Никто в лагере не был так активен, как Джим Гёрни, и никто не был так ленив, как Эллис. Между этими двумя существовала сильная антипатия. Эллис никогда не вставал по утрам, пока его не заставляли, а Джим всегда был на ногах до рассвета; и сегодня утром, как обычно, его голос разбудил всех.

«Вставай, болван! Поднимайся сейчас же, ты годен только для еды и сна. Хватит бурчать, и вылезай из этой бизоньей шкуры, а то я сам тебя вытащу».

Слова Джима были пересыпаны многочисленными крепкими выражениями, что придавало им дополнительный эффект. Эллис что-то протянул носовым тоном из складок своей бизоньей шкуры; затем медленно высвободился, сел, протянул свои длинные руки, отвратительно зевнул и, наконец, выпрямившись во весь свой высокий рост, застыл, оглядывая горизонт. Костёр Делорие вскоре разгорелся, а лошади и мулы, отвязанные от кольев, паслись на соседнем лугу. Когда мы сели завтракать, прерия еще была в тусклом свете утра; а когда взошло солнце, мы уже были в седлах и снова в пути.

«Белый бизон!» – воскликнул Монро.

«Я добуду этого парня, – сказал Шоу, – даже если придётся загнать до смерти свою лошадь».

Он бросил чехол от своего ружья Делорие и поскакал в прерию.

«Стойте, мистер Шоу, стойте! – крикнул Генри Шатийон. – Вы погубите свою лошадь зря; это просто белый вол».

Но Шоу уже был вне пределов слышимости. Вол, без сомнения, отбившийся от какого-то казенного обоза, стоял у подножия невысоких холмов, ограничивавших равнину вдали. Неподалеку от него паслось стадо настоящих бизонов-быков; и, испуганные приближением Шоу, они все бросились бежать, карабкаясь по склонам холмов, чтобы достичь высокой прерии наверху. Один из них в своей спешке и ужасе угодил в роковую катастрофу. У подножия холмов тянулась узкая полоса глубокой болотистой почвы, в которую бык погрузился и безнадежно увяз. Мы все подъехали к месту. Огромная туша наполовину ушла в грязь, доходившую ему почти до подбородка, а его косматая грива растянулась по поверхности. Когда мы приблизились, бык начал бороться с судорожной силой; он извивался из стороны в сторону, и в порыве страха и отчаяния на мгновение приподнимался из трясины, а упрямая грязь при этом издавала хлюпающий звук, когда он пытался вытащить ноги из ее цепких глубин. Мы подстегивали его усилия, вставая сзади и дёргая за хвост; ничего не помогало. Надежды на спасение для него явно не было. После каждого усилия его вздымающиеся бока глубже погружались в топь, и грязь почти заливала ноздри; наконец, он замер и, оглянувшись на нас яростным взглядом, казалось, покорился своей судьбе. Эллис медленно слез с лошади и, не торопясь, прицелившись из своего хваленого карабина, выстрелил старому быку в сердце; затем он лениво забрался обратно в седло, без сомнения, гордясь тем, что на самом деле убил бизона. В тот день непобедимый карабин пролил кровь в первый и последний раз за все путешествие.

Утро было ярким и веселым, а воздух таким чистым, что на самом дальнем горизонте очертания бледно-голубой прерии резко вырисовывались на фоне неба. Шоу был в настроении поохотиться; он ехал впереди всех, и вскоре мы увидели вереницу быков, мчащихся во весь опор по огромному зеленому склону прерии на некотором расстоянии впереди. Шоу несся следом за ними, облаченный в свою красную рубаху, которая издали выглядела очень эффектно; он быстро настигал беглецов, и когда передний бык исчезал за вершиной склона, мы увидели, как он атакует заднего; из дула его ружья вырвалась струйка дыма и уплыла по ветру, как маленькое белое облачко; бык развернулся к нему, и в этот момент поднимающаяся земля скрыла их обоих из виду.

