Когда я прощался с Шоу в лагере Ла Бонта, я обещал встретиться с ним в форте Ларами первого августа. Этот день, по моим расчетам, был теперь близок. В лучшем случае было невозможно выполнить мое обязательство точно, и встреча с ним должна была бы быть отложена на много дней после назначенного времени, если бы планы индейцев не совпали весьма удачно с моими. Они также намеревались перейти горы и двинуться к форту. Сделать это в этом месте было невозможно, потому что не было прохода; и чтобы найти его, мы были вынуждены проехать двенадцать или четырнадцать миль к югу. Поздним вечером лагерь пришел в движение, вытягиваясь обратно через горы по тому же узкому проходу, через который вошел. Я ехал в компании с тремя или четырьмя молодыми индейцами в арьергарде, и движущаяся масса тянулась передо мной, в багровом свете заката или в глубокой тени гор, далеко за пределами моего зрения. Место, которое они выбрали для стоянки, было зловещим. Когда они были здесь ровно год назад, военный отряд из десяти человек под предводительством сына Вихря выступил против врага, и ни один не вернулся. Это было непосредственной причиной военных приготовлений этого сезона. Я был немало удивлен, когда приехал в лагерь, от хаоса ужасных звуков, которыми он был наполнен; вопли, визги и причитания слышались от всех присутствовавших женщин, многие из которых, не довольствуясь этим проявлением горя по утрате своих друзей и родственников, глубоко резали себе ноги ножами. Один воин в деревне, потерявший в той экспедиции брата, избрал другой способ проявления своей скорби. Индейцы, которые, хотя часто алчны, совершенно лишены скупости, привыкли во времена траура или по другим торжественным случаям раздавать все свое имущество и доводить себя до наготы и нужды. Воин в вопрос повел своих двух лучших лошадей в центр деревни и раздал их своим друзьям; после чего песни и возгласы в похвалу его щедрости смешались с плачем женщин.

На следующее утро мы снова вошли в горы. В их облике не было ничего ни величественного, ни живописного, хотя они были пустынны в высшей степени, представляя собой просто груды черных и разломанных скал, без деревьев или какой-либо растительности. Пока мы проезжали среди них по широкой долине, я заметил Раймонда, едущего рядом с молодой скво, которой он адресовал различные заискивающие комплименты. Все старые скво по соседству наблюдали за его действиями с большим восхищением, а сама девушка отворачивала голову и смеялась. Как раз тогда старая мулица сочла уместным показать свои злобные фокусы; она начала вставать на дыбы и брыкаться с крайней яростью. Раймонд был отличный наездник, и сначала он крепко держался в седле; но мгновением позже я увидел задние ноги мулицы, взметнувшиеся в воздух, и моего несчастливого спутника, летящего кувырком через ее голову. Раздался взрыв визгов и смеха от всех женщин, в котором приняла участие и его возлюбленная, и Раймонд был немедленно осыпан таким градом острот, что он был рад уехать вперед, вне слышимости.

Вскоре после этого, когда я ехал рядом с ним, я услышал, как он кричит мне. Он указывал на отдельно стоящий каменистый холм посреди долины перед нами, и из-за него длинной вереницей вышли на полной скорости лоси и вошли в расщелину в склоне горы. Едва они исчезли, как вокруг меня раздались вопли и возгласы от пятидесяти голосов. Молодые люди соскочили с лошадей, сбросили свои тяжелые бизоньи плащи и побежали во весь опор к подножию ближайшей горы. Рейнал также умчался галопом в том же направлении. «Идите сюда! Идите сюда! – кричал он нам. – Видите ту стаю толсторогов там наверху? Если там один из них, значит, их там сотня!»

Действительно, у самой вершины горы я мог видеть большое количество маленьких белых объектов, быстро движущихся вверх среди утесов, в то время как другие тянулись вереницей по ее каменистому профилю. Желая увидеть охоту, я поскакал вперед и, войдя в проход в склоне горы, поднялся по осыпающимся камням так далеко, как могла нести меня лошадь. Здесь я привязал ее к старой сосне, стоявшей одиноко, пекшейся на солнце. В тот момент Раймонд крикнул мне справа, что другая стая баранов совсем близко в том направлении. Я подбежал к вершине прохода, который открыл мне полный вид на каменистое ущелье дальше; и здесь я ясно увидел около пятидесяти или шестидесяти баранов, почти в пределах ружейного выстрела, громыхающих вверх среди скал и пытающихся, по своему обычаю, достичь самой высокой точки. Обнаженные индейцы легко прыгали вверх в погоне. В одно мгновение дичь и охотники исчезли. Ничего не было видно или слышно, кроме случайного выстрела, все более и более далекого, гулко отдававшегося среди скал.

