Летом 1846 года дикие и пустынные берега Верхнего Арканзаса впервые стали свидетелями прохода армии. Генерал Кирни, совершая поход на Санта-Фе, выбрал этот маршрут, предпочтя его старой тропе Симаррона. Когда мы спускались вниз, основные силы уже прошли; однако полк Миссури под командованием Прайса все еще был в пути, покинув границу значительно позже остальных; и примерно в это время мы начали встречать их, двигающихся по тропе, по одной или две роты за раз. Никогда еще люди не отправлялись в военную экспедицию с большей любовью к предстоящему делу, чем миссурийцы; но если критерием достоинства являются дисциплина и подчинение, то эти солдаты были поистине никудышными. Однако, когда их подвиги прогремели по всей Америке, было бы абсурдно отрицать, что они были превосходными иррегулярными войсками. Их победы были одержаны вопреки всем устоявшимся принципам ведения войны; они были обусловлены уникальным сочетанием военных качеств в самих людях. Без дисциплины и духа подчинения они умели держать строй и действовать как один человек. Полк Донихэна прошел через Нью-Мексико скорее как банда вольных товарищей, чем как наемные солдаты современного правительства. Когда генерал Тейлор поздравил Донихэна с его успехом при Сакраменто и в других местах, ответ полковника очень хорошо иллюстрирует отношения, существовавшие между офицерами и солдатами его подразделения:

«Я ничего не знаю о маневрах. Парни все подходили ко мне, прося разрешить им атаковать; и когда я видел хорошую возможность, я говорил им, что они могут идти. Они срывались как пуля, и это все, что я об этом знаю».

Адвокат из глуши был больше приспособлен для завоевания доброй воли, чем для командования послушанием своих людей. Под его началом служило много таких, кто по характеру и образованию мог бы командовать лучше него.

В битве при Сакраменто его пограничники сражались, имея все возможные невыгоды. Мексиканцы выбрали свою позицию; они были выстроены поперек долины, ведущей к их родному городу Чиуауа; весь их фронт был прикрыт укреплениями и защищен батареями тяжелых орудий; они превосходили числом захватчиков в пять раз. Орел пролетел над американцами, и вдоль их рядов прошел глубокий гул. Открыли огонь вражеские батареи; долгое время они оставались под обстрелом, но когда наконец была дана команда, они с криком бросились вперед. В одном из подразделений, на полпути к врагу, пьяный офицер приказал остановиться; раздраженные люди колебались подчиниться.

«Вперед, ребята!» – крикнул рядовой из строя; и американцы, ринувшись как тигры на врага, перепрыгнули через бруствер. Четыреста мексиканцев были убиты на месте, а остальные разбежались, разбегаясь по равнине, как овцы. Были захвачены знамена, пушки и обоз, и среди прочего – повозка, груженная веревками, которые мексиканцы в полноте своей уверенности приготовили для связывания американских пленников.

Добровольцы Донихэна, одержавшие эту победу, прошли вместе с основной армией; но солдаты Прайса, которых мы теперь встретили, были людьми из тех же мест, точно такими же по характеру, манерам и внешности. Как-то перед полуднем, когда мы спускались на очень широкий луг, где намеревались отдохнуть час или два, мы увидели вдалеке приближающийся темный отряд всадников. Чтобы найти воду, мы были вынуждены свернуть к берегу реки, на целую полмили от тропы. Здесь мы соорудили нечто вроде навеса, разостлали на земле бизоньи шкуры, и Шоу и я уселись покурить под ним.

«Сейчас мы получим по полной, – сказал Шоу. – Посмотри на этих парней, здесь нам не будет покоя».

И в самом деле, около половины добровольцев отбились от колонны и скакали по лугу к нам.

«Как поживаете?» – сказал первый, кто подъехал, слезая с лошади и бросаясь на землю. Остальные последовали за ним, и вскоре около нас собралось с двадцать человек, некоторые лежа во весь рост, некоторые сидя верхом. Все они принадлежали к роте, набранной в Сент-Луисе. Среди них были и бандитские физиономии, и лица, изможденные разгулом; но в целом они были чрезвычайно красивыми мужчинами, неизмеримо превосходящими обычный армейский состав. За исключением того, что они были обуты в сапоги до колен, они носили свои ремни и военную амуницию поверх обычной гражданской одежды. Помимо сабель и кобурных пистолетов, они несли на ремнях через седло отличные карабины Спрингфилда, заряжаемые с казенной части. Они расспрашивали о составе нашей партии и хотели знать перспективы охоты на бизонов и шансы, что их лошади выдержат путь до Санта-Фе. Все это было еще ничего, но через мгновение на нас обрушилось худшее.

«Как дела, чужаки? Куда путь держите и откуда?» – сказал парень, подскакавший к нам в старой соломенной шляпе на голове. Он был одет в грубейшую коричневую домотканную ткань. Лицо его было несколько землистым от лихорадки, и его высокий стан, хотя сильный и жилистый, был довольно худым и к тому же имел угловатый вид, который вместе с его мужицкой посадкой на лошади придавал ему вид далеко не изящный. Сзади него шло множество таких же. Их рота была набрана в одном из пограничных округов, и мы скоро получили обильные доказательства их деревенского воспитания; дюжины их теснились вокруг, пролезая между нашими первыми посетителями и уставившись на нас неприкрытыми лицами.

«Вы капитан?» – спросил один.

«Что вы здесь делаете?» – спросил другой.

«Где вы живете, когда дома?» – сказал третий.

«Я полагаю, вы торговцы, – предположил четвертый; и, чтобы увенчать все, один из них доверительно подошел ко мне и спросил вполголоса: – А как зовут вашего компаньона?»

Поскольку каждый новоприбывший повторял те же вопросы, это стало невыносимым. Наши военные гости скоро остались недовольны краткостью наших ответов, и мы могли слышать, как они бормочут проклятия в наш адрес. Пока мы сидели и курили, не в лучшем расположении духа, язык Тет Ружа не бездействовал. Он никогда не забывал своего военного звания, и в течение всей беседы был неустанно занят среди своих товарищей-солдат. Наконец мы посадили его перед собой на землю и сказали, что он может выступать в роли спикера для всех. Тет Руж обрадовался, и вскоре мы с удовлетворением наблюдали, как он тараторит и болтает с такой скоростью, что поток вопросов в значительной мере переключился на него. Через некоторое время, к нашему изумлению, мы увидели, как позади толпы с грохотом подъехало большое орудие с четверкой лошадей; и возница, восседавший на одной из лошадей, вытягивая шею, чтобы выглянуть поверх остальных людей, крикнул:

«Откуда вы и что вы здесь делаете?»

