карцова знал и понимал церковные дела» (94). Размышляя на эту тему, В. Н. Хитрово высказывался в том плане, что консулами в Иерусалиме надлежало иметь лиц, хорошо разбиравшихся в церковных делах, и что знаний нашим консулам в делах этих, по его мнению, явно недоставало. Первый российский консул В. И. Доргобужинов, чиновник Морского министерства, сказывал В. Н. Хитрово, «никогда не занимался ни Палестиной, ни церковными, ни восточными делами». Его сменил А. Н. Карцов, «привыкший в других консульствах, где он прежде служил, играть первую роль». Отсюда – и «рознь Карцова с Преосвященным Кириллом», которая «дошла до того, что Преосвященного Кирилла из Иерусалима отозвали». А. Н. Карцов, замечает В. Н. Хитрово, «смотрел на свое пребывание в Иерусалиме как на изгнание» (95).

Иерусалим, отмечал В. Н. Хитрово, город особенный – «это город или духовный, или исторический, в нем живешь или религией, или наукой. Поэтому консул, не понимающий духовной или ученой жизни, не сочувствующий ей, вводящий привычки европейских столиц, становится аномалией, и рознь между нашими духовными и светскими представителями является неизбежным последствием». Самого его, как подчеркивал В. Н. Хитрово, очень удивило, что консул Кожевников в разговоре с ним, уже несколько лет к тому времени проживший в Иерусалиме, в ответ на вопрос, был ли он на Иордане, пожав плечами ответил: «А что мне там делать?» (96).

На Востоке, делится своими наблюдениями В. Н. Хитрово, «все, до чего не коснулась Европа, осталось тем же, чем оно было две, три тысячи лет тому назад». Здесь – совершенно другая атмосфера, особенно в древнем Иерусалиме, месте, пропитанном историей и верой, требующем от дипломатов должных знаний.

В хождении к Гробу Господню, указывал в своих путевых заметках В. Н. Хитрово, его сопровождали «консульский кавас с булавой и консульский драгоман М. Ф. Грановский (97).

По возвращении из Палестины В. Н. Хитрово выступил с предложением о создании представительного общества для изучения Палестины и поддержания там Православия. Подготовил и издал библиографический справочник об исторических и религиозных памятниках Православного Востока.

1871 год, как следует из донесений В. Ф. Кожевникова, отметился несколькими новыми межконфессиональными раздорами. Один из них имел место в Иерусалиме – между армянской общиной и католическим духовенством.

«По мнению Армянского Патриарха, – сообщал В. Ф. Кожевников (09.07.1871), – францисканские монахи, строго говоря, не имеют прав … на совершение богослужения в Сионском монастыре и в церкви Св. Иакова. Во-первых, храмы сии составляют собственность Армянской Патриархии, а не суть общехристианские святилища, к коим можно бы было применить принцип status quo, служащий турецкому правительству руководным началом для решения спорных религиозных вопросов в Палестине. Во-вторых, подобного рода право должно быть подкреплено каким-либо документом. Такового латиняне не имеют, и основывают свою претензию на устном предании».

До 1870 г., говорится в донесении В. Ф. Кожевникова, «существовал обычай, освященный временем, совершать католиками богослужения в храмах, принадлежащих армянам. Но из-за выходок и неприличных речей католиков внутри храмов Преосвященный Исаия отменил сей обычай. Лет сто, быть может, и более тому назад, как сказывал Исаия, испанские монахи в Назарете оказали гостеприимство в своем монастыре армянским поклонникам, ехавшим сухим путем из Армении в Палестину. Отвечая услугой на услугу, армяне дозволили католическим монахам в Иерусалиме, по их просьбе, приходить молиться в церковь Св. Иакова, так как там хранится голова сего угодника, тогда как остальная часть его мощей, т. е. тело, находится в испанском монастыре в городе Сантьяго-де-Компостела. Дозволение было, конечно, словесное, и документов о том никаких не имеется».

Латинские монахи, пользуясь расположением армян, «приходили очень часто в церковь Св. Якова для совершения молитв. И даже нередко приводили туда своих пилигримов. Лет 30, однако ж, тому назад они вознамерились придать этому обычаю некоторого рода самостоятельный характер, и, воспользовавшись однажды благоприятным обстоятельством, отслужили в починенном храме обедню. С этого времени католики уже ежегодно служат обедню в храме Св. Иакова в день его Патрона, а с воцарением во Франции Наполеона III обычай этот облекается в форму права, и бывший французский консул Эдмон де Баррер не только сам сопровождает в мундире католическое духовенство, но еще проводит туда вооруженную турецкую силу».

Такого рода натянутые отношения, отмечал В. Ф. Кожевников, «не могли продолжаться постоянно, и гнев армян должен был проявиться.

Года два тому назад латины [латиняне], совершив, по своему обыкновению, литургию в церкви Св. Якова, взялись за пропаганду и один из францисканских монахов произнес проповедь, исполненную оскорбительными выражениями для армян. Армяне не могли вынести обиды. И на следующий день Патриарх Исаия отказал Латинскому Духовенству совершать богослужение в Армянской церкви».

Католики, со своей стороны утверждают, что «обычай совершать латинскую мессу в армянских церквах – на Сионе и в Патриархии – освящен временем, и … обратился в историческое право, от которого они не могут отказаться, не уронив достоинства римско-католической веры» (98).

Сообщая о нашумевшем в свое время Вифлеемском происшествии, В. Ф. Кожевников писал: «Накануне латинского праздника Св. Иакова, 12 июля, монахи католического монастыря в Вифлееме, пользуясь темнотой ночи и всеобщим спокойствием города, отправились к Молочной пещере и у входа оной соорудили каменные ворота. Тесаные камни для этого заранее подготовили и пронумеровали, так что на месте пришлось их только сложить и закрепить железными скобами. На ворота навесили железную дверь, украшенную с наружной стороны гербом Ордена францисканцев – della Terra Santa.

Турецкое начальство попыталось, было, приостановить работы, но латинские монахи стали угрожать турецким чиновникам, и те сообщили обо всем в Иерусалим.

Патриархи Греческий и Армянский, как лица, заинтересованные в деле, тотчас же заявили местным властям свои про тесты».

На следующий день, как докладывал В. Ф. Кожевников, начальник Иерусалима, Али-бей, повстречался с ним и информировал его о начатом следствии.

Францисканские монахи, отмечал наш консул, «не в состоянии будут доказать прав своих на исключительное обладание развалинами храма Св. Георгия». Своими соображениями на этот счет, как следует из депеши Кожевникова, он поделился и с начальником города Вифлеем. Акцентировал внимание градоначальника на том, что «латинские монахи своими самоуправными действиями в Вифлееме нарушают права других исповеданий в вопросе, касающемся общехристианских святилищ».

Об акции францисканских монахов, доносил В. Ф. Кожевников, заведомо знали французский консул и его испанский коллега. «Главными ее исполнителями являлись монахи, в числе 40 человек». Турецкие чиновники в Вифлееме, «подкупленные латинским монастырем, действовали по предварительному условию с монахами. То же можно сказать и о некоторых членах меджлиса в Иерусалиме, весьма равнодушно отнесшихся к происшедшему» (99).

Российские дипломаты в Иерусалиме и Константинополе делали все, что могли, чтобы способствовать урегулированию межконфессиональных споров в Палестине. «Уведомляя на прошлой неделе секретной телеграммой г-на Петковича об отозвании Рашида-паши и о назначении на его место Сирийским генерал-губернатором Субхи-пушу, – извещал Василия Федоровича Кожевникова (15.09.1871) российский посол в Константинополе, – я просил нашего генерального консула в Бейруте сообщить Вам это известие». Появилась надежда, что «происшедшая перемена благоприятно подействует на решение спорных вопросов между Православным и Католическим духовенством в Палестине».

Со времени назначения Али-бея губернатором Иерусалима, отмечал посол, «его желание покончить на месте, согласно нашим требованиям и приказаниям Порты, дела, в которых требуется восстановить прежний status quo, встречало постоянное сопротивление со стороны Рашида-паши, поддающегося влиянию французского консула и отказывавшегося прибегать к решительным мерам против Латинского духовенства» (100).

Немалые надежды на подвижки в решении межконфессиональных споров российские дипломаты связывали с отзывом из Иерусалима французского консула Сенкевича. «Ныне отходящим из Константинополя пароходом, – извещал В. Ф. Кожевникова наш посол в Константинополе (21.12.1871), – отправляется в Иерусалим г-н Луи Эрнест Крампон для замещения г-на Сенкевича в должности французского консула в Палестине. Г-н Крампон давно уже служит на Востоке. В 1860-1861 гг. находился в Сирии. Следуя через Константинополь, повстречался со мной. Во время продолжительного разговора были затронуты все вопросы, по которым Франция противится нам в Палестине». Он заверил меня в том, что «искренно желает быть с Вами в наилучших отношениях, … что намерен избегать всяких с Вами столкновений, и употребит все свое старание, чтобы уладить на месте, миролюбивым с Вами соглашением, все спорные дела в Палестине, относительно которых интересы Латинского духовенства противоречат нашим» (101).

В октябре 1872 г., совершая поездку по Ближнему Востоку, Святую Землю посетил Великий князь Николай Николаевич Старший, брат императора Александра II, будущий герой освободительной Русско-турецкой войны 1877–1878 гг., в сопровождении герцога Евгения Лейхтенбергского и принцев Александра и Константина Ольденбургских. Паломничество, что интересно, он «совершил верхом, в сопровождении кавалерийской свиты, по пути от Бейрута до Дамаска, и оттуда через Галилею, Назарет, Фавор, долину Иордана до Иерихона и затем до Иерусалима и Яффы» (102). Прибыл в Иерусалим, как следует из путевых заметок генерал-майора В. Н. Сипягина, 26 октября.

