В день моего прибытия в форт Ларами мы с Шоу возлежали на двух бизоньих плащах в большом помещении, гостеприимно отведенном нам; присутствовал также Генри Шатийон, занятый сбруей и оружием, которые были внесены в комнату, а два или три индейца сидели на корточках на полу, уставившись на нас своим неподвижным, немигающим взглядом.

«Мне здесь хорошо жилось, – сказал Шоу, – во всех отношениях, кроме одного; здесь нельзя достать хорошей шонгаши ни за какие деньги».

Я дал ему маленький кожаный мешочек с некоторым количеством отличного качества, который привез с Черных Холмов.

«А теперь, Генри, – сказал он, – подай мне рубящую доску Папена, или дай её тому индейцу, пусть он приготовит смесь; они разбираются в этом лучше любого белого».

Индеец, не говоря ни слова, смешал кору и табак в должных пропорциях, набил трубку и зажёг её. Сделав это, мой спутник и я приступили к обсуждению нашего дальнейшего курса действий; прежде, однако, Шоу ознакомил меня с некоторыми происшествиями, случившимися в форте во время моего отсутствия.

Около недели назад прибыли четверо мужчин из-за гор: Сублетт, Реддик и двое других. Незадолго до достижения форта они встретили большую партию индейцев, в основном молодых людей. Все они принадлежали к деревне нашего старого друга Дыма, который со всей своей бандой приверженцев выказывал величайшую дружбу к белым. Путешественники поэтому приблизились и начали разговаривать без малейшего подозрения. Однако внезапно их уздечки были резко схвачены, и им приказали спешиться. Вместо того чтобы подчиниться, они ударили лошадей изо всех сил и вырвались от индейцев. Ускакав, они услышали сзади боевой клич, смешанный с взрывом насмешливого смеха и выстрелами нескольких ружей. Никто из них не пострадал, хотя повод Реддика был перебит пулей в дюйме от его руки. После этого вкуса индейской враждебности они на момент не чувствовали расположения подвергаться дальнейшему риску. Они намеревались следовать маршрутом на юг вдоль подножия гор к форту Бент; и, поскольку наши планы совпадали с их, они предложили объединить силы. Однако, обнаружив, что я не возвращаюсь, они стали нетерпеливы от бездействия, забыли свой недавний побег и отправились без нас, пообещав ждать нашего прибытия в форту Бент. Оттуда нам предстояло совершить долгое путешествие к поселениям вместе, поскольку путь был небезопасен, киша враждебными Поуни и Команчами.

Мы ожидали, по прибытии в форт Бент, найти там еще одно подкрепление. Молодой кентуккиец истинной кентуккийской крови, щедрый, порывистый и к тому же джентльмен, приехал в горы с партией калифорнийских эмигрантов Рассела. Одной из его главных целей, как он объявил, было убить индейца; подвиг, который он впоследствии успешно совершил, к большой опасности для нас и других, кому предстояло пройти через страну разъяренных родственников мёртвого Поуни. Разочаровавшись в своих эмигрантских спутниках, он покинул их и некоторое время назад отправился с группой товарищей к верховьям Арканзаса. Он предварительно прислал нам письмо, намекая, что будет ждать, пока мы прибудем в форт Бент, и сопроводит нас оттуда к поселениям. Однако, когда он приехал в форт, он нашел там группу из сорока человек, готовящихся к обратному пути. Он благоразумно предпочел воспользоваться таким сильным эскортом. Мистер Сублетт и его спутники также отправились, чтобы догнать эту компанию; так что, прибыв в форт Бент недель через шесть, мы обнаружили себя покинутыми нашими союзниками и снова предоставленными самим себе.

Но я забегаю вперед. Когда, перед отъездом из поселений, мы расспрашивали об этой части страны у генерала Кирни, мистера Маккензи, капитана Уайета и других, хорошо с ней знакомых, они все советовали нам ни в коем случае не пытаться совершить это южное путешествие с менее чем пятнадцатью или двадцатью людьми. Опасность заключается в возможности встретить индейские военные отряды. Иногда на всем протяжении пути (расстояние в 350 миль) не встречаешь ни единого человека; часто, однако, маршрут кишит Арапахами и другими недружелюбными племенами; в таком случае скальп искателя приключений в неминуемой опасности. Что касается эскорта из пятнадцати или двадцати человек, такое количество белых в то время едва ли можно было собрать во всей стране; и будь иначе, расходы на их обеспечение вместе с необходимым количеством лошадей были бы чрезвычайно велики. Мы, однако, решили следовать этим южным курсом. Действительно, были два других маршрута от форта Ларами; но оба они были менее интересны, и ни один не был свободен от опасности. Будучи не в состоянии, таким образом, обеспечить рекомендованные пятнадцать или двадцать человек, мы решили отправиться с теми, кого уже наняли: Генри Шатийоном, Делорье и Раймондом. Сами мужчины не возражали, да и не возразили бы, будь путешествие более опасным; ибо Генри был бесстрашен, а двое других – безрассудны.