Капитан одной из рот был среди наших посетителей, привлеченный тем же любопытством, что и его люди. Если их лица не обманывали, многие в толпе с большей для себя пользой могли бы поменяться местами со своим командиром.

«Ну что ж, ребята, – сказал он, лениво поднимаясь с земли, где он лежал, – время позднее, полагаю, нам лучше двигаться».

«Я еще никуда не поеду, – сказал один парень, который лежал в полудреме, положив голову на руку.

– Не торопитесь, капитан, – добавил лейтенант.

– Ну, будь по-вашему, подождем еще немного, – ответил услужливый командир».

Наконец, однако, наши гости разбрелись так же, как и пришли, и мы, к великому облегчению, снова остались одни.

Никто не может отрицать неустрашимой храбрости этих людей, их ума и смелой откровенности их характера, свободного от всего низкого и корыстного. И все же в данный момент крайняя грубость их манер заставляет забыть об их героических качествах. Большинство из них, кажется, совершенно лишены чувства такта и приличия, хотя среди них можно встретить таких, в чьих манерах есть простая учтивость, а черты лица выражают отважный дух, равный любому предприятию.

Никто не был более облегчен отъездом добровольцев, чем Делорие; ибо обед остывал с каждой минутой. Он разостлал на траве хорошо выбеленную бизонью шкуру, поместил в середине сочный горб жирной коровы, расставил вокруг оловянные тарелки и чашки и затем известил нас, что все готово. Тет Руж, с своей обычной проворностью в таких случаях, первым занял место. В своем прежнем качестве клерка на пароходе он научился прибавлять почетное «мистер» к имени каждого, будь то высокого или низкого звания; так что Джим Гёрни стал мистером Гёрни, Генри – мистером Генри, и даже Делорие впервые в жизни услышал, как к нему обращаются «мистер Делорие». Это не помешало ему затаить сильную вражду к Тет Ружу, который в своих тщетных, хотя и похвальных попытках быть полезным, вечно вмешивался в приготовление обедов. Характер Делорие не знал середины между улыбками и солнечным светом и настоящим торнадо ярости; он ничего не говорил Тет Ружу, но обида грызла его изнутри. Тет Руж занял свое место за обедом; это был его счастливейший момент; он сидел, закутавшись в старую бизонью шубу, с закатанными в предвкушении работы рукавами и скрещенными на траве перед собой короткими ногами; рядом с ним стояла чашка кофе, и нож был готов в руке, и когда он смотрел на жирные ребра горба, его глаза расширялись в предвкушении. Делорие сидел прямо напротив него, а остальные из нас к этому времени уже уселись.

«Как же так, Делорие? Ты не дал нам достаточно хлеба».

При этих словах спокойное лицо Делорие мгновенно исказилось судорогой. Он осклабился от ярости, загромыхал, зажестикулировал и обрушил на ошеломленного Рыжего Тета град несвязных слов на ломаном английском. Можно было лишь разобрать, что он обвиняет его в краже и поедании четырех больших лепешек, которые были отложены на обед. Тет Руж, совершенно сбитый с толку этим внезапным нападением, какое-то время молча уставился на Делорие с открытым от изумления ртом и глазами. Наконец он нашел дар речи и стал протестовать, что обвинение ложно; и что он не может понять, чем оскорбил мистера Делорие или спровоцировал его на использование таких неджентльменских выражений. Словесная буря бушевала с такой яростью, что больше ничего нельзя было расслышать. Но Тет Руж, благодаря лучшему владению английским, имел явное преимущество над Делорие, который, побрызгав слюной и покривившись, нашел свои слова совершенно неадекватными для выражения его гнева. Он вскочил и исчез, сквозь зубы выкрикивая одну яростную «sacre enfant de grâce» – канадское почетное обращение, ставшее вдвойне выразительным оттого, что обычно применялось вместе с ударом хлыста к строптивым мулам и лошадям.

На следующее утро мы увидели старого бизона, провожающего свою корову с двумя маленькими телятами по прерии. Следом шли четыре или пять крупных белых волков, крадучись пробираясь сквозь высокую луговую траву и выжидая момент, когда один из детей отстанет от родителей. Старый бык бдительно охранял их и то и дело поворачивался, чтобы держать рыскающих негодяев на расстоянии.