Принимал участие в освящении собора во имя Святой Троицы (28.10.1872), расположенного в пределах комплекса Русских построек. Освещение храма проводил Патриарх Иерусалимский вместе с митрополитом Назаретским Нифонтом и архиепископами Газским Прокофием, Лиддским Неофитом и Тивериадским Нектарием. Новый храм, как писал генерал-лейтенант, «может вместить в себя до 3000 человек; иконостас – в русском стиле, изящной работы».

Великий князь осмотрел Иерусалим. Посетил в сопровождении архимандрита Антонина (Капустина) пещеру Успения Божией Матери, Гефсиманский сад и Елеонскую гору, то место, с которого вознесся Спаситель. Приказал взять, со слов генерал-лейтенанта В. Н. Сипягина, «один камень для лейб-гвардии Уланского полка, которого Великий князь шефом с самого рождения состоял и которого полковой праздник – день Вознесения Господня».

Побывал вместе со свитой, в которую входил генерал Дмитрий Иванович Скобелев, в русском странноприимном доме и в «приюте княгини ла Тур д’Овернь, урожденной Босси». Посетил Омарову [халифа ‘Умара] мечеть, где хранятся «седло и одежда Пророка Мухаммада».

Описывая Иерусалим тех лет, генерал-лейтенант сказывал, что во всем Святом Граде не имелось тогда «не только ни одного экипажа, но даже подобия его, потому что улицы города – чрезвычайно узки и все подъемы и спуски по ним устроены ступеньками». Продукты и другие товары на рынки «подвозились вьючным способом».

Делясь воспоминаниями о посещении Великим князем и его свитой Храма Гроба Господня, генерал-лейтенант отмечал, что «во время службы при Гробе Господнем, по окончании литургии, Патриарх возложил на Их Высочества кресты с частицами Животворящего Древа и передал Великому князю Николаю Николаевичу частицу мощей Великомученицы Александры для доставки Великой княгине Александре Петровне».

Рассказывая о Вифлееме, генерал-лейтенант В. Н. Сипягин, писал, что «на том месте, где родился Спаситель, выстроен монастырь». Народонаселение города – «смешанное, состоящее преимущественно из арабов и евреев». «Женщины отличаются стройностью и правильностью очертания лиц; одежда их – весьма скромная и опрятная» (103).

О посещении Великим князем Николаем Николаевичем Старшим Святой Земли Василий Федорович Кожевников подробно информировал МИД донесением от 24 ноября 1872 года.

«Получив известие по телеграфу о выезде Августейшего Путника из Дамаска, – докладывал Кожевников, – он поспешил отправиться навстречу Великому князю в сопровождении архимандрита Антонина и двух чиновников вверенного ему консульства».

Вместо того чтобы ехать сразу в Иерусалим, сообщал консул, Николай Николаевич отправился на Иордан и Мертвое море. «Въезд Его Императорского Высочества в Иерусалим был назначен на 26 октября, в час пополудни. В этот день с самого раннего утра иорданский путь на расстоянии часа от города буквально кишел народом, и везде стояли шпалеры войска».

В 12 часов Великий князь прибыл к Источнику Апостолов, и «изволил там завтракать. Надев после этого гвардейский мундир и Андреевскую звезду, Его Высочество принял в палатке Назифа-пашу. Мутасарриф [губернатор провинции] и свита его были в полной парадной форме».

Затем Великий князь в сопровождении герцога Лейхтенбергского и принцев Александра и Константина Ольденбургских «сел на подведенную чистокровную арабскую лошадь и направился к Святому Граду, двигаясь между густыми толпами христиан, вышедших к нему навстречу. Вблизи стен Иерусалима, на отлогостях Елеонской горы, Его Высочество изволил слезть с лошади у палаток, где ожидали его иностранные консулы, Армянский Патриарх, греческое и латинское духовенства, еврейские раввины, почетный турецкий эфенди и горожане».

После представления ему всех встречавших его лиц Великий князь «снова сел на лошадь и под гром пушек и звон колоколов проследовал в Иерусалим через Гефсиманские или так называемые ворота Св. Стефана. Замечательно то, – отмечал В. Ф. Кожевников, – что никто из Августейших посетителей Святого Града не заезжал в него через эти ворота, в которые 18 столетий тому назад въехал Спаситель в Вербное Воскресенье. Впоследствии история указывает нам лишь на одного удостоившегося такой чести Готфрида Бульонского. В настоящее время в Гефсиманские ворота суждено было въехать Великому князю.

У арки Ecce Homo [Се Человек], где начинается Крестный путь, Его Высочество слез с лошади и шел пешком до самого Храма Гроба Господня, где на пороге встречал Его сам Патриарх с некоторыми архиереями и русским духовенством.

После краткого молебствия, поклонившись набожно всем Святым местам, коими наполнен Храм, Августейший паломник в сопровождении принцев и свиты отправился к Патриарху, а оттуда – … в российское консульство, где на дворе встречали Великого князя русские богомольцы и все служащие при приютах громогласным “ура”».

27-го числа Его Высочество «изволил осмотреть достопримечательности города», в том числе Омарову мечеть и мечеть Эль-Акса, а также «все места, запечатленные земной жизнью Спасителя в окрестностях города, как-то: Гефсиманский сад и Гефсиманскую церковь (Гроб Богоматери); Елеонскую гору, место вознесения Спасителя. Побывал он и в здании Отче наш (Pater noster) княгини ла Тур д’Оверн, и удостоил посещением саму княгиню».

После этого, возвратившись в место, где он остановился на время своего пребывания в Иерусалиме, «Его Высочество принял Армянского Патриарха, Абиссинское и Коптское духовенства, и депутации от евреев и арабов».

Вечером с аудиенциями у Великого князя побывали «иностранные консулы (за исключением германского по известным причинам); и каждого из них Великий князь удостоил хотя бы парой слов».

28-го числа «Его Высочество изволил присутствовать, в мундире с Андреевской лентой через плечо, при освещении собора Святой Троицы. По окончании службы, продолжавшейся более пяти часов, Великий князь удостоил своим посещением женский приют, где приготовили, по случаю праздника освящения храма, обед на 400 человек поклонников обоего пола.

Возвратившись в свои покои, Великий князь принимал у себя Патриарха и некоторых сопровождавших Его Блаженство архиереев. Воспользовавшись этим случаем, Его Высочество изволил передать Иерусалимскому Патриарху благодарность от имени Государя Императора за доблестное его поведение в Константинополе и за отказ подписать соборный акт, объявлявший болгар схизматиками. Архиереям же изволил сделать замечание за противодействие Блаженнейшему Кириллу. Выразил надежду, что Синод поддержит в этом деле Патриарха и сообразует свои действия с образом действий своего духовного вождя».

Вечером Великий князь в сопровождении герцога Евгения Лейхтенбергского, принцев Ольденбургских и всей свиты «отправился в Храм Гроба Господня, где провел ночь в молитве на Голгофе, после чего причастился у Гроба Господня».

29-го октября, после завтрака, Великий князь посетил Вифлеем, а на обратном пути – «русскую девичью школу в Бейт Джали, находящуюся в ведении начальника РДМ и состоящую под Высоким покровительством Государыни Императрицы».

Вечером того же дня по приглашению Великого князя пожаловали к нему на чай «все служащие при консульстве и приютах».

30-го числа «Его Высочество, отслушав напутственный молебен в русской церкви и поклонившись Гробу Господню, выехал в 8 часов утра, при проливном дожде, в Яффу. Проведя ночь в Рамле, в Русском приюте, Августейший путешественник осмотрел на другой день в сопровождении Патриарха вновь выстроенную церковь Св. Георгия в Лидде и прибыл в Яффу в 12 часов дня».

Отдохнув недолго в «покоях Патриарших в Греческом монастыре, Его Высочество сел в лодку и переехал на фрегат-яхту “Гарбие”, присланный египетским вице-королем, на котором продолжил путь свой в Египет».

Во время пребывания в Иерусалиме, докладывал консул В. Ф. Кожевников, «Его Императорское Высочество с двумя адъютантами, генералом Галлом и полковником Струковым, и некоторыми лицами, состоявшими при его особе, размещался в доме консульства, подготовленного для приема Августейшего Гостя».

В свиту Великого князя входили генералы Дохтуров, Сипягин, Клемм, Скобелев и другие. При прощании на яхте Его Императорское Высочество изволил выразить В. Ф. Кожевникову благодарность за встречу и радушный прием (104).

1872 год отметился в истории Палестины учреждением Немецкого палестинского общества и началом де-факто еврейской эмиграции. В этом году евреи-выходцы из России основали близ Яффы на деньги парижского банкира барона Э. Ротшильда первую еврейскую сельскохозяйственную колонию. Из нее со временем вырос город Тель-Авив, ставший впоследствии столицей Государства Израиль. В 1873 г. в Иерусалиме проживало 8 тыс. евреев-переселенцев, в основном сефардов и ашкенази.

Слегка опережая ход повествования, скажем, что в 1908 г. в Яффе было учреждено специальное эмиграционное агентство. К началу Первой мировой войны в Палестину прибыло около 45 тыс. евреев и численность еврейской общины там достигла 90 тыс. человек. Однако в ходе войны она вновь сократилась и к 1918 г. не превышала 8 % населения Палестины. Другими словами, евреи составляли тогда относительно небольшое национальное меньшинство.

Российское консульство в Иерусалиме служило каналом связи между Абиссинией и Российской империей в деле выстраивания двусторонних отношений. Из донесений консула Российской империи в Иерусалиме (от 21.07.1872) и нашего посла в Константинополе (от 08.08.1872) следует, что после восшествия на престол ныгусэ нэгэст (царь царей) Йоханныс IV в целях установить сношения с Россией «направил Государю Императору Российскому письмо и позолоченный крест». Доставил их в Иерусалим и передал Василию Федоровичу Кожевникову «некто Бедрос Михаил, священник абиссинский». Через «соотечественника своего, проживавшего с давних времен в Святом Граде», он информировал консула нашего о том, что «имеет передать ему втайне поручение, возложенное на него высокопоставленным лицом, для исполнения которого он и прибыл в Иерусалим» (105).