Мы двигались вперед примерно до полудня, когда остановились у берега Арканзаса. В этот момент показался Шоу, медленно спускавшийся по склону отдаленного холма; его лошадь была уставшей и измученной, и когда он бросил седло на землю, я заметил, что сзади болтались хвосты двух быков. Едва лошадей отпустили пастись, как Генри, попросив Монро пойти с ним, взял свое ружье и тихо удалился. Шоу, Тет Руж и я уселись у повозки, чтобы обсудить обед, который Делорие поставил перед нами; мы едва успели закончить, как увидели Монро, идущего к нам вдоль берега реки. Генри, сказал он, убил четырех жирных коров и послал его назад за лошадьми, чтобы привезти мясо. Шоу взял лошадь для себя и другую для Генри, и они с Монро уехали вместе. Вскоре все трое вернулись, их лошади были нагружены лучшими частями мяса; мы оставили двух коров себе, а двух других отдали Монро и его спутникам. Делорие уселся на траве перед грудой мяса и некоторое время усердно трудился, чтобы нарезать его тонкими широкими пластами для сушки. Это дело нелегкое, но Делорие обладал всем умением индейской скво. Задолго до ночи вокруг лагеря были натянуты веревки из сыромятной кожи, и мясо развесили на них, чтобы оно сушилось на солнце и чистом воздухе прерии. Наши калифорнийские товарищи были менее успешны в этой работе; но они справились по-своему, и их сторона лагеря вскоре была украшена так же, как и наша.

Мы намеревались оставаться на этом месте достаточно долго, чтобы заготовить провизию для нашего путешествия к границе, которое, как мы предполагали, могло занять около месяца. Если бы расстояние было вдвое больше, а отряд в десять раз крупнее, безошибочная винтовка Генри Шатийона обеспечила бы мясом всех в течение двух дней; однако нам пришлось оставаться, пока оно не высохнет достаточно для перевозки; поэтому мы поставили палатку и сделали другие приготовления для постоянного лагеря. Калифорнийцы, у которых не было такого укрытия, удовлетворились тем, что разложили свои вьюки на траве вокруг костра. Тем временем нам не оставалось ничего другого, как развлекаться. Наша палатка была в нескольких шагах от реки, если широкие песчаные отмели, по поверхности которых кое-где струился скудный поток воды, заслуживают того, чтобы именоваться рекой. Огромные плоские равнины по обе стороны были почти на одном уровне с песчаным дном, а вдали их ограничивали низкие однообразные холмы, параллельные течению Арканзаса. Все было единым пространством травы; не было видно ни дерева, кроме нескольких деревьев и низкорослых кустов на двух островах, поднимавшихся среди влажных песков реки. Однако этот безграничный пейзаж, далекий от того, чтобы быть скучным и однообразным, часто был диким и оживленным; ибо дважды в день, на восходе и в полдень, бизоны выходили из холмов, медленно продвигаясь своим степенным шествием, чтобы напиться у реки. И все наши развлечения происходили за их счет. За исключением слона, я не видел животного, которое могло бы превзойти бизона-быка размерами и силой, и мир можно обыскать напрасно, чтобы найти что-либо более уродливое и свирепое на вид. При первом же взгляде на него всякое чувство сострадания исчезает; никто, не испытавший этого, не может понять, с каким острым удовольствием наносишь ему смертельную рану, с каким глубоким душевным удовлетворением наблюдаешь, как он падает. Коровы гораздо меньше и имеют более кроткий вид, что соответствует их полу. Пока мы были в этом лагере, мы воздерживались от нападений на них, предоставляя Генри Шатийону, который лучше мог судить об их упитанности и качестве, задачу убивать тех, что нам нужны для употребления; но против быков мы вели беспощадную войну. Тысячи их можно было бы перебить без какого-либо ущерба для вида, ибо их численность намного превышает численность коров; только шкуры последних используются в торговых целях и для изготовления типи индейцев; и поэтому истребление среди них совершенно непропорционально.