Когда мы приблизились к месту полуденного привала, мы увидели пять или шесть бизонов, стоящих на самой вершине высокого утеса. Подъехав рысью к месту, где мы собирались остановиться, я сбросил седло и отпустил лошадь. Сделав крюк под прикрытием возвышенности, я незамеченным добрался до подножия утеса и взобрался по его крутому склону. Лежа под выступом обрыва, я приготовился стрелять в бизонов, которые стояли на плоской поверхности примерно в пяти ярдах от меня. Возможно, я поторопился, ибо сверкающий ствол винтовки, нацеленный через край, привлек их внимание; они развернулись и побежали. Как ни близки они были, убить их в таком положении было невозможно, и, ступив на вершину, я погнался за ними по высокому засушливому плато. Оно было чрезвычайно неровным и изрезанным; через него пролегло большое песчаное ущелье, с меньшими оврагами по бокам, подобными притокам. Бизоны разбежались, и я скоро потерял из виду большинство из них, разбегающихся по песчаным расщелинам; в поле зрения остались только бык и корова. Некоторое время они бежали вдоль края большого ущелья, то появляясь, то исчезая, когда ныряли в какую-нибудь расщелину и снова выходили из нее. Наконец они выбежали на широкую прерию, почти плоскую равнину, почти лишенную зелени, ибо каждая былинка травы была иссушена и сожжена палящим солнцем. Время от времени старый бык поворачивался ко мне; всякий раз, когда он это делал, я падал на землю и лежал недвижимо. Таким образом я преследовал их около двух миль, пока наконец не услышал впереди глухое хриплое мычание. Через мгновение отряд примерно из сотни быков, прежде скрытый небольшим подъемом равнины, разом предстал перед глазами. Беглецы помчались к ним. Вместо того чтобы смешаться со стадом, как я ожидал, они прошли прямо сквозь него и продолжили бегство. На этом я прекратил погоню и, опустившись на колени, подполз к быкам на расстояние выстрела и, с прерывистым дыханием и струящимся по лицу потом, сел на землю, чтобы наблюдать за ними; мое присутствие нисколько их не беспокоило. Они не паслись, ибо, в самом деле, есть было нечего; но они, казалось, выбрали иссушенную и выжженную пустыню местом для своих развлечений. Некоторые катались по земле среди облака пыли; другие, с хриплым гулким ревом, сталкивались большими головами, а многие стояли неподвижно, как будто совершенно безжизненные. За исключением чудовищной спутанной седой гривы, у них не было шерсти; ибо старая шкура сошла весной, а новая еще не отросла. Иногда старый бык выступал вперед и смотрел на меня с мрачным и тупым выражением лица; затем он поворачивался и бодал соседа; потом ложился и катался в грязи, задирая копыта в воздух. Насытившись этим развлечением, он резко поднимал голову и плечи и, опираясь на передние ноги, смотрел на меня в таком положении, полуослепленный гривой и с лицом, покрытым грязью; затем он вскакивал на все четыре ноги и отряхивался; повернувшись наполовину, он замирал с бородой, касающейся земли, в позе глубокой отрешенности, словно размышляя о своем ребяческом поведении. «Ты слишком уродлив, чтобы жить», – подумал я и, целясь в самого уродливого, застрелил троих подряд. Остальных это нисколько не смутило; они продолжали реветь, бодаться и кататься по земле, как прежде. Генри Шатийон всегда предостерегал нас сохранять полное спокойствие перед раненым бизоном, ибо любое движение может возбудить его и спровоцировать на атаку; поэтому я сидел неподвижно на земле, заряжая и стреляя с минимальными движениями. Пока я был занят этим, появился зритель; маленькая антилопа подбежала с удивительной кротостью на расстояние пятидесяти ярдов; и там она замерла, выгнув свою тонкую шею, откинув назад маленькие рожки, и ее большие темные глаза смотрели на меня с выражением живого любопытства. Рядом с косматыми и грубыми чудовищами передо мной она казалась прелестной молодой девушкой, бродящей возле логова разбойников или гнезда бородатых пиратов. Бизоны выглядели уродливее, чем когда-либо. «Вот и еще один», – подумал я, ощупывая сумку в поисках капсюля. Капсюля там не было. Моя хорошая винтовка стала бесполезной, как стальной прут. Один из раненых быков еще не упал, и я ждал некоторое время, надеясь каждое мгновение, что силы оставят его. Он все стоял непоколебимо, мрачно глядя на меня, и, пренебрегая советом Генри, я поднялся и ушел. Многие из быков повернулись и посмотрели на меня, но раненый зверь не напал. Я скоро вышел к глубокому оврагу, который мог дать мне укрытие в случае необходимости; поэтому я обернулся и бросил камень в быков. Они приняли его с величайшим равнодушием. Чувствуя себя оскорбленным их отказом пугаться, я замахал шляпой, закричал и сделал вид, что бегу на них; при этом они сбились в кучу и помчались прочь, оставив своих мертвых и раненых на поле. Когда я двинулся к лагерю, я увидел, как последний уцелевший пошатнулся и упал замертво. Моя скорость на обратном пути удивительно возросла от мысли, что Поуни рыщут вокруг и что я беззащитен в случае встречи с врагом. Однако я не увидел ни одного живого существа, кроме двух-трёх жалких старых быков, карабкающихся среди песчаных холмов, обрамляющих большое ущелье. Когда я добрался до лагеря, отряд был почти готов к послеполуденному переходу.

Мы разбили лагерь тем вечером на небольшом расстоянии от берега реки. Около полуночи, когда мы все спали на земле, человек, лежавший ближе всех ко мне, осторожно протянул руку, коснулся моего плеча и при этом предостерёг меня не двигаться. Стояла яркая лунная ночь. Открыв глаза и слегка повернувшись, я увидел большого белого волка, крадущегося вокруг углей нашего костра, с носом, прижатым к земле. Высвободив руку из одеяла, я стянул чехол с винтовки, лежавшей рядом; движение встревожило волка, и длинными прыжками он выскочил из лагеря. Вскочив, я выстрелил ему вдогонку, когда он был примерно в тридцати ярдах; меланхоличный гул пули прозвучал далеко в ночи. При резком выстреле, так внезапно нарушившем тишину, все мужчины вскочили.

«Ты убил его», – сказал один из них.

«Нет, не убил, – ответил я. – Вон он, бежит вдоль реки».

«Значит, их двое. Разве ты не видишь того, что лежит вон там?»

Мы подошли к нему и вместо мёртвого белого волка обнаружили выбеленный череп бизона. Я промахнулся, и, что хуже, грубо нарушил незыблемый закон прерий. Когда находишься в опасной части страны, считается крайне неблагоразумным стрелять из ружья после разбивки лагеря, чтобы звук выстрела не достиг ушей индейцев.

Утром лошади были осёдланы, и последний человек прикурил свою трубку от тлеющих углей. Красота дня оживила нас всех. Даже Эллис почувствовал ее влияние и по ходу дела изредка отпускал замечания, а Джим Гёрни рассказывал бесконечные истории о своих плаваниях на службе Соединенных Штатов. Бизонов было много, и наконец большая их стая побежала вверх по холмам слева.

«Видите этих бизонов? – сказал Эллис. – Держу пари с кем угодно, что пойду и убью одного».

И, оставив свою лошадь следовать за партией, он зашагал вверх по холму за ними. Генри взглянул на нас со своим особым юмористическим выражением и предложил последовать за Эллисом, чтобы посмотреть, как он будет убивать жирную корову. Как только тот скрылся из виду, мы поскакали за ним на холм и, спрятавшись за небольшим гребнем, ждали, пока не услышали выстрел непогрешимого карабина. Поднявшись на вершину, мы увидели Эллиса, вцепившегося обеими руками в свое любимое оружие и уставившегося вслед бизонам, которые все до одного мчались во весь опор. Спускаясь с холма, мы увидели внизу растянувшуюся по тропе партию. Когда мы присоединились к ним, нас ждала еще одна сцена любительской охоты. Я забыл сказать, что, когда мы встретили добровольцев, Тет Руж выменял у одного из них лошадь на своего мула, которого он боялся и ненавидел. Лошадь он окрестил Джеймс. Джеймс, хотя и не стоивший столько, сколько мул, был крупным и сильным животным. Тет Руж очень гордился своим новым приобретением и внезапно возгорел амбицией загнать на нем бизона. По его просьбе я одолжил ему свои пистолеты, хотя и не без больших опасений, ибо когда Тет Руж охотился на бизонов, преследователь находился в большей опасности, чем преследуемый. Он прицепил кобуры к луке седла; и теперь, когда мы проезжали мимо, стадо быков оставило пастбище на лугу и галопом длинной вереницей пересекло тропу впереди.

«Вот твой шанс, Тет, давай, посмотрим, как ты убьёшь быка». Подгоняемый так, охотник крикнул: «Пошёл!» – и Джеймс, послушный сигналу, рысью двинулся вперед отвратительно неровным шагом. Тет Руж, каким мы созерцали его сзади, представлял собой замечательную фигуру. На нём по-прежнему была старая бизонья шуба; его одеяло, небрежно свёрнутое за седлом, подпрыгивало из стороны в сторону, а большая жестяная фляга, наполовину полная воды, висевшая у него на луке, болталась около его ноги, причиняя ему большое неудобство.

