Мы начали наше путешествие к пограничным поселениям 27 августа, и, конечно, более оборванной кавалькады никогда не видели на берегах Верхнего Арканзаса. Из крупных и породистых лошадей, с которыми мы покинули границу весной, не осталось ни одной; мы заменили их выносливой, как мулы, и почти столь же уродливой породой прерий; кроме того, у нас было несколько этих отвратительных животных. Несмотря на их силу и выносливость, некоторые из них уже были измотаны тяжелой службой и скудным кормом, и, поскольку ни одна не была подкована, они быстро начинали хромать. У каждой лошади и мула на шее была намотана веревка из скрученной бычьей кожи, что отнюдь не добавляло им красоты. Наши седла и все снаряжение к этому времени были до жалости изношены и потрепаны, а оружие затупилось и заржавело. Одежда всадников полностью соответствовала потрепанному виду наших лошадей, и из всей компании никто не выглядел более непрезентабельно, чем мой друг и я. Шоу носил в качестве верхней одежды старую красную фланелевую рубаху, расстегнутую спереди и подпоясанную, как куртка; я же, за неимением другой одежды, был облачен в поношенный кожаный костюм.

Так, счастливые и беспечные, как нищие, мы день за днем медленно двигались вдоль однообразных берегов Арканзаса. Тет Руж постоянно доставлял хлопоты, ибо он никогда не мог поймать своего мула, оседлать его или вообще сделать что-либо без посторонней помощи. Каждый день у него появлялась новая болезнь, реальная или мнимая, на которую он жаловался. То он был убит горем и подавлен, то на него накатывал прилив буйного веселья, которое он мог выразить только беспрестанным смехом, свистом и рассказами. Когда другие средства развлечения иссякали, мы забавлялись, дразня его; это была справедливая компенсация за те хлопоты, которые он нам доставлял. Тет Руж даже получал удовольствие от насмешек, ибо он был странной смесью слабости, чудачества и добродушия. Он представлял собой фигуру, достойную кисти художника, когда шагал впереди нас, восседая на спине своего мула и закутавшись в огромную шинель из бизоньей шкуры, которую ему подарил в форте какой-то благодетель. Это необыкновенное одеяние, в которое поместились бы двое таких, как он, он почему-то, известному лишь ему самому, выбрал носить наизнанку, и он никогда не снимал его, даже в самую жаркую погоду. Оно было все в швах и заплатах, а шкура была настолько старая и ветхая, что каждый день рвалась в новом месте. Как раз на макушке виднелась большая шапка рыжих кудрей, а маленькая фуражка, лихо сдвинутая набок, придавала ему воинственный вид. Его посадка в седле была не менее примечательна, чем его внешность и снаряжение. Одну ногу он прижимал к боку мула, а другую выставлял под углом в 45 градусов. Его панталоны были украшены военной красной полосой, которой он чрезвычайно гордился; но поскольку они были слишком коротки, из-под них обычно виднелись голенища его сапог. Его одеяло, небрежно свернутое в большой сверток, болталось сзади седла, куда он привязал его веревкой. По четыре-пять раз в день оно падало на землю. Каждые несколько минут он ронял трубку, нож, огниво или кусок табака и вынужден был слезать, чтобы поднять их. При этом он умудрялся всем мешать; а поскольку большинство в нашей компании отнюдь не отличались щепетильностью в выборе выражений, на него обрушивался град ругательств, наполовину всерьез, наполовину в шутку, пока Тет Руж не заявлял, что жизни нет никакой радости, и что он никогда не видел таких парней.

Всего через день или два после того, как мы покинули форт Бента, Генри Шатийон уехал вперед на охоту и взял с собой Эллиса. После того как они отсутствовали некоторое время, мы увидели, как они спускаются с холма, гоня перед собой трех кавалерийских лошадей, которые либо сбежали от своих хозяев во время похода, либо сломались и были брошены. Одна из них была в сносном состоянии, но две другие сильно исхудали и были изрядно покусанны волками. Как бы они ни были истощены, мы довезли двух из них до поселений, а Генри обменялся третью с Арапахами на отличного мула.