Наши лошади устали, и теперь мы обычно охотились пешком. Широкие, плоские песчаные отмели Арканзаса, как помнит читатель, лежали рядом с нашим лагерем. Пока мы лежали на траве после обеда, курили, беседовали или смеялись над Тет Ружем, кто-нибудь из нас поднимал глаза и замечал далеко в прерии за рекой какие-то черные предметы, медленно приближающиеся. Он делал последнюю затяжку из трубки, затем лениво поднимался, брал свою винтовку, прислоненную к повозке, перекидывал через плечо ремень от сумки и пороховницы и, держа мокасины в руке, тихо переходил через песок на противоположную сторону реки. Это было очень легко; ибо хотя пески были около четверти мили шириной, вода нигде не была глубже двух футов. Дальний берег был высотой около четырех или пяти футов и довольно отвесный, подмытый водой весной. Вдоль его края росла высокая трава. Раздвинув ее рукой и осторожно выглянув сквозь нее, охотник может различить огромную косматую спину бизона, медленно покачивающуюся из стороны в сторону, пока тот своей неуклюжей переваливающейся походкой приближается к воде. У бизонов есть постоянные тропы, по которым они спускаются на водопой. С первого взгляда определив, по какой из этих троп движется намеченная жертва, охотник пригибается под берегом в пятнадцати-двадцати ярдах, возможно, от того места, где тропа выходит к реке. Здесь он тихо садится на песок. Внимательно прислушиваясь, он слышит тяжелый монотонный топот приближающегося быка. В следующий момент он замечает движение в высокой траве и бурьяне как раз там, где тропа пролегает через берег. Высовывается огромная чёрная голова, рога едва видны среди спутанной гривы. Полускользя, полуныряя, бизон спускается в речное русло. Он выходит на песок на виду у всех. Прямо перед ним струится ручеек воды, и он склоняет голову, чтобы напиться. Можно услышать, как вода булькает в его вместительном горле. Он поднимает голову, и капли стекают с его мокрой бороды. Он стоит с видом тупой отрешённости, не сознавая таящейся опасности. Охотник бесшумно взводит курок своей винтовки. Сидя на песке, он поднимает колено и опирается на него локтем, чтобы вернее прицелиться из своего тяжёлого оружия. Приклад у плеча; его глаз скользит вдоль ствола. И всё же он не торопится стрелять. Бык медленно начинает своё шествие по пескам на другую сторону. Он выставляет вперед переднюю ногу и обнажает небольшое пятно, лишенное шерсти, как раз позади плеча; на это место охотник наводит мушку своей винтовки; легко и нежно его палец нажимает на чувствительный спуск. Быстрее мысли злобный щелчок винтовки отзывается на его легкое прикосновение, и мгновенно в середине голого пятна появляется маленькая красная точка. Бизон вздрагивает; смерть настигла его, он не понимает, откуда; все же он не падает, а тяжело шагает вперед, словно ничего не случилось. Однако прежде чем он далеко продвинется по песку, вы видите, как он останавливается; он пошатывается; его колени подгибаются, и голова опускается к земле. Затем вся его огромная туша кренится набок; он переворачивается на песке и умирает с едва заметной борьбой.

Выжидать бизонов подобным образом и стрелять в них, когда они приходят на водопой, – самый легкий и ленивый способ охоты на них. К ним также можно подкрадываться, ползя по оврагам, прячась за холмами или даже по открытой прерии. Это часто бывает удивительно легко; но в другие разы требуется величайшее умение самого опытного охотника. Генри Шатийон был человеком необычайной силы и выносливости; но я видел, как он возвращался в лагерь совершенно изможденным после своих усилий, с исцарапанными и раненными конечностями и своим замшевым костюмом, усеянным колючками опунции, среди которой он ползал. Иногда он ложился плашмя на живот и полз в таком положении много ярдов подряд.

На второй день нашего пребывания в этом месте Генри отправился на дневную охоту. Шоу и я оставались в лагере, пока, заметив нескольких быков, приближающихся к воде на другой стороне реки, мы не переправились, чтобы напасть на них. Однако они были так близко, что прежде чем мы смогли укрыться за берегом, наш вид, когда мы шли по пескам, вспугнул их. Развернувшись, прежде чем попасть под выстрел, они начали отходить вправо, двигаясь параллельно реке. Я взобрался на берег и побежал за ними. Они шли быстро, и прежде чем я смог приблизиться на расстояние выстрела, они медленно развернулись и повернулись ко мне лицом. Прежде чем они развернулись достаточно, чтобы увидеть меня, я упал плашмя на землю. На мгновение они застыли, уставившись на странный объект в траве; затем, отвернувшись, снова пошли прежним путем; а я, немедленно поднявшись, снова бросился в погоню. Они снова развернулись, и я снова упал ничком. Повторив это три или четыре раза, я, наконец, оказался в сотне ярдов от беглецов, и, видя, как они снова поворачиваются, я сел и прицелился из винтовки. Тот, что был в центре, был самым крупным из всех, что я когда-либо видел. Я выстрелил ему за плечо. Его два спутника убежали. Он попытался последовать за ними, но вскоре остановился и, наконец, лег так же спокойно, как вол, жующий жвачку. Осторожно приблизившись, я по его тусклому, похожему на студень глазу понял, что он мертв.