«Пусти лошадь, брат, погоняй хлыстом!» – кричали мы ему. Бизоны с каждым мгновением удалялись. Джеймс, стремясь прибавить шагу, сильно дернул за поводья, и одна из ног его наездника выскочила из стремени.

«Тпру! Слышишь, тпру!» – закричал Тет Руж в великом смятении, и после многих усилий движение Джеймса было остановлено. Охотник рысью вернулся к партии, разочарованный в погоне за бизонами, и его встретили оглушительными поздравлениями.

«Слишком хороший шанс, чтобы упускать», – сказал Шоу, указывая на другое стадо быков слева. Мы погнали лошадей и поскакали на них. Шоу убил по одному из каждого ствола своего ружья. Я отделил другого от стада и застрелил его. Маленькая пуля нарезного пистолета, попав слишком далеко назад, не подействовала сразу, и бык побежал с неослабевающей скоростью. Снова и снова я щелкал в него оставшимся пистолетом. Я перезаряжал его три или четыре раза, и каждый раз он давал осечку, ибо затравочное отверстие было забито. Вернув его в кобуру, я начал заряжать пустой пистолет, все еще скача рядом с быком. К этому времени он пришел в отчаяние. Пена летела с его челюстей, и язык болтался наружу. Прежде чем пистолет был заряжен, он бросился на меня и последовал за атакой яростным наскоком. Единственной альтернативой было бежать или быть убитым. Я обратился в бегство, а бык, ощетинившись от ярости, преследовал меня вплотную. Пистолет скоро был готов, и, оглянувшись, я увидел его голову в пяти-шести ярдах от хвоста моей лошади. Стрелять в нее было бесполезно, ибо пуля сплющивается о адамантовый череп бизона-быка. Наклонив корпус влево, я повернул лошадь в ту сторону, насколько позволяла ее скорость. Бык, слепо мчащийся вперед с большой силой и весом, не свернул так быстро. Когда я оглянулся, его шея и плечи были открыты взгляду; повернувшись в седле, я выстрелил ему пулей по косой в них, пронзив внутренности. Он прекратил погоню и вскоре упал на землю. Один английский турист изображает подобную ситуацию как сопряженную с неминуемой опасностью; это большая ошибка; бык никогда не преследует долго, и лошадь должна быть очень плоха, чтобы не могла удержаться от него две-три минуты.

Теперь мы добрались до части страны, где по благоразумию мы были обязаны принимать все возможные меры предосторожности. Мы выставляли караул ночью, каждый мужчина стоял в свою очередь; и никто никогда не спал, не придвинув винтовку к боку или не завернув ее в одеяло вместе с собой. Одно утро нашу бдительность подстегнула находка следов большого лагеря команчей. К счастью для нас, однако, он был покинут почти неделю назад. На следующее утро мы нашли пепел недавнего костра, что в то время вызвало у нас некоторое беспокойство. Наконец мы добрались до Кэшей, места с опасной репутацией; и оно имело весьма опасный вид, состоя из песчаных холмов, повсюду изрезанных оврагами и глубокими расщелинами. Здесь мы нашли могилу Свона, убитого на этом месте, вероятно, Поуни, две или три недели назад. Его останки, не раз потревоженные индейцами и волками, в конце концов были оставлены в покое в их диком месте захоронения.

В течение нескольких дней мы встречали отдельные роты полка Прайса. Лошади часто отбивались ночью от их лагерей. Один день мы подобрали трех таких отставших, мирно пасущихся вдоль реки. После того как мы разбили лагерь тем вечером, Джим Гёрни принес новость, что в поле зрения появилось еще несколько. Было почти темно, и начался холодный моросящий дождь; но мы все вышли и после часа погони поймали и привели девять лошадей. Одна из них была оседлана и взнуздана; у луки седла висели пистолеты, сбоку был приторочен карабин, а сзади свернуто одеяло. Утром, ликуя по поводу нашей ценной добычи, мы возобновили путь, и наша кавалькада представляла собой куда более внушительное зрелище, чем прежде. Мы продолжали путь до полудня, когда на горизонте позади показались три всадника. Подъехав на резвой рыси, они вскоре догнали нас и заявили права на всех лошадей как на принадлежащих им и другим из их роты. Их, конечно, пришлось отдать, к великому огорчению Эллиса и Джима Гёрни.

Наши собственные лошади теперь стали проявлять признаки усталости, и мы решили дать им полдня отдыха. Мы остановились в полдень у травянистого места у реки. После обеда Шоу и Генри отправились на охоту; и пока люди лениво околачивались в лагере, я прилег почитать в тени повозки. Подняв глаза, я увидел быка, пасущегося в одиночестве на прерии более чем в миле отсюда. Чтение мне наскучило, и, взяв винтовку, я пошел к нему. По мере приближения я пополз по земле, пока не подобрался на сотню ярдов; здесь я сел на траву и стал ждать, пока он не примет подходящую позу для получения смертельной раны. Он был мрачным старым ветераном. Его любовные утехи и битвы для этого сезона закончились, и теперь, исхудалый и израненный, он удалился от стада, чтобы пастись в одиночестве и восстанавливать истощенные силы. Он был до жалости истощен; его грива была в лохмотьях; шкура голая и грубая, как у слона, и покрыта засохшими кусками грязи, в которой он валялся. Все его ребра выпирали при каждом движении. Он был похож на какого-то седого старого головореза, поседевшего в крови и насилии, и мрачно взирающего на весь мир из своего мизантропического уединения. Старый дикарь поднял голову, когда я впервые приблизился, и уставился на меня свирепо; затем снова принялся пастись с видом презрительного равнодушия. Мгновение спустя, словно внезапно спохватившись, он задрал голову, быстро развернулся и, к моему изумлению, быстрой рысью направился прямо ко мне. Меня сильно потянуло встать и бежать, но это было бы очень опасно. Сидя совершенно неподвижно, я прицелился, когда он приближался, в тонкую часть черепа над носом. После того как он преодолел около трех четвертей расстояния между нами, я уже собирался стрелять, когда, к моему великому удовлетворению, он резко остановился. У меня была полная возможность изучить его физиономию; вся передняя часть была покрыта огромной массой грубой спутанной шерсти, которая свисала так низко, что под ней не было видно ничего, кроме двух передних ног; его короткие толстые рога были притуплены и расщеплены до самых корней в многочисленных битвах, а поперек носа и лба тянулись два-три больших белых шрама, придававших ему мрачный и в то же время причудливый вид. Мне показалось, что он простоял там неподвижно целых четверть часа, глядя на меня сквозь спутанные пряди своей гривы. Со своей стороны, я оставался так же неподвижен, как и он, и смотрел так же пристально; мне очень хотелось договориться с ним. «Друг мой, – думал я, – если ты оставишь меня в покое, я оставлю в покое тебя». Наконец он, казалось, отказался от каких-либо враждебных намерений. Очень медленно и обдуманно он начал поворачиваться; мало-помалу его бок открылся взгляду, весь покрытый грязью. Это было соблазнительное зрелище. Я забыл о своих благоразумных намерениях и выстрелил из винтовки; на таком расстоянии хватило бы и пистолета. Старый бык завертелся, как волчок, и помчался прочь по прерии. Он пробежал некоторое расстояние и даже взобрался на приличный холм, прежде чем упал и умер. Подстрелив еще одного быка среди холмов, я вернулся в лагерь.