На следующий день, когда мы остановились на полуденный отдых, мимо нас медленно потянулся длинный караван фургонов из Санта-Фе, представляя собой живописное зрелище. Они принадлежали торговцу по имени Магоффин, брат которого вместе с несколькими другими мужчинами подошел и уселся вокруг нас на траве. Новости, которые они принесли, были не самыми приятными. По их словам, тропа внизу была в очень опасном состоянии. Они неоднократно замечали индейцев, крадущихся ночью вокруг их лагерей; а большой отряд, покинувший форт Бента за несколько недель до нашего отъезда, подвергся нападению, и человек по имени Свон из Массачусетса был убит. Его товарищи похоронили тело; но когда Магоффин нашел его могилу возле места под названием Кэши, индейцы выкопали его и сняли скальп, а волки ужасно обезобразили его останки. В противовес этой информации они сообщили нам долгожданные сведения о том, что бизонов много в нескольких днях пути ниже.

На следующее утро, продвигаясь вдоль берега реки, мы увидели на горизонте белые тенты фургонов. Прошло несколько часов, прежде чем мы встретили их, и оказалось, что это караван неуклюжих фургонов на волах, совсем не похожих на стремительные повозки торговцев из Санта-Фе, и нагруженных казенными припасами для войск. Они все остановились, и погонщики собрались вокруг нас толпой. Мне казалось, что всю границу можно было обыскать – и не найти людей, менее приспособленных к встрече с опасностями прерий. Многие из них были просто мальчишками, только что от сохи, лишенными знаний и опыта. Что касается состояния тропы, они подтвердили все, что говорили люди из Санта-Фе. Проходя между Поуни-Форк и Кэшами, их часовые каждую ночь стреляли в реальных или воображаемых индейцев. Они также сказали, что Юинг, молодой кентуккиец из партии, ушедшей раньше нас, застрелил индейца, который вечером крался вокруг лагеря. Некоторые из них советовали нам повернуть назад, другие – как можно быстрее двигаться вперед; но все они казались в таком лихорадочном беспокойстве и так мало способными на хладнокровные суждения, что мы придали их словам мало веса. Затем они сообщили нам более определенную новость: большая деревня Арапахов стоит лагерем на реке ниже. Они представили их как вполне дружелюбных; но следовало делать различие между партией из тридцати человек, путешествующих с волами, которые в глазах индейца не имеют ценности, и нашей маленькой горсткой с соблазнительным табуном мулов и лошадей. Поэтому эта история об Арапахо вызвала у нас некоторое беспокойство.

Сразу после того, как мы расстались с казенными фургонами, когда Шоу и я ехали по узкому проходу между берегом реки и крутым холмом, нависавшим над ним, мы услышали позади голос Тет Ружа.

«Эй! – крикнул он. – Послушайте, остановите повозку на минутку, ладно?»

«Что случилось, Тет?» – спросил Шоу, когда тот подъехал к нам с торжествующей ухмылкой. В одной руке у него была бутылка патоки, а на седле перед ним лежал большой сверток из шкур, содержавший, как он торжествующе сообщил нам, сахар, галеты, кофе и рис. Эти припасы он добыл хитростью, которой чрезвычайно гордился, и был крайне раздосадован и удивлен, что мы не разделяем его взглядов на это дело. Он сказал Коутсу, главному погонщику, что комиссар в форте выдал ему ордер на больничный рацион, адресованный начальнику любого казенного обоза, который он может встретить на дороге. Этот ордер он, к несчастью, потерял, но он надеялся, что рацион не откажутся выдать по этой причине, так как он страдает от грубой пищи и очень в ней нуждается. Как только той ночью они прибыли в лагерь, Тет Руж отправился к ящику в задней части повозки, где Делорие обычно хранил свою кухонную утварь, завладел кастрюлей и, разведя маленький костерок, принялся готовить еду из своей нечестно добытой добычи. Сделав это, он схватил жестяную тарелку и ложку и уселся под повозкой, чтобы насладиться трапезой. Эта предварительная еда нисколько не повредила его последующим усилиям за ужином; где, несмотря на миниатюрные размеры, он показал себя лучше любого из нас. Действительно, примерно в это время его аппетит стал совсем волчьим. Он начал чудесно поправляться. Его маленькое тело заметно раздалось вширь, а щеки, которые, когда мы взяли его, были скорее желтыми и изможденными, теперь раздулись удивительным образом и порозовели в той же пропорции. Тет Руж, словом, начал походить на другого человека.