Дня через два или три, сообщал консул, начальник Духовной Миссии нашей привел к нему «абиссинских монахов (иноков с Абиссинского подворья в Иерусалиме) в числе коих и находился вышеупомянутый священник». Зная арабский язык, писал консул, Бедрос Михаил изложил ему, «в кратких словах, через секретаря-драгомана консульства нашего, цель его приезда в Иерусалим». И закончил речь свою «передачей ему в руки пакета, заключавшего в себе письмо царя абиссинского Иоанна [Йоханныса IV], адресованное Государю Всероссийскому, и подарок ему – позолоченный крест. Объяснил, что повелитель его, царь народа абиссинского, крест этот посылает в знак любви и преданности Великому Государю Русскому». Относительно же надписи на кресте, гласившей, что крест пожертвован абиссинским царем Иоанном монастырю абиссинскому при Святом Гробе Господнем в Иерусалиме, пояснил, что поступили так, чтобы «крест сей не изъяли при проезде из Абиссинии в Палестину египетские, турецкие или английские власти» (106).

В письме царя Абиссинии императору Державы Российской говорилось: «… Прежде воцарения нашего и взятия скипетра царства Мы посылали к Вам письмо по почте, но неизвестно, дошло ли оно или не дошло.

Любовь же Ваша к нам ясна, как свет солнце, и она озаряет государство наше. Нет сомнений у нас и в том, что Вы никогда не пожелали бы падения для Абиссинии.

Я же, брат Ваш, нуждаюсь …, чтобы Вы вспомоществовали мне Вашею мудростью и советами, ибо из всех Царей, повелевающих царствами, ни один не имеет с нами единства веры, и все они хотят только погибели Абиссинии и разорения ее.

…Моя надежда на братолюбие Ваше та, что Вы не презрите и не оставите без внимания то, о чем Мы просим Вас, и что дальность расстояния не будет с Вашей стороны причиной невнимания. Итак, отныне и на будущее время да будете Вы тем, на кого бы я мог полагаться; да будет внимание Ваше обращено на все, что происходит у нас. … Будьте же хранителем нашим от опасностей. Просим принять крест серебряный вызолоченный как знак любви.

Ныне все пути сообщения находятся в руках мусульман, и нет никого, кто мог бы доставить письма к Вам.

Желаем мы, чтобы Вы назначили для нас кого-либо, кто бы был доверенным с Вашей стороны лицом для обеспечения переписки, какая будет отправляться к Вам тем или другим путем.

Подпись и дата (25 марта 18772 г.)» (107).

Информируя В. Ф. Кожевникова о некоторых преобразованиях в административной системе турецкой власти в Палестине, наш посол в Константинополе сообщал (22.08.1872): «При восстановлении прежних административных разделений и отмене распоряжения об образовании Палестинского вилайета было выговорено, что хотя Иерусалимский мутасарриф [губернатор] и будет находиться в ведении Сирийского вали [наместника султана в Сирии], но по делам политическим и религиозным он будет сноситься впредь непосредственно с Портой независимо от своего прямого начальника» (108).

В 1872 г. из-за позиции Патриарха Иерусалимского Кирилла, выступившего против решения Синода по болгарскому вопросу, его низложили. События развивались так. «Когда, вследствие отказа Патриарха Иерусалимского присоединится к решению Константинопольского поместного собора, провозгласившего схизму, дальнейшее пребывание Его Блаженства в Константинополе сделалось опасным, – докладывал в Санкт-Петербург наш посол в Константинополе генерал-лейтенант Игнатьев (12.09.1872), – то он рекомендовал Патриарху выехать в Иерусалим». И сделать это «под предлогом организации встречи и приема Великого князя Николая Николаевича» во время его паломничества в октябре. Патриарх так и поступил – отправился из Константинополя 12 сентября, на пароходе РОПиТ (109).

Проводив Великого князя Николая Николаевича при его отбытии из Яффы (30 октября), Блаженнейший Кирилл, извещал В. Ф. Кожевников (12.11.1872), «выехал в Лидду для освящения церкви Св. Георгия» (проходило 3 ноября). Народ в Яффе, прослышав о начатом Портой гонении на Патриарха, «посоветовался со своими старейшинами и высказался в поддержку Блаженнейшего Кирилла – направил соответствующую телеграмму на имя Верховного визиря».

Возвратившись 6 ноября в Иерусалим, Патриарх Кирилл «был оповещен Синодом Иерусалимским, что в случае его несогласия с членами иерусалимского братства по болгарскому вопросу, он будет отстранен от власти. В тот же день, – как следует из депеши В. Ф. Кожевникова, – архиереи, собравшись в храме Воскресения, объявили Патриарха схизматиком и оповестили народ о его низложении». Акт этот, делится своими соображениями В. Ф. Кожевников, – незаконный, ибо право такое «принадлежит лишь другим патриархам, а не архиереям, находящимся в зависимости от Иерусалимского престола» (110).

Российская дипломатия делала все, что в ее силах, чтобы добиться снятия схизмы с Блаженнейшего Кирилла, поддерживавшего очень тесные и доверительные отношения с РПЦ. «Что касается до Патриарха Александрийского, – писал В. Ф. Кожевникову наш посол в Константинополе (02.12.1872), – то я надеюсь, что он выразит полное свое неодобрение касательно постановления Иерусалимского Синода о низложении Блаженнейшего Кирилла и подаст протест против такого решения. Я предписал Лексу [дипломатический агент и генеральный консул Российской империи в Египте в 1868–1883 гг.] постараться повлиять в этом смысле на Софрония» (111).

«Порта признала невозможным оспаривать законность решения Синода, – телеграфировал Кожевникову российский посол в Константинополе (06.12.1872), – и утвердила отстранение Кирилла и избрание нового патриарха» (112).

«Объявив Кириллу о его низложении, – сообщал Кожевников (07.12.1872), – паша Иерусалимский наложил печати на Патриархию. … Будучи обвинен в измене и претерпев оскорбления от турок и греков, Патриарх был отвезен ночью с конвоем в Яффу и оттуда на особом пароходе едет в Константинополь. Просит помощи и защиты нашей перед Портой» (113).

«Искренне сожалею, – уведомлял Кожевникова наш посол в Константинополе (10.12.1872), – о неудачном исходе дела Кирилла» (114).

Смена Патриарха Иерусалимского требовала выработки линии поведения с ним. В конце декабря 1872 г. посол России в Константинополе вызвал к себе Кожевникова для объяснений, как говорится в архивных документах, «касательно положения дел в Палестине и образа действий, которые нам надлежит принять на будущее время относительно иерусалимского духовенства вообще и нового избранного патриарха в частности». Управлял консульством в это время секретарь-переводчик консульства П. Д. Левитов (115).

В апреле 1873 г. случилась очередная острая межконфессиональная ссора в Вифлееме. «Сегодня ночью, – телеграфировал (14.04.1873) В. Ф. Кожевников, – произошло побоище в Вифлеемской пещере между греками и католиками. Занавес латин [латинян] изорван в куски, разбиты лампады и вконец разрушены ясли Господни.

Монастырская коммуна, подкупив пашу и напоив его чиновников, послала вчера ночью несколько монахов и 30 греков местных снять занавес. Прокопий тайно благословил их замысел. Никто из греков пока не арестован. При Кирилле этого бы не случилось. Он был залогом мира и спокойствия для всех. Никто из арабов в деле не участвовал» (116).

«В пещере, – докладывал В. Ф. Кожевников (16.04.1873), – все разорено, кроме Греческого алтаря. Есть раненые. Использовались ножи и пистолеты. Паша, задобренный греками, никого не арестовал» (117).

«Порта, – оповещал В. Ф. Кожевникова наш посол в Константинополе (19.04.1873), – отправляет комиссара для следствия, в котором, вероятно, примут участие все консулы. Представляется случай сломать шею Назифу, на замещение которого визирь в принципе согласен» (118).

Еще задолго до прискорбных событий в храме Рождества Христова 13 апреля, сообщал (17.04.1873) В. Ф. Кожевников, «католическое духовенство, пользуясь неурядицей в Греческой Патриархии по случаю низложения Кирилла, решилось захватить не принадлежащее ему право совершать в Вифлеемской базилике церковную процессию в той части храма, которая закреплена за греческим духовенством. Случилось это во время католического праздника Рождества Христова. … Имели место и другие поступки со стороны умного, ловкого и крайне фанатичного католического духовенства. Так, недавно францисканцы повесили в Вифлеемской пещере занавес взамен сгоревшего в пожаре 1869 года. Объясняя свой поступок, говорили, что … поймали будто бы греческих монахов, срывавших уцелевшие от огня клочки старого занавеса. Вскоре, однако, им пришлось снять занавес, так как поступок их был, во-первых, вне всякой законности и, во-вторых, для цели этой предназначался уже другой занавес, изготовленный во Франции и хранившийся во французском консульстве. Его и повесил здешний мутасарриф [губернатор провинции] в присутствии французского консула и католических монахов». Греки и армяне, «недовольные решением Порты, заявили протесты Верховному визирю». Вот этот-то занавес, изготовленный во Франции, «с изображениями и надписями латинскими, – отмечал В. Ф. Кожевников, – и вызвал раздражение у греков, и послужил прологом тех печальных происшествий, театром коих сделался, к прискорбию нашему и стыду всего Христианства, храм Рождества Христова в Вифлееме».

Инцидент случился 13 апреля, когда католики намеревались совершить процессию в Вифлеемской базилике. Подойдя к ней, они натолкнулись на митрополита и окружавших его монахов. Митрополит попытался «воспрепятствовать процессии патеров, но они не захотели уступать – и между двумя сторонами завязался спор, перешедший в драку. Преосвященный Агапий получил, говорят, удар палкой в руку, а один из патеров – удар ножом в ногу. Во время драки разбили несколько лампад, висевших между колоннами храма».