Мы с Шоу были гораздо лучше приспособлены к такому способу путешествия, чем когда впервые отправились в прерии несколькими месяцами ранее. Ежедневная рутина перестала быть новинкой. Все детали путешествия и лагеря стали нам знакомы. Мы видели жизнь в новом аспекте: человек был сведён к своему первобытному состоянию. Мы жили без закона, который бы защищал, без крыши, которая бы укрывала, или одежды из ткани, которая бы покрывала нас. Один из нас, по крайней мере, обходился без хлеба и без соли, чтобы приправить свою пищу. Наше представление о том, что необходимо для человеческого существования и удовольствия, было чудесно сокращено, и лошадь, винтовка и нож казались составляющими всего необходимого для жизни. Получив их однажды вместе с умением пользоваться ими, все остальное существенное последует за ними, и множество роскошей вдобавок. Еще один урок преподал нам наш короткий прерийный опыт: глубокого удовлетворения настоящим и полного презрения к тому, что может принести будущее.

Установив эти принципы, мы приготовились покинуть форт Ларами. Четвертого августа, ранним вечером, мы попрощались с его гостеприимными воротами. Снова мы с Шоу ехали бок о бок по прерии. Первые пятьдесят миль у нас были спутники: Трош, маленький охотник, и Рувиль, неопределенная личность на службе у Меховой Компании, которые направлялись присоединиться к торговцу Бизонетту в его лагере у верховья Конского ручья. Мы проехали всего шесть или восемь миль в тот вечер, прежде чем вышли к маленькому ручью, пересекавшему бесплодную прерию. Вдоль его русла росли заросли молодых диких вишен, отягощенных спелыми плодами, почти скрывавшие своей густой порослью скользящую нить воды, в то время как по обе стороны вздымались волны сочной зелёной травы. Здесь мы встали лагерем; и, будучи слишком ленивы, чтобы ставить палатку, мы бросили седла на землю, разостлали пару бизоньих плащей, легли на них и начали курить. Тем временем Делорье суетился со своей шипящей сковородой, а Раймонд стоял на страже у табуна пасущихся лошадей. У Делорье был активный помощник в лице Рувиля, который заявлял о большом мастерстве в кулинарном искусстве и, схватив вилку, начал усердно помогать в приготовлении ужина. Действительно, по собственному убеждению, Рувиль был человеком универсальных знаний, и он не упускал возможности продемонстрировать свои многочисленные таланты. Он был наездником в цирке в Сент-Луисе, и однажды проехал вокруг форта Ларами на голове, к полнейшему изумлению всех индейцев. Он также был известен как остряк форта; и, обладая немалым чувством юмора и избытком живости, он внес в ту ночь больше оживления в лагерь, чем все остальные участники вместе взятые. То он становился на колени рядом с Делорье, наставляя его в истинном методе жарки бифштексов из вилорога, то приходил и садился рядом с нами, распространяясь о православной манере заплетания конского хвоста, рассказывая апокрифические истории о том, как он убил бизона-быка ножом, предварительно отрубив ему хвост на полном скаку, или передавая причудливые анекдоты о буржуа Папене. Наконец, он схватил том Шекспира, лежавший на траве, и, запинаясь, прочел строчку-другую, чтобы доказать, что умеет читать. Он прыгал по лагерю, болтая, как какая-то резвящаяся обезьяна; и что бы он ни делал в один момент, можно было быть уверенным, что он не будет делать этого в следующий. Его спутник Трош молча сидел на траве, не говоря ни слова, но бдительно следя за очень некрасивой маленькой скво из юта, которой он был чрезвычайно ревнив.

На следующий день мы проехали дальше, пересекая широкую бесплодную котловину, называемую Дырой Гоше. К вечеру мы запутались среди глубоких оврагов; и, будучи также не в состоянии найти воду, наше путешествие затянулось до очень позднего часа. На следующее утро нам предстояло пройти длинную гряду утесов, чьи сырые бока, обработанные дождями и бурями, были мертвенно-белого цвета, весьма угнетающего взгляд. Поднимаясь к расщелине в этих холмах, мы увидели путь, отмеченный огромными следами, похожими на следы человеческого великана. Это были следы гризли; и накануне мы также видели их множество вдоль сухих русел пройденных нами потоков. Сразу после этого мы пересекали бесплодную равнину, простиравшуюся длинными и пологими волнами до горизонта. Хотя солнце светило ярко, в атмосфере была легкая дымка. Далекие холмы принимали странные, искаженные формы, и край горизонта постоянно менял свой вид. Мы с Шоу ехали вместе, а Генри Шатийон был один, в нескольких шагах впереди нас; он внезапно остановил лошадь и, повернувшись с тем особенным горячим и серьезным выражением, которое всегда появлялось у него, когда он был взволнован, позвал нас подъехать. Мы подскакали к нему. Генри указал на черную точку на сером вздутии прерии, примерно в миле от нас. «Должно быть, медведь, – сказал он, – ну, теперь у нас у всех будет немного спорта. Веселее сражаться с ним, чем со старым бизоном-быком; гризли такой сильный и хитрый».