В полдень 14 сентября подошел очень большой караван из Санта-Фе. Равнина была покрыта длинными рядами их белых повозок, закрытыми черными экипажами, в которых путешествуют и спят торговцы, большими табунами животных и людьми верхом и пешими. Они все остановились на лугу рядом с нами. Наша маленькая повозка и горстка людей представляли собой жалкую фигуру рядом с их обширным и суетливым лагерем. Тет Руж пошел навестить их и вскоре вернулся с полудюжиной галет в одной руке и бутылкой бренди в другой. Я спросил, где он их взял. «О, – сказал Тет Руж, – я знаю некоторых торговцев. К тому же там доктор Доббс». Я спросил, кто такой доктор Доббс. «Один из наших докторов из Сент-Луиса», – ответил Тет Руж. Последние два дня меня сильно мучил тот же недуг, который так ослабил меня в горах; в это время я страдал от внезапной боли и слабости, которые он вызывал. Тет Руж в ответ на мои расспросы заявил, что доктор Доббс – врач высшего класса. Совершенно не веря ему, я решил проконсультироваться у этого знаменитого практика. Подойдя к лагерю, я обнаружил его крепко спящим под одной из повозок. Своей собственной персоной он представлял собой не лучший образец своего искусства, ибо я не видел такого кадаверического лица уже пять месяцев.

Его шляпа слетела, и желтые волосы были в полном беспорядке; одна из его рук служила вместо подушки; его панталоны были измяты до колен, и он был весь в мелких травинках и соломинках, на которых катался в своем неспокойном сне. Рядом стоял мексиканец, и я знаком велел ему потрогать доктора. Ученый Доббс вскочил и, сев прямо, протер глаза и огляделся в полном замешательстве. Я пожалел о необходимости беспокоить его и сказал, что пришел за профессиональным советом. «Ваша система, сэр, находится в расстроенном состоянии», – торжественно произнес он после краткого осмотра.

Я спросил, что это может быть за конкретный вид расстройства.

«Очевидно, болезненное действие печени, – ответил медик. – Я выпишу вам рецепт».

Подойдя к задней части одной из крытых повозок, он вскарабкался внутрь; некоторое время я не видел ничего, кроме его сапог. Наконец он извлек ящик, который достал из какого-то темного угла внутри, и, открыв его, протянул мне сложенный лист бумаги немалого размера. «Что это?» – спросил я.

«Каломель», – сказал доктор.

В тех обстоятельствах я принял бы почти что угодно. Этого было недостаточно, чтобы причинить мне большой вред, и это могло принести пользу; поэтому той ночью в лагере я принял яд вместо ужина.

Тот лагерь заслуживает внимания. Торговцы предупредили нас не следовать по основной тропе вдоль реки, «если только, – как заметил один из них, – вы не хотите, чтобы вам перерезали горло!» Река в этом месте делает изгиб; и меньшая тропа, известная как Гребневая, ведет прямо через прерию от точки к точке, на расстояние шестидесяти или семидесяти миль.

Мы последовали по этой тропе и, проехав семь или восемь миль, вышли к небольшому ручью, где и разбили лагерь. Наша позиция была выбрана без особой предусмотрительности или военного искусства. Вода находилась в глубокой низине с крутыми высокими берегами; на травянистом дне этой низины мы привязали наших лошадей, в то время как мы сами расположились на бесплодной прерии как раз наверху. Возможность была великолепной либо для угна лошадей, либо для нападения на нас. После наступления темноты, когда Тет Руж сидел за ужином, мы заметили, как он с лицом, искаженным от безмолвного ужаса, показывает через плечо Генри, сидевшего напротив него. Вдали во тьме появилось гигантское черное видение; торжественно покачиваясь из стороны в сторону, оно неуклонно приближалось к нам. Генри, наполовину раздраженный, наполовину позабавленный, вскочил, раскинул руки и закричал. Захватчиком оказался старый бизон-бык, который с характерной тупостью шел прямо в лагерь. Потребовались крики и размахивания шляпами, чтобы сначала остановить его, а затем заставить быстро ретироваться.

В ту ночь луна была полной и яркой; но когда черные тучи стремительно неслись по небу, мы то оказывались в свете, то погружались во тьму. С наступлением вечера разразилась гроза; она обрушилась на нас с такой силой, что палатку снесло бы, если бы мы не подставили повозку, чтобы ослабить силу ветра. В конце концов она сменилась ровным дождем. Я пролежал без сна почти всю ночь, слушая его глухой стук по брезенту над головой. Влага, наполнившая палатку и сочившаяся со всего в ней, не добавляла комфорта ситуации. Около двенадцати часов Шоу вышел на караул под дождем и кромешной тьмой. Монро, самый бдительный, а также один из самых храбрых среди нас, тоже был начеку. Когда прошло около двух часов, Шоу бесшумно вошел и, коснувшись Генри, тихим быстрым голосом позвал его выйти. «В чем дело?» – спросил я. «Индейцы, полагаю, – прошептал Шоу. – Но лежи спокойно; я позову, если будет драка».

Он и Генри вышли вместе. Я снял чехол с винтовки, поставил новый капсюль и затем, испытывая сильную боль, снова лег. Минут через пять Шоу снова вошел. «Все в порядке, – сказал он, ложась спать. – Генри теперь стоит на карауле вместо него». Утром он рассказал мне подробности тревоги. Зоркий глаз Монро заметил какие-то темные объекты внизу, в низине, среди лошадей, похожие на людей, ползущих на четвереньках. Лежа плашмя на земле, он и Шоу поползли к краю берега и вскоре убедились, что видят индейцев. Шоу бесшумно отступил, чтобы позвать Генри, и они все лежали и наблюдали в той же позе. У Генри лучший глаз в прерии. Через некоторое время он распознал истинную природу движущихся объектов; это были не что иное, как волки, пробирающиеся среди лошадей.