Рано после полудня следующего дня, вглядываясь вдоль края горизонта впереди, мы увидели, что в одном месте он слабо обозначен бледными зубцами, как у пилы. Палатки Арапахов, поднимавшиеся между нами и небом, вызывали этот странный вид. До заката оставалось еще два-три часа, когда мы поравнялись с их лагерем. На травянистом лугу в некотором отдалении за рекой стояло полных двести палаток, а на милю вокруг и по обоим берегам Арканзаса было разбросано около полутора тысяч лошадей и мулов, пасшихся вместе табунами или бродивших в одиночку по прерии. Все они были видны сразу, ибо огромное пространство не прерывалось холмами, и не было ни дерева, ни куста, чтобы преградить взгляд.

То тут, то там ходил индеец, следя за лошадьми. Едва мы их увидели, как Тет Руж взмолился Делорие остановить повозку и подать ему его маленькую военную курточку, которая была там спрятана. В нее он мгновенно облачился, на сей раз отложив в сторону старую бизонью шубу, принял в седле самую воинственную позу, лихо сдвинул фуражку на левый глаз с видом вызова и горячо умолял, чтобы кто-нибудь одолжил ему ружье или пистолет хотя бы на полчаса. Когда его попросили объяснить эти замечательные действия, Тет Руж заметил, что он знает по опыту, какое влияние оказывает присутствие военного в форме на ум индейца, и он считал, что Арапахи должны знать, что в нашей партии есть солдат.

Встретить Арапахов здесь, на Арканзасе, было совсем не то же самое, что встретить тех же индейцев среди их родных гор. Было и другое обстоятельство в нашу пользу. Генерал Кирни видел их несколько недель назад, когда поднимался по реке со своей армией, и, возобновив угрозы предыдущего года, сказал им, что если они когда-нибудь снова тронут волос на голове белого человека, он истребит их народ. Это привело их на время в восхитительное расположение духа, и действие его угроз еще не исчезло. Мне очень хотелось увидеть деревню и ее обитателей. Мы также считали нашей лучшей политикой посетить их открыто, как будто не подозревая о каких-либо враждебных намерениях; и Шоу, и я с Генри Шатийоном приготовились переправиться через реку. Остальные тем временем двинулись вперед как можно быстрее, чтобы уйти как можно дальше от наших подозрительных соседей до наступления ночи.

Арканзас в этом месте и на несколько сот миль ниже представляет собой не что иное, как широкое песчаное ложе, по которому струится несколько скудных потоков воды, то и дело расширяясь в широкие отмели. В нескольких местах осенью вода уходит в песок и полностью исчезает. В это время года, если бы не многочисленные зыбучие пески, реку можно было бы перейти вброд почти где угодно без труда, хотя ее русло часто имеет четверть мили в ширину. Наши лошади спрыгнули с берега и, перебравшись через воду или свободно промчавшись по твердому песчаному дну, вскоре достигли другого берега. Здесь, пробираясь сквозь высокую траву, мы увидели в отдалении нескольких индейцев; один из них подождал, пока мы подъедем, и постоял некоторое время в полном молчании перед нами, кося на нас своими маленькими змеиными глазками. Генри объяснил жестами, чего мы хотим, и индеец, запахнув на плечах свою бизонью накидку, молча повёл нас к деревне.

Язык Арапахов настолько труден, а его произношение настолько резкое и гортанное, что, говорят, ни один белый человек так и не смог его освоить. Даже Максвелл, торговец, который больше всех общался с ними, вынужден прибегать к любопытному языку жестов, общему для большинства племен прерий. Генри Шатийон отлично им владел.