Итак, мы все вместе поскакали вперед, готовые к тяжелой схватке; ибо эти медведи, хотя и неуклюжие на вид и чрезвычайно крупные, невероятно свирепы и проворны. Вздутие прерии скрыло черный объект от нашего взгляда. Сразу после этого он появился снова. Но теперь он казался совсем близко к нам; и, когда мы смотрели на него в изумлении, он внезапно разделился на две части, каждая из которых взмахнула крыльями и улетела. Мы остановили лошадей и оглянулись на Генри, чье лицо выражало любопытную смесь веселья и досады. Его соколиный глаз был настолько полностью обманут особенностью атмосферы, что он принял двух крупных ворон на расстоянии пятидесяти шагов за гризли в миле от нас. До самого конца путешествия Генри так и не избавился от прозвища «гризли с крыльями».

После полудня мы подошли к подножию значительного холма. Поднимаясь по нему, Рувиль начал задавать вопросы о наших условиях и перспективах дома, и Шоу просвещал его подробным рассказом о воображаемых жене и ребенке, который тот слушал с полной верой. Достигнув вершины холма, мы увидели извивы Конского ручья на равнинах внизу, и немного слева могли различить лагерь Бизонетта среди деревьев и зарослей вдоль течения ручья. Лицо Рувиля приняло в тот момент самое смехотворно-пустое выражение. Мы спросили, в чем дело, и оказалось, что Бизонетт послал его отсюда в форт Ларами с единственной целью привезти запас табака. Наш бестолковый друг, с момента прибытия в форт и до настоящего момента, совершенно забыл цель своего путешествия и проскакал опасную сотню миль зря. Спустившись к Конскому ручью, мы переправились через него вброд, и на противоположном берегу под деревом сидел верхом одинокий индеец. Он ничего не сказал, но повернул и повел путь к лагерю. Бизонетт выбрал превосходное положение. Ручей с его густой порослью деревьев ограждал с трех сторон широкий зелёный луг, где около сорока типи Дакотов были поставлены по кругу, а за ними полдюжины типи дружественных Шайеннов. Сам Бизонетт жил по-индейски. Подъехав к его типи, мы нашли его сидящим во главе его, окруженным различными приспособлениями комфорта, необычными для прерий. Рядом с ним находилась его скво, а румяные дети возились вокруг в ситцевых платьицах; там же сидели Поль Дорион со своим кожистым лицом и старой белой капотой, Антуан Ле Руж, полукровка-Поуни, Сибиль, торговец, и несколько других белых.

«Вам не повредит, – сказал Бизонетт, – остаться здесь с нами на день или два, прежде чем отправиться в Пуэбло».

Мы приняли приглашение и поставили нашу палатку на возвышенности над лагерем и у самого края деревьев. Бизонетт вскоре пригласил нас на пир, и мы испытали изобилие такого же внимания от его индейских товарищей. Читатель, возможно, вспомнит, что когда я присоединился к индейской деревне за Чёрными Холмами, я обнаружил, что несколько семей отсутствуют, отказавшись переходить горы вместе с остальными. Индейцы в лагере Бизонетта состояли именно из этих семей, и многие из них пришли ко мне в тот вечер спросить о своих родственниках и друзьях. Они были не мало огорчены, узнав, что пока они, из-за собственной робости и лени, находились почти в голодном состоянии, остальная часть деревни обеспечила свои типи на следующий сезон, запаслась большим количеством провизии и жила в изобилии и роскоши. Спутники Бизонетта поддерживали себя некоторое время дикими вишнями, которые скво толкли вместе с косточками и раскладывали на бизоньих плащах сушиться на солнце; затем их ели без дальнейшей подготовки или использовали как ингредиент в различных восхитительных смесях.

На следующий день в лагере началось смятение из-за нового прибывшего. Один индеец явился со своей семьёй издалека, с самого Арканзаса. Проходя между типи, он принял необычайно важный и величавый вид и объявил, что принёс белым важные новости. Едва скво поставили его типи, как он послал своего маленького сына пригласить всех белых и самых знатных индейцев на пир. Гости пришли и уселись, тесно прижавшись плечом к плечу, в душном и жарком типи. Потроха старого бизона-быка, которого зарезал по дороге наш хозяин (его звали Забиватель), составляли основное блюдо угощения. Остальное состояло из дикой вишни и жира, сваренных вместе в большом медном котле. Еда была роздана, и на мгновение всё стихло, усердно работая челюстями; затем каждый гость, за одним или двумя исключениями, перевернул свою деревянную миску вверх дном, чтобы доказать, что он полностью оценил гостеприимство хозяина. Затем Забиватель достал свою рубящую доску, на которой приготовил смесь для курения, набил несколько трубок, и они пошли по кругу. Сделав это, он сел прямо на свое ложе и начал с большими жестами рассказывать свою историю. Я не буду повторять его детский лепет. Он был так запутан, как и большая часть индейских рассказов, абсурдными и противоречивыми деталями, что было почти невозможно вычленить из него хоть крупицу правды. Все, что мы могли понять, было следующее:

Он был на Арканзасе и там видел шесть больших военных отрядов белых. Он никогда раньше не верил, что во всем мире есть половина столько белых людей. У всех были большие лошади, длинные ножи и короткие винтовки, а некоторые были одеты одинаково в самые великолепные боевые наряды, какие он когда-либо видел. Из этого рассказа было ясно, что отряды драгун и, возможно, также добровольческой кавалерии прошли вверх по Арканзасу. Забиватель также видел множество белых типи менеаска, запряженных их длиннорогими бизонами. Это могли быть только крытые фургоны, использовавшиеся, без сомнения, для перевозки припасов войскам. Вскоре после этого наш хозяин встретил индейца, который недавно пришел от команчей. Последний рассказал ему, что все мексиканцы отправились на большую охоту на бизонов. Что американцы спрятались в овраге. Когда мексиканцы выпустили все свои стрелы, американцы выстрелили из ружей, подняли боевой клич, выскочили и перебили всех. Мы могли только заключить из этого, что война была объявлена с Мексикой, и произошла битва, в которой американцы победили. Когда, несколько недель спустя, мы прибыли в Пуэбло, мы услышали о походе генерала Карни вверх по Арканзасу и о победах генерала Тейлора при Матаморосе.

Когда в тот вечер садилось солнце, на равнине возле нашей палатки собралась большая толпа, чтобы испытать скорость своих лошадей. Они были всех форм, размеров и цветов. Некоторые были из Калифорнии, некоторые из Штатов, некоторые из горных областей, а некоторые из диких табунов прерий. Они были всех оттенков – белые, черные, рыжие и серые, или пятнистые и покрытые странным разнообразием цветов. Все они имели дикий и испуганный вид, очень отличающийся от степенного и солидного облика городской породистой лошади. Те, кто славился быстротой и духом, были украшены орлиными перьями, свисавшими с их грив и хвостов. Присутствовало пятьдесят или шестьдесят Дакотов, закутанных с головы до ног в свои тяжелые плащи из беленой кожи. Было также значительное число Шайеннов, многие из которых носили пестрые мексиканские пончо, обернутые вокруг плеч, но оставлявшие правую руку обнаженной. Среди толпы индейцев было несколько канадцев, в основном на службе у Бизонетта; людей, чей дом в пустыне и которые любят костер больше, чем домашний очаг. Они довольны и счастливы посреди трудностей, лишений и опасностей. Их жизнерадостность и веселье неудержимы, и ни один народ на земле не понимает лучше, как «отбросить мир в сторону и велеть ему пройти». Кроме них, были два или три полукровки, раса довольно необычного состава, будучи, по общему мнению, наполовину индейцами, наполовину белыми и наполовину дьяволами. Антуан Ле Руж был самым заметным среди них, со своими свободными штанами и развевающейся ситцевой юбкой. Платок был повязан вокруг его головы, чтобы удержать его черные змеевидные волосы, и его маленькие глаза поблескивали под ним с озорным блеском. У него была прекрасная кремового цвета лошадь, скорость которой он должен был испытать вместе с остальными. Поэтому он сбросил грубое седло с высокой лукой и, заменив его куском бизоньего плаща, легко вскочил на спину. Пространство было очищено, дан сигнал, и он и его индейский соперник умчались, как молния, из толпы, каждый наклонившись над шеей своей лошади и изо всех сил хлеща ее тяжелым индейским кнутом. Мгновение – и оба скрылись во мраке; но вскоре Антуан вернулся победителем, торжествующе похлопывая по шее своей дрожащей и тяжело дышащей лошади.