Узнав о случившемся, мутасарриф послал к месту происшествия «одного бимбаша [майора] с 15 солдатами и своего драгомана, Хаджжи Лутфаллу, сирийского араба».

Появились слухи, писал В. Ф. Кожевников, что будто бы «Греческая Патриархия взывает тайно к проживающим в городе грекам, внушая им мысль идти защищать силой попранные права Православия. Один драгоман нашего консульства, г-н Петасис, разведал, что Патриархия отправила 30 греков в Вифлеем, набранных частью среди монастырской прислуги, частью в городе среди мастеровых и лавочников, с целью снять в вертепе католический занавес и учинить вред интересам латинства».

Дополнительно об этой потасовке вот что еще удалось узнать. «Вечером 13 апреля, между восьмью и девятью часами, прибыла в Вифлеем целая партия греков под видом поклонников и остановилась в Греческом монастыре. Насчитывалось их человек 30, и с ними четверо монахов. Пробыв полчаса в монастыре, человек 20 из них прошли внутренним ходом в церковь и спустились в пещеру. Другие отправились ко всем выходам храма, и стали возле них на страже, чтобы не дать патерам проникнуть в храм через наружные двери.

Католики, зная, что греки имеют замысел похитить занавес в вертепе, и дабы не допустить этого, поставили человек 15–20 в подземном коридоре, ведущем из Латинской капеллы прямо в вертеп. Другая же группа патеров направилась к наружным дверям, намереваясь проникнуть в пещеру сверху и соединиться с теми, кто находился в подземелье.

Шум у наружной двери послужил сигналом для греков, находившихся в пещере, и они начали драку с латинами [латинянами].

Подоспели турецкие солдаты, но остановить драку не смогли. Бимбаша в это время спал в монастыре. Все это наводит на мысль, что турки выступали заодно с греками».

После драки вертеп представлял собой печальное зрелище. «Ясли Господни были разорены, даже выворочены мраморные плиты, составлявшие помост. Место, служившее католическим алтарем, – разрушено. В погроме этом погибли две драгоценные картины: одна кисти Мурильо, изображавшая Рождество Спасителя и хранившаяся за стеклом над яслями; другая – поклонение волхвов, писанная знаменитым художником Пальма.

Новая католическая занавесь, изготовленная во Франции, не обнаружилась. Говорят, что греки изорвали ее в куски и даже бросили в печь и сожгли. Армянские и латинские образа были изломаны; несколько лампад, висевших на своде пещеры, – разбиты. Нетронутой осталась только та часть вертепа, которая принадлежит грекам, то есть алтарь со звездой волхвов и все, что составляет принадлежности оного. На помосте нашли несколько пуль и два человеческих пальца. Там стреляли из пистолетов и дрались ножами. Число раненых католиков – 7 человек (2 испанца, 3 итальянца и 2 араба). Все монахи принадлежали к Ордену францисканцев».

Ходят слухи, сообщал В. Ф. Кожевников, что «Назиф-паша получил от греков большие деньги. То же самое сказывают и про его драгомана Лутфаллу. Поговаривают, что во время происшествия он находился в Армянском монастыре и «в таком нетрезвом состоянии, что его даже взяли под руки, чтобы провести к Вифлеемскому митрополиту».

Согласно собранным мной сведениям, резюмировал В. Ф. Кожевников, «в Греческой Патриархии давно уже назревал замысел наказать католиков за нарушение прав, принадлежащих грекам. Мысль эту высказывали доктор Мазараки, главный советник Патриарха; архимандрит Анфим, драгоман монастыря; Фотий, бывший директор Крестной школы. Вениамину в Константинополе поручили ласкать турецких министров и заботиться о том, чтобы Порта не отозвала Назифа-пашу [турецкого губернатора Иерусалима]».

Каждому из греческих участников драки «дано было по 10 золотых и обещана новая одежда» (119).

Делясь своими соображениями о происшествии в Вифлееме, В. Ф. Кожевников писал (21.04.1873): «По раскрывающимся ныне фактам, равно как и по действиям Греческой Патриархии и турецкого начальства, надо полагать, что Вифлеемское дело есть не что иное, как политическая интрига турецких министров, имеющая целью показать грекам расположение и сочувствие к ним султанского правительства взамен утраченного ими покровительства России».

На такую мысль, как сказывал наш дипломат, наводят следующие факты:

1) Телеграмма, полученная в Патриархии за день или два до происшествия от архимандрита Вениамина из Константинополя, одобрявшего задуманное дело и ручавшегося за положительный исход оного;

2) Слова, сказанные мутасаррифом грекам в Вифлееме на другой день после событий, смысл коих: надеюсь, Вы перестанете теперь скучать и плакать по России;

3) Уверения, данные Назифом-пашой Порте, что умы успокоены, и что дело разрешается в благоприятном для всех смысле, вследствие чего турецкое правительство остановило отправку комиссара, назначенного для расследования происшествия» (120).

После избрания нового Патриарха Иерусалимского Василий Федорович Кожевников подготовил и направил нашему послу в Константинополь записку об иерусалимских делах (от 04.05.1873).

«При возобновлении отношений с Иерусалимским Патриаршим Престолом, – отмечал консул, – главное внимание наше должно быть направлено на получение нижеследующих обещаний со стороны Греческого монастыря.

Первое. Получить от Иерусалимского Патриарха обязательство, что ни один вопрос, касающийся, прямо или косвенно, Святынь Иерусалимских и вообще Святых мест не будет поднят и решен с согласия французского консула и католического монастыря помимо ведения Императорского консульства.

Условие это, – подчеркивал консул, – следует непременно выговорить, ибо в противном случае мы рискуем утратить то положение, которое приобретено нами в столь важном и неразъясненном еще деле, как вопрос о Святых местах. Важно это и потому, что обнаруживается стремление греческого духовенства эллинизировать Святые места.

Достигнуть этого можно только с избранием другого патриарха, ибо с Блаженнейшим Прокопием, человеком, … находящимся под влиянием лиц, неприязненно к нам расположенным, опасно даже вступать в какие-либо переговоры.

Второе. С учетом унизительного для Русского достоинства положения, когда Духовенство наше вынуждено испрашивать каждый раз у Греческого Патриарха дозволение совершать Богослужение на Святых местах, необходимо выговорить у Патриархии известный час для беспрепятственного совершения Русской службы в большом Храме Святого Гроба и в Гефсимании, у Гроба Божией Матери.

Получив на это согласие у греков, надо будет озаботиться тем, как узаконить сию уступку посредством соглашения с турецким правительством; притом с условием, чтобы отдано было в наше распоряжение место или комната для хранения риз и всех принадлежностей, необходимых при совершении Богослужения Русским Духовенством самостоятельно, не прибегая к пособию греков.

Ходатайство греков перед Императорским Правительством о возвращении им доходов с церковных имуществ в России подтолкнет их к согласию на это.

С приобретением самостоятельного положения в Храме Гроба Господня мы освободимся навсегда от греческой зависимости, получим право свободного голоса в вопросе о Святых местах и удовлетворим справедливое требование русских поклонников, желающих молиться в Храме Гроба Господня на родном языке» (121).

До 1873 г. Палестина входила в состав Сирийского генерал-губернаторства Османской империи, которое в 1867 г. преобразовали в вилайет. В 1873 г., как докладывали наши дипломаты, в Османской империи была проведена административно-территориальная реформа, в ходе которой появилась и новая административная единица – мутасаррифат (территория с особым административным статусом). Получил таковой и Иерусалим.

В 1873 г. паломничество в Иерусалим совершил Александр Петрович Толстой (1801–1873), граф, генерал-лейтенант, обер-прокурор Святейшего Синода (1856–1863), член Государственного совета. Побывав на Святой Земле и помолившись у Гроба Господня, он на обратном пути скончался.

Съ 6 апреля 1874 г. по 25 мая 1875 г. консульством в Иерусалиме во время отсутствия Василия Федоровича Кожевникова управлял статский советник Трофим Павлович Юзефович, уже служивший до этого в Святом Граде секретарем консульства при консуле Андрее Николаевиче Карцове.

Делясь своим мнением о турецких чиновниках и иностранных дипломатах, с которыми ему довелось повстречаться по прибытии в Иерусалим, Трофим Павлович сообщал (депешей от 14.05.1874 г): «Киамиль-паша [губернатор Иерусалима] – образован; любит независимо распоряжаться [делами] и чувствует необходимость избегать неудовольствия Императорского Посольства».

Французский консул Патримонио «временно управляет пока консульством. Заботится о католических интересах. Относится к делу достаточно осторожно, без фанатизма; по отношению к нам обходителен и вежлив».

Английский консул Мур, «дольше других коллег живущий в Иерусалиме, не отличается большими способностями».

Австрийскому генеральному консулу графу Б. Кабога-Черва «пожалован пост в Тунисе». Но пока он находится здесь. «Живет на Вифлеемской дороге, среди поля, в какой-то башне, и ничего не делает, предоставив дела вице-консулу Паскалю. Любит много говорить, чем, впрочем, кроме себя, никому не вредит».

Итальянский консул граф Донато – «человек, по-видимому, спокойный. Вместе с женой старается казаться набожным, чем думает привлечь симпатии духовенства».

Испанский консул граф Каза-Сарриа – человек, «вполне с нами ладящий».

Прусское министерство забыло, видимо, что ему нужно «сменить своего представителя, пресловутого барона фон Альтена, … все еще числящегося в Иерусалиме».

Должность американского консула исполняет «некто Гасс, проповедник и пастор при президенте Северо-Американских Штатов Гранте, человек образованный, но не знающий никакого языка, кроме английского. Он прибыл сюда для научных исследований и недавно объезжал Мертвое море в своем черном цилиндре».

