Мы приблизились к воротам Пуэбло. Это было жалкое подобие форта самой примитивной постройки, представлявшее собой не что иное, как большую квадратную площадку, обнесенную глинобитной стеной, до крайности потрескавшейся и обветшавшей. Тонкие колья, венчавшие стену, наполовину обломались, а ворота так болтались на деревянных петлях, что, казалось, готовы были рухнуть от любого прикосновения. Два-три неряшливых мексиканца в широких шляпах, с отвратительными лицами, обросшими волосами, слонялись по берегу реки перед воротами. Завидев нас, они скрылись; и когда мы подъехали к воротам, нам навстречу вышел маленький, живой и проворный человечек. Это был наш старый приятель Ричард. Он отправился из форта Ларами с торговой экспедицией в Таос; но, добравшись до Пуэбло и узнав, что война помешает ему двигаться дальше, он спокойно дожидался, пока завоевание страны позволит ему продолжить путь. Похоже, он считал своим долгом выступить в роли хозяина этого места. Тепло пожав нам руки, он повел нас во внутренний двор.

Тут мы увидели его большие фургоны из Санта-Фе, стоявшие рядом. Несколько индианок и испанок, а также несколько мексиканцев, столь же жалких и убогих, как и само место, лениво бродили вокруг. Ричард проводил нас в парадное помещение Пуэбло – небольшую глинобитную комнату, отделанную довольно опрятно, учитывая материал, и украшенную распятием, зеркалом, изображением Девы Марии и старым заржавленным конным пистолетом. Стульев не было, вместо них вдоль стен стояли сундуки и ящики. За ней была другая комната, убранная менее роскошно, и там три или четыре испанские девушки, одна из них очень хорошенькая, пекли лепешки в глинобитном очаге, устроенном в углу. Они принесли пончо и разостлали его на полу вместо скатерти. Вскоре на нем был сервирован ужин, показавшийся нам роскошным, а вокруг разложили свернутые бизоньи шкуры, чтобы гости могли на них сидеть. Кроме нас, присутствовали еще два или три американца. Мы уселись по-турецки и начали расспрашивать новости. Ричард рассказал нам, что недели три назад армия генерала Кирни выступила из форта Бента, чтобы идти на Санта-Фе; что последние известия были о том, что они приближаются к горным теснинам, ведущим к городу. Один из американцев достал засаленную газету с сообщением о сражениях при Пало-Альто и Ресака-де-ла-Пальма. Пока мы обсуждали эти события, дверной проем затемнила высокая, неуклюжая фигура человека, который, засунув руки в карманы, не спеша осматривал помещение, прежде чем войти. На нем были коричневые домотканые панталоны, слишком короткие для его длинных ног, а за поясом были заткнуты пистолет и охотничий нож «боуи». Его голова и один глаз были обмотаны огромной белой льняной повязкой. Закончив осмотр, он вошел, шаркая ногами, и уселся на сундук. За ним последовало еще восемь или десять человек такого же пошиба, которые, весьма развязно рассевшись по комнате, уставились на собравшихся. Шоу и я переглянулись. Мы невольно вспомнили об эмигрантах из Орегона, хотя у этих непрошеных гостей была какая-то особая огонь в глазах и сжатые губы, отличавшие их от наших старых знакомых с прерий. Они тут же принялись нас расспрашивать: откуда мы приехали, что собираемся делать дальше и каковы наши жизненные перспективы.

Человек с забинтованной головой несколько дней назад попал в неприятную переделку. Он пошел к реке за водой и, пробираясь через молодые ивняки, покрывавшие низину, неожиданно наткнулся на гризли. Медведь, только что съевший бизона-самца, прилег, чтобы проспаться после еды. Медведь поднялся на задние лапы и нанес незваному гостю такой удар лапой, что полностью обнажил ему лоб, содрал кожу с передней части головы и чуть не выколол глаз. К счастью, медведь был не в очень воинственном настроении, насытившись недавней трапезой. Спутники человека, шедшие следом, подняли крик, и медведь удалился, не спеша ломая на своем пути ивняк.

Эти люди принадлежали к партии мормонов, которые, имея вполне обоснованные опасения перед другими эмигрантами, отложили свой отъезд из поселений, пока все остальные не уехали. Из-за этой задержки они добрались до форта Ларами слишком поздно, чтобы продолжать путь в Калифорнию. Услышав, что в верховьях Арканзаса есть хорошие земли, они под руководством Ричарда перебрались туда и теперь готовились провести зиму в местечке примерно в полумиле от Пуэбло.