Приближаясь к деревне, мы обнаружили, что земля вокруг нее усыпана огромными кучами объедков бизоньего мяса в невероятных количествах. Типи были поставлены в очень широкий круг. Они напоминали палатки Дакотов во всём, кроме чистоты и опрятности. Пройдя между двумя из них, мы вошли в большую круглую площадь лагеря, и тотчас же сотни индейцев, мужчины, женщины и дети, высыпали из своих жилищ, чтобы посмотреть на нас; в то же время все собаки вокруг деревни подняли ужасный лай. Наш индейский проводник направился к типи вождя. Здесь мы спешились; ослабив поводья на шеях лошадей, крепко держали их и уселись перед входом, положив винтовки на колени. Вождь вышел и пожал нам руки. Он был жалкого вида парень, очень высокий, худощавый и жилистый, как и остальная часть нации, и почти без одежды. Мы не успели просидеть и полминуты, как множество индейцев со всех концов деревни стало тесниться вокруг нас, и мы оказались зажаты плотной стеной диких лиц. Одни индейцы присели на корточки вокруг нас на земле; другие сидели позади них; третьи, наклонившись, смотрели через их головы; а многие другие стояли, теснясь сзади, вытягиваясь вверх и заглядывая через плечи друг другу, чтобы увидеть нас. Я тщетно вглядывался в это множество лиц, пытаясь обнаружить хоть одно мужественное или благородное выражение; все они были волчьими, зловещими и злобными, и их цвет кожи, как и черты лица, в отличие от Дакотов, были чрезвычайно плохи. Вождь, сидевший у самого входа, позвал скво внутри типи, и та вскоре вышла и поставила перед нами деревянную чашу с мясом. К нашему удивлению, однако, трубки нам не предложили. Отведав мяса для вида, я начал разворачивать сверток с подарками – табаком, ножами, киноварью и другими вещами, которые взял с собой. При этом на всех жадных лицах появились ухмылки; их глаза засверкали, и со всех сторон к нам потянулись длинные тонкие руки, чтобы получить дары.

Арапахи очень ценят свои щиты, которые тщательно передают от отца к сыну. Я хотел достать один из них; и, показав большой кусок алой ткани вместе с табаком и ножом, предложил их любому, кто принесет мне то, что я хочу. После некоторого промедления был представлен довольно сносный щит. Они очень хотели узнать, для чего он нам, и Генри сказал им, что мы собираемся сражаться с их врагами, Поуни. Это мгновенно произвело заметное впечатление в нашу пользу, которое усилилось после раздачи подарков. Среди них была большая пачка шил, подарок, предназначенный женщинам; и поскольку мы очень хотели увидеть красавиц деревни Арапахов, Генри попросил позвать их, чтобы они получили их. Воин крикнул, словно созывая свору собак. Скво, молодые и старые, старухи восьмидесяти лет и девочки шестнадцати, с визгом и смехом выбежали из типи; и когда мужчины расступились перед ними, они собрались вокруг нас и протянули руки, ухмыляясь от восторга, их природная некрасивость значительно усиливалась возбуждением момента.

Вскочив на лошадей, которых во время всей беседы мы держали рядом с собой, мы приготовились покинуть Арапахов. Толпа расступилась по обе стороны и стояла, наблюдая. Когда мы были на половине пути через лагерь, нам пришла в голову идея. Поуни, вероятно, находились в окрестностях Кэшей; мы могли бы рассказать об этом Арапахам и подстрекнуть их послать вниз боевой отряд и перебить их, пока мы сами могли бы остаться на некоторое время и поохотиться на бизонов. Сначала этот план стравливания наших врагов показался нам шедевром политики; но мы тут же вспомнили, что если мы встретим воинов Арапахов на реке ниже, они могут оказаться столь же опасными, как и сами Поуни. Поэтому, отвергнув план, как только он возник, мы вышли из деревни с дальней стороны. Мы быстро погнали лошадей сквозь высокую траву, доходившую им до шеи. Несколько индейцев шли по ней в отдалении, их головы едва виднелись над колышущейся поверхностью. Трава несла в себе нечто вроде семян, столь же сладких и питательных, как овес; и наши голодные лошади, несмотря на хлыст и поводья, не могли устоять перед искушением хватать эту непривычную роскошь на ходу. Примерно в миле от деревни я обернулся и окинул взглядом волнующийся океан травы. Солнце только что село; западное небо было все в зареве, и четко вырисовываясь на нем, на самом краю равнины, стояли многочисленные типи лагеря Арапахов.