Греческий генеральный консул Айвазидес – «человек престарелый и толстый, и поэтому трудно допустить в нем энергичную эллинистическую деятельность».

Как я узнал впоследствии, замечает Т. П. Юзефович, в день моего визита к Айвазидесу «известная в Иерусалиме жена греческого доктора Мазараки (русская уроженка) явилась к Айвазидесу с целью встретиться со мной, как со старым знакомым. Но консул попросил ее уйти, предвидя, что дама эта, обладающая неудержимым злословием, непременно стала бы высказываться против консула нашего, который в свое время наказал ее за неумение жить в мире с людьми, и таким образом поставила бы Айвазидеса в неловкое положение, заставила бы и меня не молчать. Черта это может свидетельствовать о такте моего греческого коллеги» (122).

Информируя нашего посла в Константинополе о своих встречах и беседах с представителями греческого духовенства, Т. П. Юзефович писал (14.05.1874), что «Греческая Иерусалимская Патриархия, в лице самого Патриарха Прокопия и архимандритов Вениамина, Герасима и Никодима, первая сделала мне визит по моем приезде». Другими словами, – «изменила обычаю, по которому консулы наши всегда по приезде бывали у Патриарха первыми». И заслуга в том – статского советника Кожевникова, которому, как выражается Т. П. Юзефович, «удалось склонить их к этому изъявлению покорности».

«Бывший епископ Газский, а ныне Патриарх Прокопий, которому 70 лет, – отмечал Т. П. Юзефович, – хотя и менее седой, чем Кирилл, но в нем незаметно, однако, бодрости последнего». Встреча с ним показала, что «Прокопием овладевает спячка при всяком удобном случае».

«Причина падения Кирилла в том, – делится своими соображениями Т. П. Юзефович, – что характер его, не допускающий противоречий и ставящий свое мнение выше других, возбудил неудовольствие его подчиненных». И когда собрался «Константинопольский собор по болгарскому делу, представивший так много официальных причин подкопаться под Кирилла за его упорство в домашних делах», то противники его воспользовались этим и отлучили его от Патриаршего Престола (123).

Сообщая (депешей от 25.06.1874 г.) о прибывшем в Иерусалим бароне Мюнхгаузене, новом управляющем германским консульством, Т. П. Юзефович писал, что на него он «произвел хорошее впечатление. Отсутствие в нем прусского юнкерства, – сказывал наш дипломат, – и немецкой самоуверенности, делают его человеком, с которым приятно иметь дело» (124).

Извещая в этом донесении нашего посла в Константинополе об активизировавшейся деятельности немцев в Палестине, Т. П. Юзефович упомянул о посещении Святой Земли профессором Сеппом (баварцем), «известным изыскателем палестинских памятников». Отправил его в эту поездку, отмечал Трофим Павлович, сам князь Бисмарк, дабы нашел он следы похороненного где-то на Востоке, согласно преданию, Фридриха Барбароссы. Сепп провел раскопки в Тире, в ходе которых обнаружил остатки древней базилики, постройку которой датировал 320 годом. И хотя останков Фридриха он не обнаружил, но зато приобрел плодородный земельный участок в прекрасной местности. «По слухам, немцы думают устроить в Тире колонию» (125).

По-прежнему неурегулированным, как следует из переписки Т. П. Юзефовича с нашим посольством в Константинополе, оставался в то время вопрос о Мамврийском дубе. «Право собственности нашей на это дерево, – говорится в предписании Т. П. Юзефовичу (от 26.08.1874), – не было никогда признано Портой. … Данный вопрос может быть улажен лишь временем и терпением. … Вверенное Вашему управлению консульство должно лишь протестовать против нарушений частной собственности увозом сухой ветви» (126).

Что касается нашумевшего в свое время так называемого Вифлеемского дела, то далее события развивались так. «В соответствии с распоряжением Порты прикрепить новые завесы вокруг стен Вифлеемского грота взамен сожженных и изорванных во время побоища греков с латинами [латинянами], – докладывал Т. П. Юзефович (15.09.1874), – уполномоченный Иерусалимского паши отправился с французским консулом в Вифлеем и в присутствии представителей Православной Патриархии, францисканцев и армян повесил новые стенные украшения.

…Армяне во время навешивания завес, когда образа всех исповеданий были временно сняты со стены грота и охранялись тут же стражей, подкупив офицера, подсунули к своим образам еще один лишний, в надежде поместить его на стене, но были замечены и со стыдом изгнаны.

…Остается неукрашенным еще свод грота. Австрийский консул граф Кабога, а за ним итальянский и испанский интригуют, чтобы им совместно поместить туда свой покров с гербами… Греки с латинами думают сделать покров сами, хотя и держат это в большом секрете… Вот и мне явилась мысль, нельзя ли нам от себя сделать туда покров? Ведь завесы по стенам грота есть дар католической Франции, так почему же и Православной России не принести ничего в дар для украшения грота Рождества Христова?!» (127).

Информируя нашего посла в Константинополе (11.11.1874) генерал-адъютанта Игнатьева о положении дел в Иерусалимской Патриархии, Т. П. Юзефович писал: «С полной уверенностью могу сказать, что Прокопий [поставлен вместо Блаженнейшего Кирилла] приведен в такое жалкое положение, что уже теперь даже не бунтующие арабы будут выступать за его низложение». Что же касается самого духовенства и правительства, то и они, «видя в нем неспособную куклу, роль которой давно уже сыграна», поступят так же (128).

«Патриархия, – уведомлял российского посла в Константинополе Т. П. Юзефович (13.12.1874), – …решилась, наконец, сменить своего представителя в Константинополе архидиакона Фотия и вместо него назначить известного Императорскому Посольству архимандрита Вениамина, проживающего… некоторое время на Босфоре по причине болезни и раздоров со своими собратьями в Палестине… Человек он умный; характер его отличается упорством» (129).

«Мы стремимся к цели возвеличить Православие в Палестине, – указывал Т. П. Юзефович в своем донесении генерал-адъютанту Игнатьеву (20.01.1875), – но пока являемся печальными свидетелями его упадка. … Чтобы примирить народ с церковной иерархией необходимо уяснить вопрос о роли населения при избрании Патриарха. Синод здешний прямо заявил, что сам он не может установить этого правила. … Участие в избрании священников арабских из Иерусалима и других епархий, или, по крайней мере, только из Иерусалима, … было бы желательно. … Должен появиться регламент об избрании Патриарха».

Поводом к «церковной распре, – отмечал Т. П. Юзефович, – послужило низложение и схизма Патриарха Кирилла. … Из каких бы архиереев Синод не состоял, но противиться его решениям равносильно непризнанию и низвержению самого Синода».

В ходе состоявшейся встречи и беседы с посетившим его архиереем Тивериадским Нектарием, – писал Т. П. Юзефович, – Нектарий, уже давно задумавший стремиться к Патриаршему сану, поднимает теперь голос, чтобы придать себе известность. Сношения его с Блаженнейшим Кириллом клонятся к тому же. А последний, со своей стороны, полагается на этого человека, надеясь, что через посредство его Синод здешний снимет схизму и, пожалуй, призовет его обратно» (130).

«Линия поведения архиепископа Тивериадского, – доносил Т. П. Юзефович (17.02.1875), – и последовавшего за ним архиепископа Иорданского, человека добросердечного и простого, вызвала неудовольствие Прокопия». Он жаловался на архиепископа Тивериадского Порте и «требовал его ссылки в видах устрашения остальных». Как я уже извещал ранее, «Нектарий Тивериадский – личность далеко не привлекательная, но ослепленная надеждой на Патриарший Престол. … Видя полный разлад в делах, к оппозиции двух архиереев присоединились Севастийский и Фаворский архиереи» (131).

«К концу масленицы, – говорится в депеше Т. П. Юзефовича от 04.03.1875 г. – архиереи смогли добиться подписей других лиц, кроме своих четырех, на прошении для подачи губернатору против Прокопия. Драгоман Никодим и кассир Анфин, согласные с архиереями, все же не решились подписаться под прошением. Тогда нашли вот какое решение. Эти двое подали в отставку от занимаемых ими должностей – и прошение на имя губернатора было переписано и подписано как архиереями, так и другими лицами (22 февраля), и подано губернатору 25 февраля [вручили его архиереи Тивериадский и Иорданский]. … Оставленный драгоманом и кассиром и будучи в явной вражде с большинством Синода, поддерживаемым Али-беем, Прокопий не знал, что делать. Приверженцы его задумали было составить протест в его пользу, но секретарь Герасим предотвратил этот скандал. Доктор Мазараки предложил тогда Прокопию, чтобы спасти свое достоинство как Патриарха, подать просьбу об отставке прямо на имя Садразама [Великого визиря] (что он и сделал). Отставка Прокопия была принята».

3 марта, в понедельник, докладывал Т. П. Юзефович, «бывший Патриарх Прокопий явился в собравшийся Синод и обратился к нему со словами, полными примирения.

Согласно рекомендации Сидразама, губернатор Али-бей предложил в епитропы архимандрита Анфима, а затем спросил, кого желает Синод. Голоса сошлись на Севастийском и Филадельфийском архиереях». При голосовании первый из них получил 6 голосов, а второй, архиерей Филадельфийский, – 7, и получил звание епитропа [местоблюстителя].

Население на его избрание реагировало положительно. Уже вечером того же дня (в понедельник) «все арабское православное население Иерусалима отправилось к губернатору для изъявления благодарности султану за отставку Прокопия». Увидев такое количество народа, турки, со слов Т. П. Юзефовича, «вначале перепугались, думая, что это – восстание».

На другой день к губернатору «с теми же заявлениями пожаловали жители Вифлеема и ближайших деревень» (132).

«Отставка Прокопия, – телеграфировал Т. П. Юзефович (03.03.1875), – утверждена Портой. Православные просят повергнуть к стопам Государя Императора их беспредельную благодарность за защиту и покровительство» (133).