Около полуночи, когда я спал, завернутый в бизоний плащ на земле возле нашей повозки, Раймонд подошел и разбудил меня. Что-то происходит, сказал он, что мне стоит увидеть. Глядя вниз на лагерь, я увидел на его дальней стороне множество индейцев, собравшихся вокруг костра, яркий свет которого делал их видимыми сквозь густую тьму; а из их среды доносилось громкое, размеренное пение, которое убило бы Паганини на месте, прерываемое время от времени взрывами резких криков. Я завернулся в плащ, ибо ночь была холодной, и пошел к тому месту. Темная толпа индейцев была так плотна, что почти перекрывала свет пламени. Когда я пробивался среди них без особых церемоний, один вождь преградил мне путь, и мне дали понять, что белый человек не должен приближаться слишком близко к месту их священнодействий. Пройдя вокруг на другую сторону, где в толпе было небольшое отверстие, я мог ясно видеть, что происходит, не вторгаясь своим непрошеным присутствием во внутренний круг. Общество «Сильных Сердец» было занято одним из своих танцев. Сильные Сердца – воинственное объединение, включающее мужчин как из Дакотов, так и Шайеннов и состоящее полностью, или предположительно так, из молодых храбрецов высшей отваги. Его основополагающий принцип – восхитительный принцип никогда не отступать от начатого предприятия. У всех этих индейских объединений есть дух-покровитель. У Сильных Сердец он воплощен в лисе, животном, которого белый человек вряд ли бы выбрал для подобной цели, хотя его хитрый и осторожный характер вполне согласуется с индейскими представлениями о том, что почетно в войне. Танцоры кружили вокруг и вокруг костра, каждая фигура ярко освещалась в один момент желтым светом, а в следующий оказывалась в чернейшей тени, проходя между пламенем и зрителем. Они с самой смехотворной точностью имитировали движения и голос своего хитрого покровителя, лисы. Затем раздавался оглушительный клич. Многие другие воины вскакивали в круг, и, подняв лица к беззвездному небу, все топают, кричат и размахивают оружием, словно беснующиеся дьяволы.

До следующего вечера мы все еще оставались с Бизонеттом. Затем мой спутник и я с нашими тремя слугами покинули его лагерь, направляясь в Пуэбло, расстояние в триста миль, и мы предполагали, что путешествие займет около двух недель. В течение этого времени мы все искренне надеялись, что не встретим ни одного человека, ибо если мы встретим кого-либо, то, скорее всего, это будут враги, свирепые грабители и убийцы, в глазах которых наши винтовки будут нашими единственными паспортами. Первые два дня ничего примечательного не произошло. Однако на третье утро случился неприятный инцидент. Мы стояли лагерем у маленького ручья в обширной низине равнины. Делорье встал задолго до рассвета, и прежде чем начать готовить завтрак, отпустил всех лошадей, как полагалось по долгу службы. Холодный туман лежал близко к земле, и к тому времени, как остальные проснулись, животные были невидимы. Только после долгих и тревожных поисков мы смогли по их следам определить направление, в котором они ушли. Они все отправились к форту Ларами, следуя за вожачкой – мятежной старой мулицей, и, хотя многие из них были спутаны, они успели уйти на три мили, прежде чем их удалось догнать и вернуть.

В следующие два или три дня мы пересекали засушливую пустыню. Единственной растительностью были несколько пучков короткой травы, высохшей и сморщенной от жары. Было множество странных насекомых и пресмыкающихся. Огромные сверчки, черные и бутылочно-зеленые, и бескрылые кузнечики самых невероятных размеров копошились у ног наших лошадей, а бесчисленные ящерицы молниеносно проносились среди пучков травы. Однако самым любопытным животным была так называемая рогатая лягушка. Я поймал одну из них и поручил ее заботам Делорье, который завязал ее в мокасин. Примерно через месяц я проверил состояние узника и, найдя его все еще живым и активным, снабдил его клеткой из бизоньей кожи, которую повесил в повозке. Таким образом он благополучно добрался до поселений. Оттуда он проделал весь путь до Бостона, плотно упакованный в сундук, регулярно получая порции свежего воздуха каждую ночь. По прибытии в пункт назначения его поместили под стеклянный колпак, где он просидел несколько месяцев в величайшем спокойствии и невозмутимости, попеременно раздувая и сжимая свое белое горло к восхищению посетителей. Наконец, однажды утром, в середине зимы, он испустил дух. Его смерть была приписана голоду, весьма вероятное заключение, поскольку в течение шести месяцев он не принимал никакой пищи, хотя сочувствие его юных поклонников соблазняло его аппетит разнообразными лакомствами. Мы также нашли животных несколько более крупных. Количество луговых собачек было абсолютно ошеломляющим. Часто твердая и сухая прерия была густо усеяна на многие мили маленькими холмиками, которые они делают вокруг входа в свои норы, и тонкие пищащие голоса лаяли на нас, пока мы проезжали. Носы жителей были только-только видны у входа в их норы, но едва их любопытство было удовлетворено, как они мгновенно исчезали. Некоторые из более смелых собачек – хотя на самом деле они вовсе не собачки, а маленькие сурки, чуть меньше кролика – сидели, лая на нас на вершине своих холмиков, энергично подергивая хвостами при каждом пронзительном крике. По мере приближения опасности они разворачивались, подбрасывали задние лапы в воздух и в мгновение ока ныряли в свои норы. К закату, и особенно если угрожал дождь, вся община появлялась над землей. Мы видели их собравшимися большими группами вокруг норы какого-нибудь любимого гражданина. Там они все сидели выпрямившись, хвосты распластаны по земле, а лапы свешены перед своими белыми грудками, оживленно щебеча и пища на какую-то тему общего интереса, в то время как владелец норы, с головой, только-только видной на вершине его холмика, сидел, с самодовольным выражением лица глядя вниз на удовольствие своих гостей. Тем временем другие бегали от норы к норе, как будто по какому-то поручению чрезвычайной важности для их подземного сообщества. Змеи, по-видимому, были злейшими врагами луговых собачек, по крайней мере, я думаю о последних слишком хорошо, чтобы предположить, что они общаются на дружеской ноге с этими скользкими пришельцами, которых можно видеть в любое время греющимися среди их нор, в которые они всегда отступают, когда их потревожат. Маленькие совы с мудрыми и серьезными лицами также обитают вместе с луговыми собачками, хотя на каких условиях они живут вместе, я так и не смог выяснить. Нравы и обычаи, политическое и домашнее хозяйство этих маленьких сурков заслуживают более пристального внимания, чем может уделить человек, пробирающийся форсированными маршами через их страну, с мыслями, поглощенными объектами большей важности.