Когда я начал погоню, прерия была почти пуста; но вдруг на ней толпами появилось великое множество бизонов, и, подняв глаза, я увидел в пятидесяти ярдах тяжелую темную колонну, протянувшуюся вправо и влево насколько хватало глаз. Я направился к ним. Мое приближение нисколько не встревожило их. Сама колонна состояла исключительно из коров и телят, но множество старых быков расхаживало по прерии на ее флангах, и, когда я приблизился, они повернулись ко мне с таким косматым и свирепым видом, что я счел за лучшее не идти дальше. Действительно, я уже находился на расстоянии близкого ружейного выстрела от колонны, и я сел на землю, чтобы наблюдать за их движениями. Иногда все замирали на месте, их головы были повернуты в одну сторону; затем они переходили на рысь, словно по общему импульсу, их копыта и рога стучали в такт движению. Вскоре я начал слышать вдали слева резкие выстрелы винтовки, повторявшиеся снова и снова; и вскоре за ними последовали глухие и тяжелые звуки, которые я узнал как знакомый голос двустволки Шоу. Когда работала винтовка Генри, всегда было мясо, которое нужно было принести. Я вернулся через реку за лошадью и, возвратившись, достиг места, где стояли охотники. Бизоны были видны на далекой прерии. Живые отступили с этого места, но десять или двенадцать туш были разбросаны в разных направлениях. Генри, с ножом в руке, склонился над мертвой коровой, отрезая лучшее и самое жирное мясо.

Когда Шоу оставил меня, он прошел некоторое расстояние под берегом реки, чтобы найти еще одного быка. Наконец он увидел равнины, покрытые множеством бизонов, и вскоре услышал треск винтовки Генри. Поднявшись на берег, он прополз сквозь траву, которая на расстоянии ярда или двух от реки была очень высокой и густой. Он прополз недалеко, когда к своему изумлению увидел Генри, стоящего во весь рост на прерии, почти окруженного бизонами. Генри был в своей стихии. Нельсон на палубе «Виктори» едва ли чувствовал более гордое сознание своего мастерства. Совершенно не подозревая, что кто-то наблюдает за ним, он стоял во весь свой высокий, крепкий рост, одна рука покоилась на боку, а другая небрежно опиралась на дуло его винтовки. Его глаза скользили по странному скоплению вокруг него. То и дело он выбирал подходящую корову, прицеливался из винтовки и убивал ее наповал; затем, спокойно перезарядив, он возобновлял прежнюю позу. Бизоны, казалось, не больше замечали его присутствие, чем если бы он был одним из них; быки ревели и бодали друг друга или же валялись в пыли. Группа бизонов собиралась вокруг туши мертвой коровы, обнюхивая ее раны; а иногда они подходили сзади к тем, кто еще не упал, и пытались столкнуть их с места. Время от времени какой-нибудь старый бык поворачивался к Генри с видом тупого изумления, но ни один, казалось, не был склонен нападать или бежать от него. Некоторое время Шоу лежал в траве, с удивлением глядя на это необыкновенное зрелище; наконец он осторожно прополз вперед и тихим голосом заговорил с Генри, который велел ему подняться и идти. Бизоны по-прежнему не проявляли никаких признаков страха; они оставались собравшимися вокруг своих мертвых собратьев. Генри уже убил столько коров, сколько нам было нужно для использования, и Шоу, встав на колени за одной из туш, застрелил пять быков, прежде чем остальные сочли необходимым разбежаться.