«Архиереи Севастийский, Фаворский и Иорданский во главе с Нектарием Тивериадским, – делится своим мнением о них в донесении послу в Константинополе Т. П. Юзефович (17.03.1875), – хотя и представляют партию приверженцев Патриарха Кирилла, но всем известно, что преданность этих архиереев Кириллу основана только на двух соображениях. Во-первых, потому что никому из них патриархом при настоящих обстоятельствах быть не удастся; и, во-вторых, что другое лицо, избранное на Патриарший Престол, непременно постарается от них избавиться. Они это понимают, и поэтому стараются держаться Кирилла.

Выбор в местоблюстители Филадельфийского Иоасафа … может считаться лучшим исходом. Иоасаф … содействовал продаже нам Синайской Библии, за что и имеет орден Св. Анны 2-ой степени.

Четырем архиереям я советовал вызвать из Акры и Назарета Агапия и Нифона для усиления их партии.

В прошлую пятницу Али-бей получил шифрованную телеграмму от Порты с изложением главных пунктов регламента о выборах патриарха. От каждой епархии для выбора патриарха полагается епископ и священник; от Иерусалима – два священника. Так как епархий девять, то всего от арабского населения будет 11 человек» (134).

«Архиереи Назаретский и Птолемаидский, – сообщал (31.03.1875) Т. П. Юзефович, – прибыли сюда дней 10 тому назад. Преосвященный Агапий, подобно Севастийскому Никифору, поддался совершенно влиянию интриг архимандрита Анфима Яффского. Оба эти архиерея слепо поддерживают его» (135).

«Дело, начатое Юзефовичем [Кожевников находился в Санкт-Петербурге], – писал (31.03.1875) Петру Николаевичу Стремоухову, директору Азиатского департамента МИД, наш посол в Константинополе, – должно быть им же и окончено. … Лишь после избрания нового патриарха окончательно выяснятся и определятся наши отношение к Монастырю [Греческой Патриархии в Иерусалиме] и тот образ действий, которого г-н Кожевников должен будет придерживаться.

Мы стремимся к умиротворению Православной общины в Палестине и к установлению твердых и благоприятных сношений между нами и “Матерью Церквей” – Святейшим Апостольским Иерусалимским Престолом.

Личные столкновения Кожевникова с некоторыми иностранными консулами, с начальником нашей Духовной Миссии, со многими из членов местного Православного духовенства и с влиятельнейшими из лиц греческой партии, а в особенности прежняя долголетняя вражда его с палестинским губернатором Али-беем, начавшаяся в Тырнове и возбудившаяся несколько времени тому назад в Иерусалиме, могли бы лишь разжечь страсти при возвращении его во время кризиса к месту своего служения и расстроить на долгое время исполнение программы, ныне преследуемой с успехом г-ном Юзефовичем.

Таковы причины, которые заставили меня опасаться преждевременного возвращения г-на Кожевникова.

Ныне падение Прокопия и радикальное изменение отношений наших с местными турецкими властями, обвинившими открыто нашего консула в возмущении народонаселения и в уничтожении возможности всякого умиротворения, а равно и совершившееся сближение между арабами и греками и восстановление нормальных отношений наших с последними, делают менее рискованным возвращение Кожевникова» (136).

«Тотчас после удаления Патриарха Прокопия, – докладывал Т. П. Юзефович (16.04.1875), – Иерусалимский Синод направил все свои усилия к тому, чтобы достигнуть полного примирения с арабским населением. После долгих переговоров решено было, что Синод назначит от Патриархии двух или трех лиц, которые передадут арабским священникам храмы Св. Якова и Марии Египетской, и оттуда же отправятся с этими священниками-арабами на заседание Синода, где будут вручены сим последним ключи от двух упомянутых храмов».

К сожалению, замечает Т. П. Юзефович, «когда соглашение, казалось, было уже вполне достигнуто, возникло новое недоразумение касательно того, как следует поступить со священниками, отлученными от церкви. … Синод решил потребовать от отлученных священников письменное заявление в том, что они согрешили. Те на это не согласились» (137).

«Перед собранием Синода для составления списка кандидатов в патриархи, – информировал нашего посла в Константинополе Т. П. Юзефович (28.04.1875), – Али-бей явился в Патриархию и сообщил, что Порта требует точного исполнения регламента». Подчеркнул, что «в список не должны быть помещены лица происхождения иностранного, а только родившиеся в Османской империи от родителей турецких подданных, и возрастом не моложе 40 лет, и прочее».

Извещал, что Великий визирь уведомил его по телеграфу, что «бывший Патриарх Кирилл подал в отставку и сам не желает быть избранным, и что письмо его должно быть уже получено Синодом».

1 апреля, сообщал Т. П. Юзефович, Синод собрался для составления списка кандидатов в патриархи. В состав Патриаршего Синода входили:

«– местоблюститель – архиепископ Филадельфийский;

– члены:

1) Митрополиты Птолемаидский (Акрский) Агапий и Назаретский Нифон;

2) Архиепископы Лиддский Неофит, Севастийский Никифор, Фаворский Григорий, Иорданский Феоклит, Тивериадский Нектарий;

3) Архимандриты: игумен братии Святого Гроба Серафим, драгоман Никодим, казначей Анфим, секретарь Герасим, директор духовной семинарии Св. Креста Епифаний, бывший яффский игумен Анфим (прозываемый малым), и еще 2 архимандрита Софроний и Дионисий;

4) Архидиакон Фотий и камерас (ключарь) Поликарп, простой монах, не имеющий сана «(138).

Из донесения Т. П. Юзефовича от 12.05.1875 г. следует, что «из 18 духовных лиц, составлявших Патриарший Синод, только четверо просили не включать их в список; остальные все заботились о том, чтобы имена их попали в список. … В нем оказалось 15 имен. … В возникшей борьбе кандидатов выяснилось, что архиереи желают выбрать Севастийского Никофора, и что губернатор имеет предписание Порты действовать против Агапия Акрского и Нифона Назаретского.

7 апреля Синод назначил днем общего заседания для выбора трех кандидатов. Всех участвовавших оказалось 50 человек. Результат голосования был таковым: за митрополита Назаретского Нифона высказалось 27 чел; за архимандрита Иерофея, заведующего метохом [подворьем] Св. Гроба в Смирне, – 19 чел.; и за архиерея Севастийского Никифора – 3.

Через час члены Синода отправились в храм Воскресения (присутствовало только 16 человек), и при подаче голосов 9 членов Синода отдали свои голоса в пользу Иерофея, а 7 – в пользу Нифона. Народ заволновался … и подал прошение губернатору, в котором указал, что желает Нифона. Все остаются в ожидании решения Порты» (139).

«Патриарх Иерофей, – телеграфировал наш посол в Константинополе (04.06.1875) возвратившемуся в Иерусалим В. Ф. Кожевникову, – утвержден Портой» (140).

Прибыл Патриарх Иерофей в Яффу 21 июня. Перед своим отъездом в Иерусалим с письмом визиря, как докладывал Кожевников, Патриарх Иерофей «обязался дать удовлетворение Кириллу снятием схизмы и предоставлением ему Халкинского подворья» (141).

По завершении Т. П. Юзефовичем возложенных на него обязанностей по управлению консульством (6 апреля 1874 г. – 25 мая 1875 г.) к исполнению обязанностей консула в Иерусалиме вновь приступил В. Ф. Кожевников

В инструкции от 27.03.1875 г., данной российским послом в Константинополе Василию Федоровичу Кожевникову перед его возвращением из Санкт-Петербурга в Иерусалим, то есть еще до избрания нового Патриарха, говорилось:

«Падение Прокопия и примирение арабского населения с Монастырем [Иерусалимской Патриархией] существенно меняют положение дел в Палестине и дают новый характер отношениям нашим с Иерусалимской Патриархией.

Личная вражда, которую к Вам питали некоторые из иностранных консулов, а равно и советников и руководителей Монастыря явились причиной тому, почему временное отсутствие Ваше из Иерусалима во время кризиса было необходимо.

…Ваше прибытие в Иерусалим должно быть рассчитано таким образом, чтобы оно никак не произошло раньше водворения нового Патриарха и полного восстановления дружественных сношений между консульством и Монастырем.

Что касается образа действия Вашего в Иерусалиме по возвращении в Палестину, то Вам надлежит иметь в виду и принять к руководству нижеследующее:

«1. Новый Патриарх будет избран на основании регламента, только что утвержденного Портой и которого мы долго добивались. … В свое время Вы будете снабжены подробнейшими указаниями касательно сношений Ваших с новыми начальниками Иерусалимской церкви.

Вы – представитель Православного государства в Святой Земле и поэтому все Ваши действия должны клониться к ограждению интересов не только Русских, но и вообще Православных. Вы, следовательно, должны оказывать защиту и покровительство местному греческому духовенству в делах, касающихся Святых мест, равно как и арабскому населению пред турками и пред иностранцами, не вмешиваясь, конечно, в мелкие препирательства, а также в то, что навлекло бы на нас нарекания во вмешательстве во внутренние административные дела Турции.

2. Нынешний Иерусалимский губернатор Али-бей, с которым Вы имели неприятности и столкновения еще в Тырнове, а потом и в Иерусалиме, поставил себя теперь в наилучшие отношения с Императорским Консульством и старается всячески угодить нам.

Вам следует забыть прежние неудовольствия, поддерживать эти отношения и, таким образом, не возбуждая зависти других консулов и нареканий Порты, иметь через пашу благотворное влияние на ход местных дел, имеющих для нас значение.

3. Вы должны стараться избегать препирательств и столкновений с другими консулами в Иерусалиме, не подавая повода к затруднениям, подобным тем, которые были у Вас с некоторыми из них, например, с бароном фон Альтеном.

В особенности же Вам надлежит поставить себя на дружескую ногу с консулами Австро-Венгрии и Германии. …Вам следует стремиться к тому, насколько это дозволяет охранение вверенных Вам отечественных интересов, к совместности действий и заявлений с означенными двумя коллегами Вашими.