Очень странно, что лошади, привязанные недалеко от лагеря, редко проявляют какой-либо страх перед таким вторжением. Волки, кажется, не преследуют иной цели, кроме как перегрызть веревки из сыромятной кожи, которыми животные привязаны. Несколько раз за время путешествия веревка моей лошади была перекушена пополам этими ночными посетителями.

Глава XXVII

Поселения

Следующий день был невероятно жарким, и мы скакали с утра до вечера, не видя ни дерева, ни куста, ни капли воды. Наши лошади и мулы страдали гораздо больше нас, но с приближением заката они навострили уши и прибавили шагу. Вода была недалеко. Когда мы подъехали к спуску в широкую неглубокую долину, где она находилась, нас ждало неожиданное зрелище. Внизу поблёскивал ручей, а вдоль его берегов было поставлено множество палаток, в то время как сотни коров паслись на лугах. Отряды войск, как конных, так и пеших, и длинные обозы с мужчинами, женщинами и детьми двигались по противоположному гребню и спускались по широкому склону впереди. Это был мормонский батальон на службе правительства, вместе с немалым числом добровольцев из Миссури. Мормонам должны были заплатить в Калифорнии, и им разрешили взять с собой семьи и имущество. Было что-то очень поразительное в полувоенном, полупатриархальном виде этих вооружённых фанатиков, направлявшихся таким образом со своими женами и детьми, чтобы основать, если удастся, мормонскую империю в Калифорнии. Вид, открывшийся нам, скорее поразил, чем обрадовал нас. Чтобы найти свободное место для лагеря, мы были вынуждены пройти четверть мили вверх по ручью, и здесь нас вскоре окружила толпа мормонов и миссурийцев. Офицер Соединенных Штатов, командовавший всем отрядом, также пришёл навестить нас и оставался некоторое время в нашем лагере.

Утром всё вокруг было покрыто туманом. Мы всегда вставали рано, но прежде чем мы были готовы, кругом уже раздавались голоса людей, загоняющих скот. Проезжая мимо их лагеря, мы сквозь мглу увидели, как палатки падают и быстро формируются ряды; и, смешиваясь с криками женщин и детей, грохот мормонских барабанов и ясный звук их труб разносился сквозь туман.

С того времени до конца путешествия мы почти каждый день встречали длинные обозы правительственных фургонов, нагруженных припасами для войск и медленно ползущих в сторону Санта-Фе.

У Тет Ружа была смертельная неприязнь к опасности, но во время одной вечерней фуражировочной вылазки он пережил приключение более опасное, чем любое, выпадавшее до сих пор кому-либо в нашей партии. В ночь после того, как мы покинули Гребневую тропу, мы разбили лагерь близ реки. На закате мы увидели, как на тропе примерно в трёх милях от нас располагается лагерем обоз фургонов; и хотя мы видели их отчётливо, наша маленькая повозка, как впоследствии выяснилось, полностью ускользнула от их взгляда. Уже несколько дней Тет Руж страстно жаждал глотка виски. Поэтому, решив воспользоваться представившейся возможностью, он сел на своего Джеймса, перекинул через плечо флягу и отправился на поиски своего любимого напитка. Прошло несколько часов, а он не возвращался. Мы подумали, что он заблудился или, может быть, его схватил какой-нибудь забредший индеец. Пока остальные спали, я стоял в карауле. Поздно ночью из темноты донёсся дрожащий голос, и Тет Руж с Джеймсом вскоре стали видны, приближаясь к лагерю. Тет Руж был сильно взволнован и распираем какой-то важной новостью. Усевшись на оглоблю повозки, он поведал следующую историю:

Когда он покинул лагерь, он не представлял, говорил он, как поздно было. К тому времени, как он приблизился к погонщикам, уже стемнело; и, увидев их всех сидящими у костров внутри круга фургонов, с ружьями, положенными рядом, он решил, что лучше бы предупредить о своём приближении, чтобы предотвратить неприятную ошибку. Возвысив голос до предела, он протяжно закричал: «Ла-герь, ау!» Это эксцентричное приветствие произвело всё что угодно, кроме желаемого результата. Услышав такие ужасные звуки, доносящиеся из внешней тьмы, погонщики подумали, что всё племя Поуней вот-вот ворвётся и снимет с них скальпы. Они вскочили в ужасе. Каждый схватил своё ружьё; одни встали за фургонами; другие бросились плашмя на землю, и в мгновение ока двадцать взведённых мушкетов были нацелены на ужаснувшегося Тет Ружа, который как раз стал виден им.

«Вон они идут, – закричал главный погонщик. – Огонь, огонь! Стреляйте в этого парня!»

«Нет, нет! – завизжал Тет Руж в экстазе испуга. – Не стреляйте, не надо! Я друг, я американский гражданин!»

«Ты друг, говоришь? – крикнул хриплый голос из фургонов. – Тогда чего ты орёшь там, как дикий индеец? Иди сюда, если ты мужчина».

«Держите ружья нацеленными на него, – добавил главный погонщик. – Может, он приманка, типа того».

Тет Руж в полном смятении стал приближаться, всё ещё видя перед глазами зияющие дула мушкетов. В конце концов ему удалось объяснить свой характер и положение, и миссурийцы допустили его в лагерь. Виски он не получил; но поскольку он представился как тяжело больной и сильно страдающий от грубой пищи, они собрали для него из своих пайков рис, галеты и сахар.

За завтраком утром Тет Руж снова пересказал эту историю. Мы не очень-то знали, сколько из этого было правдой, хотя после некоторых перекрёстных вопросов нам не удалось обнаружить изъянов в повествовании. Проезжая мимо лагеря погонщиков, они подтвердили рассказ Тет Ружа во всех деталях.

«Я не хотел бы оказаться на месте этого парня, – сказал один из них, – за самую большую кучу денег в Миссури».

К великому гневу Рыжего Тета они выразили твёрдое убеждение, что он сумасшедший. Мы покинули их, посоветовав не беспокоиться впредь о боевых кличах, поскольку они скорее почувствуют индейскую стрелу, чем услышат его голос.