Я повернул, чтобы спуститься, и, делая это, мог видеть долину внизу, кишащую индейцами, быстро проходящими через нее верхом и пешком. Немного дальше все останавливались, подходя; лагерь готовился, и типи поднимались. Я спустился к этому месту, и вскоре вернулись Рейнал и Раймонд. Они несли между собой барана, которого забросали камнями до смерти с края оврага, по дну которого он пытался убежать. Один за одним охотники стали появляться; однако такова проворность снежного барана Скалистых гор, что, хотя шестьдесят или семьдесят человек вышли на охоту, было убито не более полудюжины животных. Из них только один был взрослым самцом. У него была пара рогов, закрученных, как у барана, размеры которых были почти невероятны. Я видел среди индейцев черпаки с длинными ручками, способные вместить больше кварты, вырезанные из таких рогов.

Есть нечто особенно интересное в характере и повадках горного барана, чьи избранные убежища находятся выше региона растительности и бурь и который прыгает среди головокружительных утесов своего воздушного дома так же активно, как вилорог скользит по прериям внизу.

Все следующее утро мы двигались вперед среди холмов. На следующий день высоты сомкнулись вокруг нас, и переход через горы начался по-настоящему. Прежде чем деревня покинула место стоянки, я отправился вперед в компании с Орлиным Пером, человеком могучего сложения, но с дурным и зловещим лицом. Его сын, легконогий мальчик, ехал с нами, и ещё один индеец по имени Пантера также был в нашей компании. Оставив деревню вне виду позади, мы вместе поехали вверх по каменистому ущелью. Однако, через некоторое время, Орлиное Перо заметил вдалеке какие-то признаки дичи и отправился со своим сыном в погоню за ней, а я поехал вперед с Пантерой. Это было просто прозвище; ибо, как многие индейцы, он скрывал свое настоящее имя из каких-то суеверных соображений. Он был очень благородного вида парень. Когда он позволял своему украшенному бизоньему плащу спадать складками вокруг бедер, его статная и грациозная фигура была полностью обнажена; и пока он сидел на лошади в непринужденной позе, с длинными перьями степного тетерева, развевающимися на макушке его головы, он казался самым образцом дикого наездника прерий. У него не было тех же черт, что у других индейцев. Если только его красивое лицо сильно его не обманывало, он был свободен от ревности, подозрительности и злобной хитрости своего народа. По большей части цивилизованный белый человек может обнаружить очень немного точек соприкосновения между своей собственной природой и природой индейца. При всем желании воздать должное их хорошим качествам, он должен сознавать, что непроходимая пропасть лежит между ним и его красными братьями прерий. Более того, они кажутся ему столь чуждыми, что, подышав несколько месяцев или несколько недель воздухом этого региона, он начинает смотреть на них как на докучливый и опасный вид диких зверей, и, если это целесообразно, он мог бы застрелить их с таким же мало сожалением, какое они сами испытали бы, выполнив ту же миссию над ним. Тем не менее, в чертах Пантеры я с радостью прочитал, что между ним и мной есть по крайней мере некоторые точки соприкосновения. Мы были отличными друзьями, и, пока мы ехали вперед вместе через каменистые проходы, глубокие лощины и маленькие бесплодные равнины, он очень усердно занимался обучением меня языку Дакотов. Через некоторое время мы вышли на маленькую травянистую лужайку, где у подножия скалы росли кусты крыжовника; и они представляли такое искушение для моего спутника, что он прекратил свое обучение и задержался так долго, собирая плоды, что, прежде чем мы снова двинулись, показался авангард деревни.

Появилась старуха, ведущая свою вьючную лошадь среди скал выше. Один за другим следовали дикари, и маленькая лощина скоро наполнилась толпой.