4. Русский консул в Иерусалиме … должен идти рука в руку с начальником Духовной Миссии нашей. В высшей степени желательно, чтобы у Гроба Господня, перед иноверцами и иностранцами, мы не представляли бы примера прискорбных внутренних раздоров, пагубно отзывающихся на положении русского представительства в Палестине и на уважении, которым наши дипломаты, равно как и наше духовенство должны пользоваться на Востоке.

По своей опытности и глубокому знанию местных нравов, языка и обычаев, по обширным сведениям своим в церковных делах архимандрит Антонин может быть весьма полезен [консульскому] представителю нашему в Иерусалиме. В то время, когда он был настоятелем посольской церкви в Константинополе, я имел случай оценить его замечательные способности и миролюбивый характер.

Вообще, предлагаю Вам, милостивый государь, избегать, по возможности, впредь всех личных столкновений, которые так пагубно влияют на ход дел на Востоке, а в особенности в Иерусалиме» (142).

По возвращении В. Ф. Кожевникова в Иерусалим главное место в своих донесениях он уделял теме отношений православных арабов Палестины с новым Иерусалимским Патриархом, и особенно вопросу о требованиях православных арабов Палестины, изложенных ими в семи пунктах записки, представленной в августе 1875 г. на рассмотрение Патриарху Иерофею.

«Вышеуказанные требования, – докладывал (23.08.1875) В. Ф. Кожевников, – совершенно одинаковы с теми, которые были еще два года тому назад представлены здешней Православной общиной на обсуждение султанского правительства. В третьем пункте только последовало некоторое изменение. В первоначальной редакции этого пункта арабы домогались права распоряжаться, наравне с греками, всеми делами и доходами Патриархии. Утверждали, что деньги, получаемые греками на Гроб Господень, есть суть милостыня, собираемая именем народа, и что вследствие сего народ имеет полное право вмешиваться в дела Патриархии, равно как и устанавливать контроль над суммами, поступающими в ведение здешнего Монастыря». В новой же редакции этого пункта, отмечал В. Ф. Кожевников, «арабы ограничились лишь ходатайством участвовать в делах, касающихся их общины».

Арабская православная община, писал В. Ф. Кожевников, не один раз уже обращалась к Блаженнейшему Иерофею с просьбой рассмотреть так называемую народную претензию. И, наконец, он решился «назначить для сего следственную комиссию, составленную из арабов и греков» (приводит список членов комиссии).

Комиссия в течение 20 дней занималась рассмотрением списка требований православных арабов, и признала, включая членов комиссии из числа греков, что важно, «правильность или законность требований, изложенных в пяти из семи пунктов», но при условии, что таковое признание непременно должно последовать и со стороны Патриарха.

Что касается двух остальных пунктов, 6-го и 7-го, сообщал В. Ф. Кожевников, то комиссия сочла изложенные в них требования «неудобоисполнимыми».

По окончании заседаний комиссии ее члены представили на утверждение Патриарха первые пять пунктов, «сделав должное объяснение о невозможности принятия требований, выраженных в пунктах шестом и седьмом».

Патриарх, как доносил В. Ф. Кожевников, заявил, что «он готов иметь в виду требования, высказанные в первых пяти пунктах, и, как Патриарх и глава Иерусалимской Церкви, будет, конечно, заботиться о благосостоянии вверенного его попечению православного народа. Но что до требуемого арабами от него документа за его подписью, дать он его не может, так как это противоречит смыслу иерархической власти и несогласно с достоинством Патриаршего Престола».

Представителей Православной арабской общины, указывал В. Ф. Кожевников, такой ответ не удовлетворил и они явились к нему, чтобы информировать его об этом.

На следующий день, как писал В. Ф. Кожевников, его посетил священник Константин и сказал, что «народ находится в большом волнении», и вручил ему при этом «прошение за подписью народных представителей». Уведомил, что одну телеграмму по данному вопросу представители Православной общины отправили Али-бею, находившемуся тогда «по делам бедуинов в Газе», а другую – Верховному визирю, «прося покровительства и защиты» (143).

«Предъявив Патриарху семь требований, – говорится в донесении статского советника Кожевникова от 10.09.1875 г., – Православная арабская община потребовала от него не словесного, а письменно обещания их исполнения». Не получив такового, «стороны снова разошлись, оставаясь каждая при своем убеждении».

Во время первой встречи и беседы со мной, информировал нашего посла в Константинополе консул в Иерусалиме, Патриарх Иерофей известил его, что из семи пунктов с требованиями, предъявленными православным населением, «Монастырь [Патриархия] может принять к сведению лишь первые пять». Просил «убедить общину отказаться от требования насчет письменного обязательства об исполнении требований», так как «Духовный отец не может заключать условий со своими чадами».

В качестве компромиссного варианта для выхода из сложившейся ситуации, отмечал Кожевников, он предложил Патриарху «издать от себя окружное послание к народу, в котором были бы поименованы те пять пунктов, которые одобрила смешанная комиссия». Пытался убедить «Его Блаженство в том, что подобная мера, ни в чем не роняющая Патриаршего сана, остается, – по его мнению, – единственным выходом из неловкого положения».

Патриарх, сообщал В. Ф. Кожевников, «обещал подумать». Между тем прошла целая неделя, но «Патриархией ровно ничего не было предпринято». При втором нашем свидании, писал Кожевников, Патриарх лишь вскользь упомянул об этом деле. «По-видимому, разговор сей уже мало интересовал Его Блаженство». Цель второго посещения консульства Патриархом, как выяснилось в ходе беседы, состояла в том, чтобы обсудить вопрос о «возвращении доходов с Бессарабских имений, принадлежащих Гробу Господню». Обрисовав «бедственное положение Монастыря, – докладывал В. Ф. Кожевников, – нуждающегося, со слов Патриарха, в средствах и вынужденного даже закрыть Крестное училище и другие заведения, Блаженнейший Иерофей пожелал узнать мое мнение о том, может ли он обратиться к Императорскому Правительству с просьбой о возвращении Иерусалимскому Престолу доходов с Бессарабских имений? Спрашивал, не возьмусь ли я ходатайствовать о том перед Вашим Превосходительством? [послом в Константинополе]» (144).

Разговор на эту тему вел с В. Ф. Кожевниковым, как можно понять из его донесения, и «архимандрит Герасим, секретарь Синода и доверенное лицо Патриарха Иерофея». И стало ясно, отмечал консул, что «Патриарх хотел дать нам знать, что, если мы требуем безусловного примирения Монастыря с Кириллом и снятия с него схизмы, то и Патриархия считает себя вправе, взамен ожидаемых от нее действий, заявить свой голос по делу о возвращении доходов с Бессарабских имений, принадлежащих Гробу Господню».

В. Ф. Кожевников, с его слов, «дал понять Патриарху, что всякая речь по поводу доходов с Бессарабских имений несвоевременна и едва ли может иметь место до тех пор, пока Монастырь не примерится с Кириллом [отстраненным от престола Патриархом Иерусалимским] и не исполнит наших справедливых требований».

Патриарх, не ожидавший такого ответа, заявил, что «ему больше ничего не остается делать, как испросить благословение у Вселенского Престола, и, взяв посох в руки, отправиться по миру для сбора милостыни на Гроб Господень».

Патриарх, делится своим мнением о нем В. Ф. Кожевников, «находится под влиянием лиц, его избравших, и обнаруживает во всех делах своих и начинаниях большую неопытность» (145).

Представляется обоснованным познакомить читателя и с самими требованиями, сформулированными православными арабами в Смешанной комиссии, созванной Патриархом для их рассмотрения, и с реакцией на них Патриархии (с личным его мнением насчет этих требований Патриарх Иерофей ознакомил турецкого губернатора Али-бея письмом от 03.11.1875 г.) (146).

Пункт I. «Касательно прав участия народа в избрании Патриарха (комиссия признает за православными арабами это право в том размере, в каком оно представлено им в регламенте)».

Пункт II. «Арабы требуют права вступать в монашество и достигать степеней (иеромонаха, архимандрита и епископа), и по достижении кем-либо из них степени епископа – правом становиться членом Синода».

Пункт III. Православные арабы «требуют учреждения постоянной смешанной комиссии, председателем которой был бы сам Патриарх, а предметом ее занятий – заведование училищами во всем Патриархате, попечение о бедных и, в том числе, распоряжение наймом домов в Иерусалиме для православных арабов, распределение между ними квартир в этих домах и заведование домом для сирот».

Сюда же входит требование, чтобы «в Крестном училище всегда не менее половины учащихся составляли арабы. Управление училищем будет исключительно принадлежать Патриарху» и руководимой им специальной Центральной комиссии. Под ведомством такой Центральной комиссии должны состоять епархиальные комиссии (по одной в каждой епархии), которые в своих округах имели бы надзор за находящимися там училищами и расходами по содержанию церквей. Во всех своих действиях они подотчетны Центральной комиссии, находящейся в Иерусалиме».

(По II и III пунктам, говорилось в решении комиссии, она «не находит препятствий к тому, чтобы дать народу требуемые в сих пунктах права, но окончательное решение по ним предоставляет Патриарху»).

Пункт IV. «Арабы требуют, чтобы пребывание каждого епископа проходило в назначенной ему епархии, а не в Иерусалиме».

Пункт V. «Чтобы прибывающие в Иерусалим из разных мест Сирии, Египта и др. поклонники-арабы пользовались (касательно приема и помещения) всеми теми правами и удобствами, какие Патриархия до сего времени предоставляла только поклонникам-грекам».

(Решение комиссии по пунктам IV и V, указывалось в постановлении комиссии, такое же, как по пунктам II и III).

Пункт VI. «Арабы требуют, чтобы всякий раз, когда в какую-либо епархию потребуется назначение нового епископа, он избирался Патриархом не иначе как из трех кандидатов (монахов или архимандритов Греческой Патриархии), которых назовет ему местное население той епархии».