На пятый день после ухода из лагеря Бизонетта мы увидели под вечер то, что предположили быть значительным потоком, но, приблизившись к нему, обнаружили к своему огорчению лишь сухое песчаное русло, в которое вся вода ушла и исчезла. Мы разделились, некоторые поехали в одну сторону, некоторые в другую вдоль его течения. Все же мы не нашли следов воды, даже мокрого пятна в песке. Старые тополи, росшие вдоль берега, печально искалеченные молниями и бурями, увядали от засухи, а на мертвых ветвях на вершине самого высокого полдюжины ворон хрипло каркали, как птицы зловещего предзнаменования. У нас не было выбора, кроме как продолжать путь. Ближе всего вода была у Южного рукава Платта, примерно в десяти милях. Мы двинулись вперед, злые и молчаливые, по пустыне, плоской, как распростертый океан.

Небо с утра было затянуто тонкими туманами и парами, но теперь на западе собрались огромные массы облаков. Они поднимались на большую высоту над горизонтом, и, глядя на них, я различил одну массу темнее остальных и своеобразной конической формы. Я случайно взглянул снова и все еще мог видеть ее, как прежде. В какие-то моменты она была слабо видна, в другие ее очертания были резкими и четкими; но пока облака вокруг нее смещались, менялись и растворялись, она все еще возвышалась посреди них, неподвижная и незыблемая. Должно быть, подумал я, это вершина горы, и все же ее высоты потрясли меня. Однако мое заключение было верным. Это был пик Лонгса, некогда считавшийся одной из самых высоких в цепи Скалистых гор, хотя более поздние открытия доказали обратное. Сгущающиеся сумерки вскоре скрыли его из виду, и мы больше никогда не видели его, ибо на следующий день и некоторое время после воздух был так полон тумана, что вид на дальние объекты был полностью прегражден.

Становилось очень поздно. Отклонившись от прямого курса, мы направились к реке в ближайшей точке, хотя в полной темноте было нелегко точно определить путь. Раймонд ехал с одной стороны, а Генри с другой. Мы слышали, как каждый из них кричал, что наткнулся на глубокий овраг. Мы лавировали наугад между Сциллой и Харибдой и вскоре, казалось, безнадежно запутались среди глубоких расщелин вокруг нас, в то время как темнота была такова, что мы не могли видеть ни на шаг в любом направлении. Мы частично выбрались, продираясь, повозка и все, через мелкий овраг. Затем мы вышли к крутому спуску, вниз по которому мы ринулись, не зная хорошо, что внизу. Раздался сильный треск веток и сухих прутьев. Над нашими головами были какие-то большие темные объекты, а впереди что-то вроде слабого мерцания темного водного пространства. Раймонд наехал своей лошадью на дерево; Генри спешился и, пощупав землю, объявил, что травы достаточно для лошадей. Прежде чем снять седла, каждый повел своих лошадей к воде как мог. Затем привязав двух или трех самых строптивых, мы отпустили остальных и легли среди сухих веток спать. Утром мы оказались близко к Южному рукаву Платта, на месте, окруженном кустами и густой травой. Вознаградив себя сытным завтраком за скудный ужин прошлой ночи, мы снова двинулись в путь. Всего в нескольких шагах от лагеря я увидел, как Шоу остановил мула, прицелился из ружья и после долгого прицела выстрелил в какой-то объект в траве. Затем Делорье прыгнул вперед и начал танцевать вокруг, хлеща невидимого врага кнутом. Затем он нагнулся и вытащил из травы за шею огромную гремучую змею, голова которой была полностью разбита пулей Шоу. Когда Делорье держал ее на вытянутой руке с торжествующей ухмылкой, ее хвост, который все еще медленно извивался, почти касался земли, а тело в самой толстой части было толщиной с руку крепкого мужчины. У нее было четырнадцать погремков, но конец хвоста был притуплен, как будто она когда-то могла похвастаться гораздо большим количеством. С этого времени и до прибытия в Пуэбло мы убивали по крайней мере четыре или пять этих змей каждый день, когда они лежали, свернувшись и гремя, на горячем песке. Шоу был святым Патриком нашей компании, и всякий раз, когда он или кто-либо еще убивал змею, он всегда отрывал ее хвост и складывал в свою сумку для пуль, которая вскоре была набита поучительной коллекцией погремков, больших и маленьких. Делорье со своим кнутом также получил свою долю похвалы. День или два спустя он торжествующе предъявил маленькую змею длиной около пяди, с одним детским погремком на конце хвоста.