Частая тупость и ослепленность бизонов кажутся тем более поразительными на контрасте с их дикостью и осторожностью в другое время. Генри знал все их особенности; он изучал их, как ученый изучает свои книги, и получал от этого занятия не меньшее удовольствие. Бизоны были для него своего рода товарищами, и, как он говорил, он никогда не чувствовал себя одиноким, когда они были рядом. Он очень гордился своим охотничьим мастерством. Генри был одним из самых скромных людей; однако в простоте и откровенности его характера было совершенно ясно, что он считал свое превосходство в этом отношении слишком очевидным и неоспоримым. Но каким бы ни было его собственное мнение о своем умении, оно было скорее ниже, чем выше того, которое другие о нем имели. Единственный раз, когда я видел тень презрения, омрачившую его лицо, был когда два солдата-добровольца, только что впервые убившие бизона, взялись поучать его наилучшему методу «подкрадывания». Чтобы заимствовать иллюстрацию из противоположной стороны жизни, ученик Итона с таким же успехом мог бы пытаться просветить Порсона о спряжении греческого глагола, или лавочник с Флит-стрит – поучать Честерфилда касательно тонкостей этикета. Генри всегда казалось, что он имеет какое-то привилегированное право на бизонов и смотрел на них как на нечто, принадлежащее исключительно ему. Ничто не вызывало в нем такого негодования, как бессмысленное истребление среди коров, а по его мнению, стрельба по теленку была кардинальным грехом.

Генри Шатийону и Тет Ружу было по тридцать лет. Генри был вдвое крупнее и, как минимум, вшестеро сильнее Тет Ружа. Лицо Генри было обветрено ветрами и бурями; лицо Тет Ружа было раздуто от шерри-коблеров и бренди-тодди. Генри говорил об индейцах и бизонах; Тет Руж – о театрах и устричных погребках. Генри вел жизнь, полную лишений и тягот; Тет Руж никогда не имел каприза, который не удовлетворил бы в ту же минуту, как только мог. Более того, Генри был самым бескорыстным человеком из всех, кого я видел; тогда как Тет Руж, хотя и был в своем роде столь же добродушным, ни о ком не заботился, кроме себя самого. И все же мы ни за что не хотели бы его потерять; он превосходно служил цели шута в феодальном замке; без него наш лагерь был бы безжизненным. За прошедшую неделю он удивительно растолстел; и действительно, это было совсем неудивительно, поскольку его аппетит был чрезмерным. Он ел с утра до ночи; половину времени он проводил, готовя какую-нибудь частную трапезу для себя, и наведывался к кофейнику по восемь-десять раз в день. Его скорбное и удрученное лицо стало веселым и румяным, глаза вылезли, как у омара, а его дух, прежде погруженный в пучину уныния, теперь поднялся пропорционально; весь день он пел, свистел, смеялся и рассказывал истории. Смертельно боясь Джима Гёрни, он держался поблизости от нашей палатки. Поскольку он видел изобилие низкой разгульной жизни и обладал немалой долей юмора, его анекдоты были чрезвычайно забавны, особенно учитывая, что он никогда не колебался выставлять себя в смешном свете, если мог этим вызвать смех. Однако Тет Руж иногда бывал довольно докучлив; у него была застарелая привычка воровать провизию в любое время дня. Он совершенно не боялся насмешек; и, не имея ни капли самоуважения, он никогда не оставил бы своих проделок, даже если бы они навлекли на него презрение всей компании. Время от времени, правда, на его долю выпадало нечто хуже смеха; в таких случаях он проявлял большое раскаяние, но через полчара мы обычно замечали, как он крадется к ящику в задней части повозки и потихоньку уносит провизию, которую Делорие отложил на ужин. Он очень любил курить; но, не имея своего табака, мы обычно снабжали его им в нужном количестве, понемногу. Сначала мы давали ему полфунта сразу, но этот эксперимент оказался полным провалом, ибо он неизменно терял не только табак, но и доверенный ему для нарезки нож, и через несколько минут он приходил к нам с извинениями и просил еще.