Тот утренний переход был одним из тех, что нелегко забыть. Он вел нас через величественную пустыню, первозданность гор и сосновых лесов, над которыми, казалось, витал дух одиночества и безмолвия. Вверху и внизу мало что можно было увидеть, кроме той же темно-зеленой листвы. Она покрывала долины, и горы были одеты ею от черных скал, венчавших их вершины, до стремительных потоков, огибавших их подножие. Пейзаж, подобный этому, казалось бы, не мог иметь очень ободряющего действия на ум больного человека (ибо сегодня моя болезнь снова атаковала меня) посреди орды дикарей; но если читатель когда-либо бродил с истинным охотничьим духом среди лесов Мэна или более живописных пустынь гор Адирондак, он поймет, как мрачные леса и горы вокруг меня могли пробудить чувства, отличные от уныния. В самом деле, они вызывали радостные воспоминания о подобных сценах в далекой и совершенно иной стране. После того как мы продвигались несколько часов через проходы, всегда узкие, часто загроможденные и трудные, я увидел на небольшом расстоянии справа узкое отверстие между двумя высокими лесистыми утесами. Все внутри казалось тьмой и тайной. В настроении, в котором я находился, что-то сильно побуждало меня войти. Пересекая промежуточное пространство, я провел свою лошадь через каменный портал, и, делая это, инстинктивно снял чехол с винтовки, наполовину ожидая, что какое-то неизвестное зло подстерегает в засаде внутри этих мрачных закоулков. Место было зажато среди высоких утесов и так глубоко затенено множеством старых сосен, что, хотя солнце ярко светило на склоне горы, ничего, кроме тусклого сумеречного света, не могло проникнуть внутрь. Насколько я мог видеть, у него не было обитателей, кроме нескольких ястребов и сов, которые, встревоженные моим вторжением, хрипло захлопали крыльями среди косматых ветвей. Я двинулся вперед, решив исследовать тайну до дна, и скоро оказался среди сосен. Гений места оказал странное влияние на мой ум. Его способности были стимулированы до необычайной активности, и, проходя мимо, многие полузабытые происшествия и образы людей и вещей, далеких, быстро возникали передо мной с удивительной отчетливостью. В этой опасной пустыне, в восьмистах милях от малейших следов цивилизации, сцены другого полушария, очага древней утонченности, проходили передо мной скорее как последовательность ярких картин, чем просто грезы фантазии. Я увидел собор Святого Петра, освещенный в вечер Пасхи, всё величественное здание, от креста до фундамента, очерченное огнем и излучающее сияние, подобное спокойному свету луны, на море обращенных вверх лиц внизу. Я увидел пик Этны, возвышающийся над своим черным плащом облаков и легкими завитками молочно-белого дыма на мягком небе, окрашенном сицилийским закатом. Я увидел также мрачные сводчатые переходы и узкие кельи монастыря пассионистов, где я однажды провел несколько дней с фанатичными монахами, его бледных, суровых обитателей в их черных рясах, и решетчатое окно, из которого я мог смотреть, запретное удовольствие, на меланхоличный Колизей и разрушающиеся руины Вечного города. Могучие ледники Шплюгена тоже вознеслись передо мной, сверкая на солнце, как полированное серебро, и те страшные пустыни, место рождения Рейна, где, вырываясь из недр родных гор, он хлещет и пенится по каменистой бездне в маленькую долину Андер. Эти воспоминания, и многие другие, нахлынули на меня, пока, вспомнив, что едва ли благоразумно оставаться долго в таком месте, я снова сел в седло и пошел обратно. Выйдя из-под скал, я увидел в нескольких шагах перед собой мужчин, женщин и детей, собак и лошадей, все еще тянувшихся медленной вереницей через маленькую долину. Прямо над ними возвышался голый круглый холм. Я подъехал к вершине, и с этой точки мог смотреть вниз на дикую процессию, проходящую прямо у моих ног, и далеко слева я мог видеть её тонкую и прерывистую линию, видную лишь местами, протянувшуюся на мили среди гор. На самом дальнем хребте всадники всё ещё спускались.

Я оставался на холме, пока все не прошли, а затем, спустившись, последовал за ними. Немного дальше я нашел очень маленький луг, глубоко укрытый среди крутых гор; и здесь вся деревня расположилась лагерем. Маленькое место было переполнено беспорядочной и неорганизованной массой. Некоторые из типи были уже полностью готовы, или скво, возможно, были заняты натягиванием тяжелых покрытий из шкур на голые шесты. Другие были пока лишь скелетами, в то время как другие еще – шесты, покрытия и все – лежали разбросанными в полном беспорядке на земле среди бизоньих плащей, тюков с мясом, домашней утвари, сбруи и оружия. Скво кричали друг другу, лошади вставали на дыбы и брыкались, собаки лаяли, стремясь избавиться от своих нош, в то время как трепет перьев и блеск варварских украшений добавляли оживлённости сцене. Маленькие дети бегали среди толпы, в то время как многие из мальчиков карабкались среди нависающих скал и стояли с маленькими луками в руках, глядя вниз на беспокойную толпу. В контрасте с общим хаосом, круг стариков и воинов сидел посреди, куря с глубоким равнодушием и спокойствием. Беспорядок наконец улегся. Лошадей отогнали пастись вдоль соседней долины, и лагерь принял вид вялого отдыха. Было едва за полдень; огромный белый навес дыма от горящего леса к востоку нависал над местом и частично заслонял солнце; однако жара была почти невыносима. Типи стояли скученно, без порядка, в узком пространстве. Каждый был идеальной теплицей, внутри которой ленивый хозяин лежал спящим. Лагерь был тих, как сама смерть. Ничто не шевелилось, кроме время от времени старой женщины, переходившей от типи к типи. Девушки и молодые люди сидели группами под соснами на окружающих высотах. Собаки лежали, тяжело дыша, на земле, слишком ленивые, чтобы даже рычать на белого человека. У входа на луг был холодный родник среди скал, полностью затененный высокими деревьями и густым подлеском. В этом холодном и тенистом убежище собралось несколько девушек, сидящих вместе на скалах и поваленных брёвнах, обсуждая последние деревенские сплетни или смеясь и брызгая водой руками на вторгшуюся Менеаску. Минуты казались растянутыми в часы. Я долго лежал под деревом, изучая язык Оглаллов с усердными наставлениями моего друга Пантеры. Когда мы оба устали от этого, я пошел и лег у края глубокого, чистого омута, образованного водой родника. Стайка маленьких рыбок длиной около булавки резвилась в нем, играя вместе, как казалось, очень дружелюбно; но при ближайшем рассмотрении я увидел, что они ведут каннибальскую войну между собой. Время от времени маленькая становилась жертвой и немедленно исчезала в пасти своего ненасытного победителя. Однако каждое мгновение тиран омута, монстр длиной около трёх дюймов с выпученными глазами, медленно выплывал, трепеща плавниками и хвостом, из-под нависающего берега. Мелкая рыбёшка при этом прекращала свои враждебные действия и разбегалась в панике при виде подавляющей силы.