День или два спустя у нас произошло приключение другого рода с партией погонщиков. Генри и я поехали вперед поохотиться. После этого дня вероятность встретить бизонов была мала, и мы хотели убить одного ради свежего мяса. Они были так дики, что мы всю утреннюю охоту провели напрасно, но в полдень, когда мы приблизились к Коу-Крику, мы увидели большое стадо, пасущееся у его берега. Коу-Крик густо обсажен деревьями, которые загораживают вид за ним, и он протекает, как мы потом обнаружили, на дне глубокой траншеи. Мы приблизились, двигаясь по дну оврага. Когда мы были достаточно близко, я держал лошадей, пока Генри подкрадывался к бизонам. Я видел, как он уселся на расстоянии выстрела, приготовил винтовку и осмотрелся, выбирая жертву. Смерть жирной коровы была предрешена, когда вдруг из русла ручья поднялся густой дым, сопровождаемый треском залпа из мушкетов. С десяток длинноногих миссурийцев выскочили из-за деревьев и погнались за бизонами, которые все до одного пустились наутёк и исчезли. Эти парни подползли по руслу ручья на расстояние ста ярдов от бизонов. Не было позиции лучше для выстрела. Они были хорошими стрелками; все палили разом, и всё же ни один бизон не упал. На самом деле, животное настолько живуче, что для его убийства требуется немалое знание анатомии, и очень редко новичку удается с первого раза подкрасться. Обескураженные миссурийцы были чрезвычайно унижены, особенно когда Генри сказал им, что если бы они сидели тихо, он за десять минут добыл бы мяса на всю их компанию. Наши друзья, находившиеся неподалёку, услышав такой грозный залп, подумали, что индейцы дали этот залп в нашу честь. Шоу прискакал на разведку, чтобы узнать, все ли мы ещё в стране живых.

На Коу-Крике мы нашли долгожданное новшество в виде спелого винограда и слив, которые росли там в изобилии. На Литл-Арканзасе, немного дальше, мы увидели последнего бизона, жалкого старого быка, одинокого и печального, бродящего по прерии.

С этого времени характер местности менялся с каждым днём. Мы оставили позади великие засушливые пустыни, скудно покрытые кочковатой бизоньей травой с её бледно-зелёным оттенком и короткими сморщенными травинками. Равнины перед нами были устланы богатой и зеленой травой, усыпанной цветами. Вместо бизонов мы нашли множество степных куропаток и набили их дюжинами, не сходя с тропы. Через три-четыре дня мы увидели перед собой обширные леса и изумрудные луга Каунсил-Гроув, сцену поразительного великолепия и красоты. Казалось, мы испытывали новое ощущение, когда скакали под гулкими сводами этих благородных лесов. Деревья были ясень, дуб, вяз, клён и гикори, их могучие ветви глубоко затеняли тропу, а среди них переплетались огромные виноградные лозы, пурпурные от плодов. Крики нашей разбросанной партии и время от времени выстрелы из винтовок раздавались в дышащей тишине леса. Мы с сожалением выехали снова на яркий свет открытой прерии. Теперь нас отделяло от пограничных поселений чуть больше ста миль. Вся промежуточная страна представляла собой череду зелёных прерий, поднимающихся широкими взгорками и оживленных деревьями, сгруппировавшимися как оазис вокруг какого-нибудь источника или следующими по течению ручья вдоль какой-нибудь плодородной лощины. Это прерии поэта и романиста. Мы оставили опасность позади. Нечего было бояться индейцев этого региона – Сауков-и-Фоксов, Канза и Осейджей. Нам сопутствовала замечательная удача. Хотя мы пять месяцев путешествовали с недостаточными силами по стране, где в любой момент могли подвергнуться грабежу, у нас не украли ни одного животного, и нашей единственной потерей был один старый мул, укушенный насмерть гремучей змеей. Три недели спустя после того, как мы достигли границы, Поуни и Команчи начали регулярные враждебные действия на тропе Арканзаса, убивая людей и угоняя лошадей. Без исключения они атаковали каждую партию, большую или малую, проходившую в течение следующих шести месяцев.

Даймонд-Спринг, Рок-Крик, Элдер-Гроув и другие стоянки проносились мимо в быстрой последовательности. На Рок-Крике мы встретили обоз правительственных провиантских фургонов под управлением истощённого старика на семьдесят первом году жизни. Какой-то неугомонный американский дьявол загнал его в дикие места в то время, когда ему следовало бы сидеть у камина с внуками на коленях. Я убеждён, что он никогда не вернулся; той ночью он жаловался на болезнь, истощающее действие которой на более молодого и сильного человека я сам испытал на горьком опыте. Нет сомнений, что задолго до этого волки выли свою лунную вакханалию над исхудавшими останками старика.

Вскоре мы вышли на небольшую тропу, ведущую к форту Ливенворт, отстоявшему всего на дневной переход. Здесь с нами попрощался Тет Руж. Он стремился попасть в форт, чтобы получить плату за свои ценные военные услуги. Итак, он и его лошадь Джеймс, сердечно распрощавшись, отправились в путь, взяв с собой столько провизии, сколько могли унести, включая большое количество коричневого сахара. В хмурый дождливый вечер мы добрались до нашего последнего места ночёвки. Несколько свиней, принадлежавших фермеру-Шауни, хрюкали и рыли землю у опушки рощи.

«Интересно, каков на вкус свежая свинина», – пробормотал один из партии, и более чем один голос откликнулся в ответ. Был издан указ: «Эта свинья должна умереть», и винтовка тут же нацелилась в физиономию самой упитанной свинки. Как раз в этот момент из-за деревьев выехал обоз с двумя десятками миссурийцев. Стрелок приостановился и счёл неуместным в данных обстоятельствах совершать кровавое дело.

Утром мы привели себя в порядок, насколько позволяли обстоятельства, а это значит очень немного. Несмотря на вчерашний моросящий дождь, не было более яркого и веселого осеннего утра, чем то, в которое мы возвращались в поселения. Мы проезжали по стране полуцивилизованных Шауни. Это было прекрасное чередование плодородных равнин и рощ, чья листва была лишь тронута осенними красками, а внизу уютно располагались аккуратные бревенчатые дома индейских фермеров. Каждое поле и луг говорили об изобильном плодородии почвы. Кукуруза шелестела на ветру, созревшая и сухая, ее блестящие желтые початки выглядывали из разинутых листьев. Кабачки и огромные желтые тыквы лежали, греясь на солнце, среди своих бурых и сморщенных листьев. Дрозды и черные дрозды порхали вдоль изгородей; и все, короче говоря, свидетельствовало о нашем скором приближении к дому и цивилизации. Леса, окаймляющие Миссури, вскоре поднялись перед нами, и мы въехали в широкую полосу кустарника, образующую их окраины. Мы проезжали по этой же дороге весной, во время нашего путешествия на запад, но её вид полностью изменился. Молодые дикие яблони, тогда покрытые душистыми цветами, теперь густо увешаны румяными плодами. Высокая трава буйно росла у дороги вместо нежных побегов, только выглядывающих из теплой и влажной почвы. Лозы были отягощены тёмно-пурпурным виноградом, а тонкие ветви клена, тогда украшенные кистями мелких красных цветов, теперь развернули великолепное убранство листьев, окрашенных морозом в огненно-багряный цвет. Со всех сторон мы видели признаки зрелости и увядания там, где прежде всё было свежим и прекрасным. Мы въехали в лес, и мы сами, и наши лошади оказались покрыты светлыми пятнами солнечного света, падавшего сквозь просветы в ветвях. По обе стороны темные богатые массы листвы почти не пропускали солнце, хотя то тут, то там его лучи могли пробиться вниз, пробиваясь сквозь широкие листья и освещая их чистым прозрачно-зелёным светом. Белки лаяли на нас с деревьев; выводки молодых куропаток с шуршанием бегали по листьям внизу, а золотистая иволга, голубая сойка и пылающая красная птица мелькали среди тенистых ветвей. Мы приветствовали эти зрелища и звуки красоты отнюдь не с безоблачной радостью. Как ни сильны были притягательные силы, влекущие нас к поселениям, мы оглядывались даже в тот момент с нетерпеливым желанием на оставленную позади пустыню прерий и гор. Что касается меня, то тем летом я страдал от болезней больше, чем когда-либо в жизни, и всё же до сих пор я не могу вспоминать те дикие сцены и диких людей без сильного желания снова посетить их.