Мы пробыли в этом лагере два дня, и часть мяса была почти готова к транспортировке, когда на нас внезапно обрушилась буря. Около заката все небо стало черным, как чернила, и длинная трава у берега реки склонялась и поднималась печально при первых порывах приближающегося урагана. Монро и его двое товарищей принесли свои ружья и положили их под прикрытие нашей палатки. Не имея для себя укрытия, они развели костер из плавника, который мог бы посоперничать с водопадом, и, завернувшись в свои бизоньи шкуры, сидели на земле вокруг него, пережидая ярость бури. Делорие укрылся под повозкой. Шоу и я вместе с Генри и Тет Ружем втиснулись в маленькую палатку; но прежде всего высушенное мясо было сложено в кучу и надежно защищено бизоньими шкурами, пришпиленными к земле. Около девяти часов, среди полной темноты, разразилась буря; дул сильный ветер, и потоки дождя ревели над безграничным пространством открытой прерии. Наша палатка наполнилась туманом и брызгами, проникавшими сквозь брезент и промочившими все внутри. Мы могли лишь с трудом различать друг друга в ослепительных вспышках молнии, которые мгновенным заревом освещали всю пустыню вокруг. Мы опасались за палатку; но час или два она держалась, пока наконец верх не поддался яростному порыву ветра; шест прорвал верх, и мгновенно мы оказались наполовину задохнувшимися в холодных мокрых складках брезента, обрушившегося на нас. Схватив наши ружья, мы поставили их вертикально, чтобы приподнять промокшую ткань над головами. В этом неприятном положении, запутавшись среди мокрых одеял и бизоньих шкур, мы провели несколько часов ночи, в течение которых буря ни на мгновение не утихала, а безжалостно обрушивалась на наши головы. Вскоре земля под нами промокла, и там собралась лужа глубиной в два-три дюйма; так что значительную часть ночи мы были частично погружены в холодную ванну. Несмотря на все это, Тет Руж ни на мгновение не утратил своего веселья, он смеялся, свистел и пел, бросая вызов буре, и в ту ночь он сполна выплатил долги насмешек, которые был нам должен. Пока мы лежали молча, снося это испытание с какой могли философией, Тет Руж, опьяненный живостью духа, часами отпускал шутки за наш счет. Около трех часов утра, «предпочитая тиранию открытой ночи» такому жалкому убежищу, мы выползли из-под упавшего брезента. Ветер утих, но дождь продолжал лить. Костер калифорнийцев все еще пылал в темноте, и мы присоединились к ним, сидевшим вокруг него. Мы приготовили горячий кофе для подкрепления; но когда некоторые из компании захотели наполнить свои чашки, оказалось, что Тет Руж, расправившись со своей долей, тайком утащил кофейник и допил остальное прямо из носика.

Утром, к нашей великой радости, над прерией взошло безоблачное солнце. Мы представляли собой довольно потешное зрелище, ибо холодная и липкая замша, пропитанная водой, плотно облепила наши конечности; легкий ветер и теплые солнечные лучи вскоре высушили их снова, и тогда мы все были закованы в доспехи невыносимой жесткости. Скитания целый день по прерии и стрельба по двум-трем быкам едва ли были достаточны, чтобы вернуть закостеневшей коже ее обычную гибкость.

Кроме Генри Шатийона, только Шоу и я были охотниками в нашей компании. Этим утром Монро попытался загнать бизона, но его лошадь не могла угнаться за дичью. Шоу поехал с ним и, будучи лучше оседлан, вскоре оказался посреди стада. Видя вокруг себя только коров и телят, он остановил лошадь. На открытой прерии на некотором расстоянии позади галопом несся старый бык, и Шоу, развернувшись, пересек ему путь, на ходу прицелившись из ружья и выстрелив ему через плечо в сердце. Тяжелые пули двустволки Шоу творили дикие дела, куда бы они ни попадали.

Большая стая стервятников обычно парила вокруг нескольких деревьев, росших на острове как раз ниже нашего лагеря. На протяжении всего вчерашнего дня мы замечали среди них орла; сегодня он был все еще там; и Тет Руж, объявив, что убьет птицу Америки, одолжил ружье Делорие и отправился со своей непатриотической миссией. Как и следовало ожидать, орел не потерпел от его рук большого вреда. Он вскоре вернулся, сказав, что не нашел его, но застрелил вместо этого стервятника. Когда его потребовали предъявить птицу в доказательство его утверждения, он сказал, что, по его мнению, она не совсем мертва, но, должно быть, ранена, судя по тому, как быстро она улетела.

«Если хотите, – сказал Тет Руж, – я схожу и принесу одно из его перьев; я сбил их множество, когда стрелял в него».