Когда мы прощались с Ричардом, солнце уже клонилось к закату. Выйдя за ворота, мы могли окинуть взглядом маленькую долину Арканзаса; картина была прекрасной, и вдвойне – для наших глаз, так долго привыкавших к пустыням и горам. Высокие леса окаймляли реку, по обеим сторонам тянулись зеленые луга; узкую долину обрамляли высокие утесы, мирно греющиеся на солнце. Мексиканец верхом на лошади гнал к воротам стадо коров, а наша маленькая белая палатка, которую люди разбили под большим деревом на лугу, очень живописно вписывалась в пейзаж. Подойдя к ней, мы обнаружили, что Ричард послал мексиканца принести нам обильный запас зеленой кукурузы и овощей и пригласил нас брать все, что пожелаем, с полей вокруг Пуэбло.

Жители ежедневно опасались набега более грозных потребителей, чем мы. Каждый год, когда кукуруза начинает созревать, Арапахи численностью в несколько тысяч человек приходят и разбивают лагерь вокруг Пуэбло. Горстка белых, целиком зависящая от этого роя дикарей, предпочитает счесть за благо необходимость; они очень радушно выходят навстречу, пожимают им руки и дают понять, что урожай полностью в их распоряжении. Арапахи принимают их слова за чистую монету, помогают себе весьма щедро и обычно затем пускают своих лошадей на кукурузные поля. Однако они предусмотрительно оставляют достаточно урожая нетронутым, чтобы побудить поселенцев снова засеять поля на следующий год к их же выгоде.

Человеческая раса в этой части света делится на три категории, расположенные в порядке их достоинств: белые, индейцы и мексиканцы; причем последним отнюдь не предоставляется почетное звание «белых».

Несмотря на теплый закат того вечера, следующее утро было хмурым и унылым. Непрерывно шел дождь, тучи лежали на самых верхушках деревьев. Мы переправились через реку, чтобы посетить поселение мормонов. Когда мы переезжали реку вброд, с другой стороны в нее въехали несколько трапперов верхом на лошадях. Их замшевые куртки промокли насквозь от дождя и липко и неприятно обтягивали тело. Вода стекала с их лиц и капала с дул их винтовок и капканов, которые каждый вез на луке седла. И лошади, и люди имели самый унылый и несчастный вид, чему мы не могли не посмеяться, забыв, как часто и сами оказывались в подобном положении.

Проехав с полчаса, мы увидели белые фургоны мормонов, поставленные среди деревьев. Звучали удары топоров, падали деревья, и вдоль опушки леса и на прилегающем лугу возводились бревенчатые хижины. Когда мы подъехали, мормоны оставили работу и, усевшись на бревна вокруг нас, принялись горячо обсуждать вопросы теологии, жаловаться на плохое обращение, которому они подвергались со стороны «язычников», и оплакивать потерю своего великого храма в Наву. Пробыв с ними час, мы поехали обратно в наш лагерь, радуясь, что поселения избавились от присутствия таких слепых и отчаянных фанатиков.

На следующее утро мы покинули Пуэбло и отправились в форт Бента. Поведение Раймонда в последнее время было менее удовлетворительным, чем прежде, и мы рассчитали его, как только прибыли в Пуэбло; так что наша компания, включая нас самих, теперь сократилась до четырех человек. Будущий наш путь был сопряжен с некоторой неопределенностью. Тропа между фортом Бента и поселениями, расстояние до которых исчислялось в шестьсот миль, в это время была опасной; ведь после прохода армии генерала Кирни вокруг некоторых ее участков собралось множество враждебных индейцев, главным образом Поуней и Команчей. Чуть позже они стали так многочисленны и дерзки, что едва ли хоть один отряд, каким бы крупным он ни был, проходил между фортом и границей поселений без каких-либо проявлений их враждебности. Газеты того времени достаточно ярко отражают это положение. Многие люди были убиты, угнано большое количество лошадей и мулов. Не так давно я встретил одного джентльмена, который осенью приехал из Санта-Фе в форт Бента и застал там отряд из семидесяти человек, считавших себя слишком слабыми, чтобы самостоятельно спускаться к поселениям, и ожидавших там подкрепления. Хотя эта чрезмерная робость вполне доказывает невежество и легковерие этих людей, она также свидетельствует о состоянии тревоги, царившем в стране. Когда мы были там в августе, опасность еще не стала столь велика. В окрестностях не было ничего особо привлекательного. Кроме того, мы предполагали, что могли бы просидеть там ползимы, не найдя ни одной партии, с которой можно было бы отправиться вниз; ибо мистер Саблетт и другие, на кого мы рассчитывали, уже покинули форт Бента, как сообщил нам Ричард. До сих пор на нашем пути Фортуна была к нам благосклонна. Поэтому мы решили воспользоваться ее милостивым настроением и, надеясь на продолжение ее благодеяний, отправиться в путь с Генри и Делорие и пробиваться сквозь заслоны индейцев как получится.