Пункт VII. «Чтобы при всех воскресных служениях в церкви Воскресения или у Святого Гроба (когда литургия совершается не самим Патриархом) вместе со священнодействующим из греков служил и арабский священник». И все это для того, чтобы «присутствующие при богослужении арабы могли понимать читаемое Евангелие и прочие молитвы. Если же Патриархия найдет такое служение неудобным, то чтобы литургия совершалась поочередно: в одно воскресенье – греками по-гречески, в следующее же за ним – арабским священником и по-арабски»

(«Решение комиссии – такое же, как по пунктам II, III, IV, V») (147).

Извещая губернатора Иерусалима (03.11.1875) о требованиях православных арабов, Патриарх Иерофей писал:

«Во-первых, что касается выбора Патриарха, то, согласно депеше Порты, местное православное население имеет право участвовать в выборах Патриарха, в первом и во втором заседаниях.

Во-вторых, что касается избрания епископов, то, сообразно с церковными канонами, выбор должен производиться согласно упомянутого назам-намэ [регламента].

В-третьих, никогда не было и не будет, чтобы кому-нибудь из местных мы отказали в желании на поступление в монашество, но только если желающие сделать это готовы и будут повиноваться назам-намэ и издревле установленным церковным правилам; и всякий из них по достоинству может занять разные духовные ступени; заслуженные из них могут доходить даже до членов Св. Синода.

В-четвертых, общее собрание под нашим председательством должно состоять из монашества, жителей-священников и светских местных жителей.

Община должна улучшать положение епархиальных школ, обеспечивать их потребности, равно как и совещаться относительно потребностей бедных жителей, и, по возможности, доставлять им оные.

Только Богословское училище и всякое другое добро дательное учреждение должно оставаться, как и было прежде, то есть надзор над ними и управление ими неограниченно принадлежит одному мне.

В Богословское училище, основанное для воспитания и образования детей греческой нации, будет также приниматься достаточное число воспитанников из арабского населения, относящегося к Иерусалимской Патриархии.

В-пятых, каждый епархиальный епископ в необходимых случаях обязан навещать свою паству и оставаться в своей епархии, чтобы успокаивать, помогать и содействовать своему стаду.

Во всех епархиальных церквях, кроме тех, которые служат для общего поклонения, каждый духовный правитель, по совещанию со знатнейшими жителями его местности (епархии) должен избирать поверенных (помощников) для своей церкви из местных арабских жителей. Что же касается церкви, находящейся в Яффском монастыре, и церкви Лиддской, то эти две церкви, имея свой особенный доход от поклонников, останутся под надзором тамошнего духовного главы; остальные доходы будут под распоряжением (ведомством) поверенных.

Что касается дел об устройстве порядка в школах, то в каждой епархии должна составляться особая комиссия из местного арабского населения под управлением духовного греческого главы, назначенного из Иерусалима.

В-шестых, приезжающие из Сирии и Палестины для поклонения Святым местам в Иерусалиме, будут приниматься в монастырских подворьях, как и другие поклонники, и должны подчиняться издревле установленным там приемным правилам» (148).

Примирение православного арабского населения с Патриархией, телеграфировал (01.12.1875) В. Ф. Кожевников, «состоялось вчера в присутствии губернатора, и скреплено актами за подписью обеих сторон. Греки признали за арабами права, выраженные в пяти пунктах, предъявленных ими семи требований. … Монастырь [Иерусалимская Патриархия] и представители народа шлют телеграммы Великому визирю со словами благодарности Али-бею за оказанное им содействие» (149).

Из архивных документов по данному вопросу вырисовывается следующая картина того, как проходило примирение. «По предписанию Великого визиря губернатор Иерусалима обратился к Блаженному Иерофею с предложением дать письменное объяснение существующих недоразумений».

В. Ф. Кожевников в это время делал все, что в его силах, чтобы «склонить к примирению тех арабов, кто не желал вести переговоры с греками, как из-за опасения оскорблений с их стороны, так и из убеждения, что Монастырь не согласится на все их требования».

По инициативе губернатора Али-бея и Патриарха Иерофея «обе партии согласились возобновить переговоры в российском консульстве и вести их при участии греческих архимандритов Анфима и Герасима и под наблюдением статского советника Кожевникова».

Дабы обеспечить «успешный ход дела», говорится в документах, В. Ф. Кожевников «позаботился о приглашении в Иерусалим депутатов от других православных арабских общин Палестины для совместного обсуждения требований православного населения Палестины». И при взаимных уступках стороны пришли к «примирительному решению».

Вслед за этим представителей сторон (арабов и греков) пригласили к губернатору провинции (мутасаррифу), в присутствии которого «и был скреплен акт примирения Православной арабской общины с греческим духовенством (Иерусалимской Патриархией)».

И, наконец, 7 декабря 1875 г., «после торжественной литургии, которую отслужил Патриарх в церкви Св. Иакова, принадлежащей православной арабской общине, при стечении народа, были оглашены пункты примирения в форме патриаршего послания к православной пастве Палестины» (150).

Акт о примирении, подписанный сторонами и предъявленный уполномоченными Православной арабской общины мутасаррифу Али-бею гласил:

«Мы, нижеподписавшиеся и приложившие печати наши внизу сего, представители православных христиан в Иерусалиме, уполномоченные уладить несогласия между православной паствой и духовенством, заявляем, что через посредство г-на губернатора и его стараниями сделать это удалось.

Его Блаженство Патриарх Иерофей в письме своем, адресованном на имя г-на губернатора … за № 107, указал, что он принимает на себя обязательство исполнить все необходимое для благосостояния духовных детей его, Христиан Православного Исповедания в Иерусалиме и во всей Палестине, а именно:

– выборы Патриарха будут проходить «согласно воле правительства, выраженной в регламенте, данном Патриархии», и содержанию телеграммы, полученной из Порты, которой местному православному населению «даруется право участия в составлении списка кандидатов в Патриархи»;

– выборы в митрополиты и епископы будут проводиться «согласно церковным постановлениям и канонам»;

– «Его Блаженство согласен не препятствовать ни вступлению в монашеское звание тем из местных уроженцев, которые только пожелают, и в пределах всей Иерусалимской епархии, ни достижению ими степеней священства, наравне с прочими монахам, ни степеней членов Синода»;

– будет «утверждена Смешанная комиссия в Иерусалиме под председательством Его Блаженства, составленная наполовину из монахов Патриархии и из местных священников и наполовину же из светских лиц местного населения. Предметом действий комиссии станет улучшение состояния училищ в епархии, попечение о бедных Православной общины в Иерусалиме, забота о распределении ею помещений для них и об удовлетворении их нужд»;

– «Его Блаженство согласен на то, чтоб епископы и митрополиты проживали в своих епархиях, и чтобы для церквей, находящихся в епархиях, назначены были светские лица, выбранные из местных жителей, для заведывания доходами и расходами церквей, исключая только пожертвования от поклонников в пользу церквей в Лидде и Яффе.

Его Блаженство согласен также на учреждение в каждой епархии особой смешанной комиссии для заведования училищами, для улучшения состояния оных и для попечения о бедных»;

– Его Блаженство подтверждает, что «не будет делаемо различий и предпочтений при приеме поклонников, какие будут прибывать из Сирии и Палестины, и из уроженцев края. Все они будут приниматься точно так же, как принимаются в монастырях и прочие поклонники».

Мы подтверждаем, говорилось в конце Акта о примирении, что, прочитав все, что в нем написано, «мы принимаем все вышесказанное и изъявляем нашу признательность и благодарность Его Превосходительству губернатору и Его Блаженству Патриарху нашему за его неложное обещание привести все сказанное в исполнение для улучшения состояния детей его, христиан.

Из рук губернатора получили мы … копию с письма о сем, написанного к нему Его Блаженством Патриархом».

В конце документа стоят 10 подписей лиц, которые подписали его в Вифлееме (151).

В одном из донесений В. Ф. Кожевников высоко отзывался о своем сотруднике, секретаре консульства П. Д. Ливитове. «По всей видимости, – писал он (25.03.1876) вице-директору Азиатского департамента МИД Александру Александровичу Мельникову, – я получу в скором времени приказание отправиться к месту своего нового служения. Прожив здесь девять лет, я имел возможность близко ознакомиться с характером нашей консульской деятельности в Иерусалиме, равно как и с новыми служащими по управлению паломническими приютами.

Позвольте в интересах службы обратить внимание Ваше на секретаря нашего консульства П. Д. Левитова, продолжительное служение коего здесь (чуть ли не 18 лет) хорошо известно Департаменту и Палестинской комиссии. Выражаясь словами Б. П. Мансурова, Левитов – истинный клад для нашего дела в Иеру салиме. Такого мнения о нем был и первый консул наш в Иерусалиме г-н Доргобужинов, и все другие мои предшественники.

От себя могу прибавить, что секретарь наш, действительно, человек незаменимый во всех отношениях. Аккуратность, добросовестность, неутомимость в работе, тонкое понимание дела и умение за него взяться и исполнить в наилучшем виде – вот характерные качества г-на Левитова. Занимая две должности, секретаря консульства и главного смотрителя наших приютов, Левитову приходится часто быть в одно и то же время переписчиком, редактором, бухгалтером и распределителем. И исполняет он все эти обязанности с беспримерным участием.

….Левитов – человек дела, а не слова. Весьма дельный ориенталист. Ему удалось составить Географический словарь Древней Палестины, который может служить пособием к … переводимому им с французского языка на арабский язык труду Иосифа Флавия.

Левитов оказал еще одну услугу канцелярии нашего консульства, воспитав и подготовив нам хорошего переписчика, араба Н. Фараджа, владеющего уже изрядно русским и французским языками. По моему ходатайству он удостоился получить золотую медаль для ношения на шее. Человек этот – истинная находка для нас» (152).