Наконец, впервые за полгода, мы увидели среди расступающихся деревьев крышу жилища белого человека. Несколько мгновений спустя мы уже переезжали по жалкому бревенчатому мосту, ведущему в центр Уэстпорта. Уэстпорт видел странные зрелища, но более оборванной на вид компании, чем наша, с нашим изношенным снаряжением и загнанными лошадьми, не видели даже там. Мы проехали мимо хорошо знакомой таверны, бакалейной лавки Буна и старой питейной Вогеля и разбили лагерь на лугу по ту сторону. Здесь нас вскоре навестили несколько человек, пришедших купить наших лошадей и снаряжение. Покончив с этим делом, мы наняли повозку и поехали дальше, в Канзас-Лендинг. Здесь нас снова приняли под гостеприимной кровлей нашего старого друга полковника Чика, и, сидя на его веранде, мы еще раз взглянули на водовороты Миссури.

Утром появился Делорие, странно преображённый с помощью шляпы, пальто и бритвы. Его маленький бревенчатый домик был среди лесов неподалеку. Казалось, он задумал устроить бал по случаю своего возвращения и советовался с Генри Шатийоном, стоит ли приглашать своих буржуа. Генри выразил полную уверенность, что мы не обидимся, и приглашение было, соответственно, передано, причем Делорие добавил как особую приманку, что на скрипке будет играть Антуан Лёжен. Мы сказали ему, что обязательно придём, но еще до наступления вечера прибывший из форта Ливенворт пароход помешал нам присутствовать на ожидаемых празднествах. Делорие стоял на скале у причала, ожидая, чтобы попрощаться с нами.

«Адью, месье буржуа! Адью! Адью! – кричал он, когда пароход отчаливал. – Когда вы в следующий раз поедете в Скалистые горы, я поеду с вами, да, поеду!»

Он сопровождал это покровительственное заверение подпрыгиваниями, размахиванием шляпой и улыбкой до ушей. Когда пароход обогнул дальний мыс, последним объектом, попавшим нам на глаза, был Делорие, все еще поднимавший шляпу и скачущий по скале. Мы попрощались с Монро и Джимом Гёрни в Уэстпорте, и Генри Шатийон поехал с нами на пароходе.

Путь до Сент-Луиса занял восемь дней, около трети которых мы простояли на мели на песчаных отмелях. Мы проплыли мимо парохода «Амелия», переполненного ревущей толпой распущенных добровольцев, которые ругались, пили, играли в азартные игры и дрались. Наконец, одним вечером мы достигли многолюдной набережной Сент-Луиса. Отправившись в «Плантерс-Хаус», мы распорядились произвести тщательные поиски наших сундуков, которые через некоторое время были обнаружены сложенными в самом дальнем углу кладовой. Утром мы едва узнали друг друга; бродяжья куртка из замши сменилась фраком из сукна; хорошо сидящие брюки заняли место индейских ноговиц, а начищенные сапоги заменили пёстрые мокасины.

После нескольких дней в Сент-Луисе мы услышали новости о Тет Руже. Он сумел добраться до форта Ливенворт, где нашёл казначея и получил свои деньги. Поскольку пароход как раз готовился отправиться в Сент-Луис, он поднялся на борт и купил билет. Сделав это, он тут же напился на берегу, и пароход ушёл без него. Прошло несколько дней, прежде чем представилась другая возможность, а тем временем припасы маркитанта предоставили ему обильные средства для поддержания духа. Наконец пришёл другой пароход, клерк которого оказался его другом, и по совету какого-то благотворителя на берегу он уговорил Тет Ружа остаться на борту, намереваясь задержать его там до отплытия парохода. Сначала Тет Руж был вполне доволен этим соглашением, но, попросив стопку виски, бармен по наущению клерка отказался дать ему ее. Обнаружив, что оба непреклонны, несмотря на его мольбы, он впал в отчаяние и сбежал с парохода. Клерк после долгих поисков нашёл его в одной из казарм; круг драгун стоял, созерцая его, как он лежал на полу, сентиментально пьяный и плачущий жалобно. С помощью одного из них клерк затолкал его на борт, и наш информатор, приехавший на том же пароходе, утверждает, что он оставался в великой подавленности в течение всего пути. Поскольку мы покинули Сент-Луис вскоре после его прибытия, мы больше не видели этого никчемного, добродушного маленького бродягу.

Накануне нашего отъезда Генри Шатийон пришёл в наши номера в «Плантерс-Хаус», чтобы попрощаться с нами. Никто, встретивший его на улицах Сент-Луиса, не принял бы его за охотника, только что вернувшегося из Скалистых гор. Он был очень опрятно и просто одет в костюм из темной ткани; ибо хотя с шестнадцати лет он едва ли проводил и месяца подряд среди человеческих жилищ, у него был врождённый хороший вкус и чувство приличия, которые всегда заставляли его уделять большое внимание своей внешности. Его высокая атлетическая фигура с лёгкими гибкими движениями выигрышно смотрелась в его нынешнем наряде; и его прекрасное лицо, хотя и изборожденное тысячами бурь, вовсе не дисгармонировало с ним. Мы расстались с ним с большим сожалением; и если по его меняющемуся лицу, когда он пожимал нам руки, можно было судить, то его чувства были не менее сильны, чем наши. Шоу подарил ему лошадь в Уэстпорте. Моя винтовка, которой он всегда любил пользоваться, так как она была отличным экземпляром, гораздо лучше его собственной, теперь в его руках, и, возможно, в этот самый момент её резкий голос будоражит эхо Скалистых гор. На следующее утро мы покинули город, и после двух недель железных дорог и пароходов мы снова увидели знакомые черты дома.