Мы переправились вброд через Южный рукав Платта. На его дальнем берегу были следы очень большого лагеря Арапахов. Среди разбросанных деревьев виднелись пепелища около трехсот костров, вместе с остатками парильных типи и всеми другими принадлежностями постоянного лагеря. Однако это место было покинуто уже несколько месяцев. На несколько миль дальше мы нашли более свежие следы индейцев: следы двух или трех типи, которые, очевидно, прошли накануне, где каждый след был совершенно отчетлив в сухой, пыльной почве. Мы особенно заметили след одного мокасина, на подошву которого его бережливый владелец поставил большую заплату. Эти знаки вызвали у нас мало беспокойства, так как число воинов едва превышало количество нашей собственной группы. В полдень мы отдохнули у стен большого форта, построенного в этих пустынях несколько лет назад господином Сен-Вреном. Теперь он был заброшен и быстро разрушался. Стены из необожженного кирпича были потресканы сверху донизу. Наши лошади отпрянули в ужасе от заброшенного входа, где тяжелые ворота были сорваны с петель и брошены на землю. Внутренняя площадь заросла сорняками, и длинные ряды помещений, когда-то занятых пестрой толпой торговцев, канадцев и скво, теперь находились в жалком запустении. В двенадцати милях дальше, недалеко от места, где мы разбили лагерь, были остатки еще одного форта, стоящего в меланхоличном запустении и забвении.

Ранним утром следующего дня мы сделали потрясающее открытие. Мы прошли близко от большого покинутого лагеря Арапахов. На земле все еще тлело около пятидесяти костров, и по многочисленным признакам было очевидно, что индейцы должны были покинуть это место в течение двух часов до нашего прибытия. Их след пересекал наш под прямым углом и вел в сторону гряды холмов в полумиле слева от нас. В группе были женщины и дети, что значительно уменьшило бы опасность встречи с ними. Генри Шатийон осмотрел лагерь и следы с очень профессиональным и деловым видом.

«А что, если бы мы встретили их, Генри?» – сказал я.

«Ну, – сказал он, – мы протягиваем им руки и отдаем им все, что у нас есть; они забирают все, а потом, я думаю, не убивают нас. Возможно, – добавил он, глядя вверх со спокойным, неизменным лицом, – возможно, мы не позволим им ограбить нас. Может быть, прежде чем они приблизятся, у нас будет шанс забраться в овраг или под берег реки; тогда, знаешь, мы будем сражаться с ними».

Около полудня в тот день мы достигли Вишневого ручья. Здесь было изобилие дикой вишни, слив, крыжовника и смородины. Однако ручей, как и большинство других, которые мы пересекали, высох от жары, и нам пришлось копать ямы в песке, чтобы найти воду для себя и наших лошадей.

Два дня спустя мы покинули берега ручья, вдоль которого некоторое время следовали, и начали пересекать высокий водораздельный хребет, отделяющий воды Платта от вод Арканзаса. Пейзаж полностью изменился. Вместо палящих равнин мы теперь проезжали через суровые и дикие лощины и среди холмов, увенчанных мрачным сосновым лесом. Мы разбили лагерь среди этих пустынь в ночь на 16 августа. Надвигалась буря. Солнце зашло среди масс черных как смоль облаков, окаймленных кроваво-красным цветом. Но, несмотря на эти зловещие знаки, мы пренебрегли установкой палатки и, будучи чрезвычайно утомленными, легли на землю и заснули. Буря разразилась около полуночи, и мы поставили палатку среди темноты и суматохи. Утром снова все прояснилось, и пик Пайка, белый от снега, возвышался над пустыней вдали.