Достигнув берега реки, мы еще некоторое время следовали вдоль него, пока в сумерках не различили на противоположном берегу белый тент нашей маленькой повозки. Когда мы добрались до нее, то обнаружили, что там нас уже ожидает значительное число индейцев. Четыре или пять из них сидели в ряд на земле, похожие на полуголодных стервятников. Тет Руж в своей форме вел оживленную беседу с другим у повозки. Его жестикуляция, попытки объясниться знаками и гримасы были до крайности смешны; и, убедившись, что все это бесполезно, он попытался дать понять индейцу, повторяя английские слова очень громко и отчетливо снова и снова. Индеец сидел, не сводя с него глаз, и, несмотря на неподвижность его черт, с первого взгляда было ясно, что он прекрасно понимает характер своего военного товарища и глубоко презирает его. Это зрелище было более забавным, чем тактичным, и Тет Ружу велели закончить разговор как можно скорее. Получив выговор, он залез под повозку и уселся там; Генри Шатийон остановился, чтобы взглянуть на него в его убежище, и заметил своим спокойным тоном, что индеец убил бы десятерых таких парней и все время смеялся бы.

Один за другим наши посетители поднимались и уходили прочь. Когда сгустились сумерки, нас приветствовали мрачные звуки. Волки в этой части страны невероятно многочисленны, и объедки вокруг лагеря Арапахов собрали такое их множество, что несколько сотен выли хором в непосредственной близости от нас. На реке был остров, или, вернее, оазис среди песков на расстоянии примерно ружейного выстрела, и здесь, казалось, они собрались в наибольшем количестве. Оттуда непрерывно в течение нескольких часов после заката доносился ужасный диссонанс низких скорбных воплей, смешанных со свирепыми завываниями. Мы могли ясно видеть волков, бегающих по прерии в нескольких шагах от нашего костра, или перепрыгивающих через песчаные отмели реки и шлепающихся в воду. Малейшей опасности с их стороны не было, ибо они величайшие трусы в прерии.

Что касается человеческих волков в нашей округе, мы чувствовали себя гораздо менее спокойно. Мы редко ставили палатку, кроме как в плохую погоду, и в ту ночь каждый расстелил свою бизонью шкуру на земле, положив рядом заряженную винтовку или сжимая ее в руках. Наши лошади были привязаны так близко вокруг нас, что одна из них неоднократно переступала через меня, пока я лежал. Мы не привыкли выставлять караул, но в ту ночь каждый был встревожен и бдителен; в лагере почти не спали, и большую часть времени кто-то из компании стоял на ногах. Что касается меня, то я лежал, попеременно бодрствуя и дремля, до полуночи. Тет Руж отдыхал у самого берега реки, и примерно в это время, в состоянии полудремы, я почувствовал, как он переменил позу и пополз на четвереньках под повозку. Вскоре после этого я погрузился в глубокий сон, из которого меня вырвала рука, трясшая меня за плечо.

Подняв голову, я увидел склонившегося надо мной Тет Ружа с очень бледным лицом и глазами, расширенными до предела.

«Что случилось?» – сказал я.

Рыжий Тет заявил, что, когда он лежал на берегу реки, что-то привлекло его внимание. Поэтому, забравшись под повозку ради безопасности, он сидел там и наблюдал, как вдруг увидел двух индейцев, завернутых в белые одеяла, которые подкрались по берегу, схватили двух лошадей и увели их. Он выглядел так испуганно и рассказывал свою историю таким бессвязным образом, что я не поверил ему и не хотел тревожить компанию. Все же это могло быть правдой, и в таком случае дело требовало немедленного внимания. Времени на выяснение не было, и поэтому, велев Тет Ружу показать мне, куда ушли индейцы, я по бездумному импульсу взял винтовку и покинул лагерь. Я прошел вдоль реки назад ярдов на двести-триста, прислушиваясь и тревожно оглядываясь по сторонам. В темной прерии справа я не мог различить ничего, что могло бы вызвать тревогу; а на темном дне реки прыгал волк, чего никакой индеец не смог бы повторить. Я вернулся в лагерь и, когда он был уже в поле зрения, увидел, что вся компания поднята. Шоу крикнул мне, что он пересчитал лошадей и что каждая из них на своём месте. Тет Руж только повторил свою прежнюю историю со многими уверениями и настаивал, что две лошади определённо были украдены. Услышав это, Джим Гёрни заявил, что он сошел с ума; Тет Руж с негодованием отверг обвинение, после чего Джим обратился к нам. Поскольку мы отказались выносить суждение по столь деликатному вопросу, спор между Тет Ружем и его обвинителем разгорелся, пока ему не приказали идти спать и не поднимать больше тревогу в лагере, даже если он увидит приближающуюся всю деревню Арапахов.