Форт Бента расположен на реке примерно в семидесяти пяти милях ниже Пуэбло. В полдень третьего дня мы оказались в трех-четырех милях от него, разбили палатку под деревом, привесили зеркала к его стволу и, совершив свой примитивный туалет, поехали к форту. Вскоре мы увидели его, ибо он заметен с довольно большого расстояния, стоя своими высокими глинобитными стенами посреди выжженных равнин. Казалось, будто на страну напала саранча. Трава на много миль вокруг была выщипана лошадьми солдат генерала Кирни. Когда мы добрались до форта, то обнаружили, что не только лошади съели траву, но и их хозяева разобрали запасы маленького торгового поста; так что нам с большим трудом удалось раздобыть несколько необходимых для нашего обратного пути вещей. Армия ушла, жизнь и суета утихли, и форт являл собой картину скучного и ленивого спокойствия. Несколько больных офицеров и солдат прогуливались по плацу, где было невыносимо жарко; ибо ослепительное солнце отражалось на него от высоких белых стен вокруг. Хозяева отсутствовали, и нас принял мистер Холт, оставленный присматривать за фортом. Он пригласил нас к обеду, где, к нашему восхищению, мы увидели стол, покрытый белой скатертью, с судками для специй посредине и поставленными вокруг стульями. Закончив эту необычную трапезу, мы поехали обратно в лагерь.

Здесь, лежа у кора после ужина и покуривая, мы увидели в сумерках трех человек, приближавшихся со стороны форта. Они подъехали и уселись рядом с нами на землю. Первым был высокий, хорошо сложенный мужчина, с лицом и манерами, внушавшими доверие с первого взгляда. На нем была широкая фетровая шляпа, помятая и потрепанная, а остальную его одежду составляли замшевая куртка и ноговицы, выпачканные желтой глиной, которую находят в горах. На пятке одного из его мокасин была пристёгнута огромная железная шпора с колёсиком диаметром пять-шесть дюймов. Его лошадь, стоявшая спокойно и смотревшая куда-то поверх его головы, была под грубым мексиканским седлом, покрытым лохматой медвежьей шкурой и снабжённым парой деревянных стремян невероятных размеров. Следующим был живой, подвижный маленький человечек, ростом около пяти футов с четвертью, но очень крепкий и коренастый. Его лицо было смуглым, как у мексиканца, и покрыто короткой курчавой черной бородой. Вокруг головы была повязана старая засаленная ситцевая косынка, а его облегающий замшевый костюм почернел и лоснился от грязи и долгой носки. Последним подошел крупный сильный мужчина, одетый в грубый домотканый костюм жителя границы, который волочил свои длинные ноги по земле, словно ему было слишком лень прилагать усилия. У него были сонные серые глаза, скошенный подбородок, приоткрытый рот и выпяченная верхняя губа, что придавало ему вид изысканной лени и беспомощности. Он был вооружён старым армейским карабином, этим грозным оружием, которым он, хотя никогда не мог попасть в цель, привык дорожить как самым совершенным огнестрельным оружием.

Первые двое мужчин принадлежали к партии, только что пришедшей из Калифорнии с большим табуном лошадей, которых они продали в форте Бента. Монро, тот, что повыше, был из Айовы. Он был отличным малым, открытым, сердечным и умным. Джим Гёрни, невысокий, был бостонским моряком, который приплыл в Калифорнию на торговом судне и возымел желание вернуться обратно через континент. Путешествие уже сделало его опытным «горным человеком», и он представлял собой удивительное явление – моряка, который умел обращаться с лошадью. Третий из наших визитеров по имени Эллис был миссурийцем, который отправился в путь с партией эмигрантов в Орегон, но, добравшись до форта Бриджа, затосковал по дому или, как утверждал Джим, по любви – а Эллис был как раз таким человеком, которого могла расстроить любовная неудача. Он счел нужным присоединиться к калифорнийцам и возвращаться домой в их компании. Теперь они просили разрешения присоединиться к нашей партии и совершить путь к поселениям вместе с нами. Мы охотно согласились, ибо нам понравилась внешность первых двоих, и мы были очень рады получить столь эффективное подкрепление. Мы сказали им встретить нас на следующей вечер у реки, примерно в шести милях ниже форта. Выкурив вместе трубку, наши новые союзники покинули нас, и мы легли спать.