Мы пробирались через обширный участок соснового леса. Большие черные белки прыгали среди ветвей. С дальнего края этого леса мы снова увидели прерию, впадавшую перед нами в огромную котловину, и примерно в миле впереди мы могли различить маленькую черную точку, движущуюся по ее поверхности. Это мог быть только бизон. Генри снова зарядил свою винтовку и поскакал вперед. Слева от животного был низкий каменистый холм, которым Генри воспользовался для своего подхода. Через короткое время мы услышали слабый выстрел винтовки. Бык, смертельно раненный с расстояния почти трехсот ярдов, дико бегал по кругу. Затем мы с Шоу поскакали вперед и, проезжая мимо него, когда он бежал, пенясь от ярости и боли, выстрелили из пистолетов в его бок. Один или два раза он яростно бросался на нас, но его силы быстро иссякали. Он упал на колени. На мгновение он с пылающими глазами уставился на своих врагов сквозь свою черную спутанную гриву, а затем перевернулся на бок. Хотя тощий и худой, он был больше и тяжелее самого крупного быка. Пена и кровь летели вместе из его ноздрей, пока он лежал, ревя и брыкая землю, вырывая копытами траву и землю. Его бока вздымались и опадали, как огромные кузнечные мехи, кровь фонтанировала из пулевых отверстий. Внезапно его пылающие глаза стали похожи на безжизненное желе. Он лежал недвижимо на земле. Генри наклонился над ним и, сделав надрез ножом, объявил мясо слишком дурным и жестким для употребления; так что, разочарованные в наших надеждах пополнить запасы провизии, мы уехали и оставили тушу волкам.

После полудня мы увидели горы, поднимающиеся, как гигантская стена, на небольшом расстоянии справа от нас.

«Дикари! Дикари!» – воскликнул Делорье, оглядываясь с испуганным лицом и указывая кнутом к подножию гор. Действительно, мы могли видеть вдалеке множество маленьких черных точек, похожих на всадников, быстро движущихся. Генри Шатийон вместе с Шоу и мной поскакали к ним на разведку, когда к нашему увеселению увидели, что предполагаемые Арапахи превратились в чёрные верхушки сосен, растущих вдоль оврага. Вершины этих сосен, только-только видные над краем прерии и, казалось, движущиеся по мере нашего продвижения, выглядели точно как линия всадников.

Мы разбили лагерь среди оврагов и впадин, по которым маленький ручей гневно пенился. Перед восходом солнца заснеженные горы были красиво окрашены нежным розовым цветом. Нас ожидало величественное зрелище, когда мы двинулись вперед. В шести или восьми милях справа от нас пик Пайка и его гигантские собратья поднимались из ровной прерии, как будто выходя из ложа океана. От их вершин до равнины внизу они были окутаны покрывалом облаков, находящихся в беспокойном движении, как будто гонимых сильными ветрами. На мгновение какая-нибудь снежная вершина, возвышающаяся в грозном одиночестве, открывалась взгляду. Когда облака расступались вдоль горы, мы могли видеть мрачные леса, ужасные утесы, белые пятна снега, пропасти и расщелины черные, как ночь, все открывавшиеся на мгновение, а затем исчезающие из вида. Нельзя было не вспомнить строфу «Чайльд Гарольда»:

Заря взошла, и с нею горы дикой Албании,

Скалы сумрачного Сули и вершина Пинда внутреннего,

Облеченные наполовину в туман, орошенные снежными ручьями,

Облаченные во многие бурые и пурпурные полосы,

Восстают; и, когда облака разрываются вдоль них,

Обнажают жилище горца:

Здесь рыщет волк, орел точит клюв,

Появляются птицы, хищные звери и дикие люди,

И собирающиеся бури вокруг сотрясают завершающийся год.

Каждая строка, кроме одной, этого описания была более чем оправдана здесь. Не было «жилищ горца» среди этих высот. Только свирепые дикари, беспокойно скитающиеся летом и зимой, вторгаются в них. «Их рука против всякого человека, и всякого человека рука против них».

На следующий день мы оставили горы на некотором расстоянии. Черная туча опустилась на них, и последовал оглушительный раскат грома, отражаясь среди утесов. Через несколько мгновений все почернело, и дождь хлынул, как водопад. Мы укрылись под старым тополем, стоявшим у ручья, и ждали там, пока не стихла ярость потока.

Облака разошлись там, где они впервые собрались, и вся величественная группа гор была разом омыта теплым солнечным светом. Они казались больше похожими на какую-то роскошную грезу восточного романа, чем на реальность этой пустыни; все слились вместе в мягкий восхитительный синий цвет, столь же сладострастный, как небо Неаполя или прозрачное море, омывающее солнечные утесы Капри. Слева все небо все еще было чернильной черноты; но две концентрические радуги ярко выделялись на его фоне, в то время как далеко впереди рваное облако все еще неслось перед ветром, а отступающий гром угрюмо ворчал.

В тот вечер и следующее утро мы спускались по берегам потока, называемого Ла Фонтен ки Буй, по имени кипящего источника, воды которого впадают в него. Когда мы остановились в полдень, мы были в шести или восьми милях от Пуэбло. Отправившись снова, мы по свежим следам обнаружили, что всадник только что выезжал на разведку нас; он обогнул половину лагеря и затем во весь опор поскакал обратно к Пуэбло. Что заставляло его так опасаться нас, мы не могли понять. После часа езды мы достигли края холма, с которого перед нами открылся приветливый вид. Арканзас протекал по долине внизу, среди лесов и рощ, и, тесно приютившись среди обширных полей кукурузы и зеленых лугов, где паслись коровы, поднимались низкие глиняные стены Пуэбло.