Как раз напротив нашего лагеря был другой остров, покрытый кустарником, а за ним – глубокий омут, в то время как в двух-трех ручьях поблизости вода струилась по песку. Я купался в этом месте после полудня, когда белый волк, крупнее самого большого ньюфаундленда, выбежал из-за оконечности острова и галопом промчался по песку в полуброске камня от меня. Я ясно видел его красные глаза и щетину на морде; он был уродливым негодяем с пушистым хвостом, большой головой и отталкивающей внешностью. Не имея ни ружья, чтобы стрелять, ни камня, чтобы швырнуть в него, я жадно искал какой-нибудь снаряд для его пользы, как вдруг с лагеря донесся выстрел, и пуля подняла песок прямо перед ним; при этом он слегка подпрыгнул и помчался прочь так стремительно, что вскоре превратился в едва заметную точку на дальних песчаных отмелях. Количество туш, которые к этому времени лежали на прерии вокруг нас, созвало волков со всех сторон; место, где вместе охотились Шоу и Генри, вскоре стало их любимым прибежищем, ибо здесь около дюжины мертвых бизонов тлели под жарким солнцем. Я часто ходил через реку и наблюдал за их трапезой; лежа под берегом, легко было получить полный вид на них. Там присутствовали три разных вида: были белые волки и серые волки, оба чрезвычайно крупные, и, кроме них, маленькие степные волки, не больше спаниелей. Они выли и дрались толпой вокруг одной туши, и все же они были так бдительны, а их чувства так остры, что мне никогда не удавалось подползти на расстояние верного выстрела; всякий раз, когда я пытался, они все разом разбегались и бесшумно скользили прочь сквозь высокую траву. Воздух над этим местом всегда был полон стервятников или черных грифов; всякий раз, когда волки покидали тушу, они опускались на нее и покрывали ее так густо, что ружейная пуля, выпущенная наугад в эту обжирающуюся толпу, обычно сбивала двух или трех из них. Эти птицы теперь стаями парили прямо над нашим лагерем, их широкие черные крылья казались полупрозрачными на ярком небе. Волки и стервятники с каждым часом сгущались вокруг нас, и два-три орла также присоединились к пиршеству. Я убил быка на расстоянии ружейного выстрела от лагеря; той ночью волки подняли ужасный вой совсем рядом, а утром туша была полностью выедена этими прожорливыми едоками.

После того как мы пробыли в этом лагере четыре дня, мы приготовились покинуть его. У нас самих было около пятисот фунтов сушеного мяса, а калифорнийцы заготовили еще около трехсот; это состояло из самых жирных и лучших частей восьми или девяти коров, причем от каждой бралось лишь очень небольшое количество, а остальное бросалось волкам. Вьючные животные были нагружены, лошади оседланы, а мулы запряжены в повозку. Даже Тет Руж наконец был готов, и, медленно трогаясь с места, мы возобновили наш путь на восток. Проехав около мили, Шоу обнаружил пропажу ценного охотничьего ножа и повернул назад на поиски, полагая, что оставил его в лагере. Он осторожно приблизился к месту, опасаясь, что поблизости могут прятаться индейцы, ибо возвращаться в покинутый лагерь опасно. Врагов он не увидел, но картина была дикой и унылой; прерию омрачали тусклые свинцовые тучи, ибо день был темным и мрачным. Пепел костров еще дымился у реки; трава вокруг них была вытоптана людьми и лошадьми и усыпана всем мусором лагеря. Наш отъезд стал сигналом для птиц и зверей-падальщиков; Шоу уверял меня, что дюжины волков рыскали вокруг тлеющих костров, в то время как множество их бродило по прерии вокруг; они все разбежались при его приближении, одни бежали по песчаным отмелям, другие – по травянистым равнинам. Грифы большими стаями парили над головой, и мертвый бык возле лагеря был полностью почерневшим от стаи, опустившейся на него; они хлопали широкими крыльями, вытягивая вверх свои хохлатые головы и длинные тощие шеи, боясь остаться, но и не желая покидать свое отвратительное пиршество. Пока он обыскивал место вокруг костров, он видел волков, сидящих на дальних холмах и ожидающих его ухода. Не найдя ножа, он снова сел на лошадь и оставил волков и грифов свободно пировать на падали лагеря.