«Сердобольные филантропы, – подумал я, – могут долго вздыхать о своём мирном тысячелетии; ибо от пескарей до людей жизнь – это непрерывная битва».

Вечер наконец приблизился; высокие горные вершины вокруг еще весело и ярко сияли на солнце, в то время как наша глубокая долина была полностью во тьме. Я покинул лагерь и поднялся на соседний холм, чей каменистый гребень открывал широкий вид на окружающую пустыню. Солнце все еще ослепительно светило сквозь жесткие сосны на хребте западной горы. Через мгновение оно скрылось, и, когда пейзаж быстро темнел, я снова повернулся к деревне. Спускаясь с холма, я слышал вой волков и лай лисиц, доносившихся из темных лесов издалека и близко. Лагерь светился множеством костров и кишел смуглыми обнаженными фигурами, чьи длинные тени мелькали среди окружающих скал.

Я нашел круг курильщиков, сидящих на своем обычном месте; то есть на земле перед типи одного воина, который, казалось, был известен своими общительными качествами. Я сел, чтобы выкурить прощальную трубку со своими дикими друзьями. Тот день был первым августа, когда я обещал встретиться с Шоу в форте Ларами. Форт был менее чем в двух днях пути, и, чтобы мой друг не волновался обо мне, я решил продвигаться вперед как можно быстрее к месту встречи. Я пошел разыскать Градовую Бурю, и, найдя его, предложил ему горсть ястребовых колокольчиков и пакетик сурика при условии, что он проведет меня утром через горы в виду ручья Ларами.

Градовая Буря воскликнул «Хау!» и принял подарок. Больше ни с той, ни с другой стороны не было сказано ни слова; дело было улажено, и я лег спать в типи Конгра-Тонги.

Задолго до рассвета Раймонд тряхнул меня за плечо.

«Все готово», – сказал он.

Я вышел. Утро было холодным, сырым и темным; и весь лагерь, казалось, спал. Градовая Буря сидел верхом на лошади перед типи, а моя кобыла Полина и мул, на котором ехал Раймонд, были привязаны неподалеку. Мы оседлали их и сделали другие приготовления к путешествию, но прежде чем они были закончены, лагерь начал шевелиться, и покрытия типи затрепетали и зашуршали, когда скво стаскивали их, готовясь к отправлению. Как только начал появляться свет, мы покинули место, проходя вверх через узкий проход среди скал, который вел на восток из луга. Достигнув вершины этого прохода, я обернулся и сел, глядя назад на лагерь, смутно видимый в сером свете утра. Все было живо суетой приготовлений. Я отвернулся, наполовину не желая окончательно прощаться со своими дикими спутниками. Мы повернули направо, проходя среди скал и сосен, столь темных, что какое-то время мы едва могли видеть дорогу. Местность впереди была дикой и пересеченной, наполовину холмистой, наполовину равнинной, частично открытой и частично покрытой лесами из сосен и дубов. Ее окружали барьеры высоких гор; леса были свежи и прохладны ранним утром; вершины гор были окутаны туманом, и вялые пары запутывались среди лесов на их склонах. Наконец черный пик самой высокой горы был позолочен восходящим солнцем. Примерно в то время Градовая Буря, ехавший впереди, тихо воскликнул. Какое-то крупное животное выпрыгнуло из кустов, и лось, как я подумал, с рогами, закинутыми на шею, промчался мимо нас через открытое пространство и умчался, как безумный, среди соседних сосен. Раймонд быстро соскочил с седла, но прежде чем он успел выстрелить, животное было уже в двухстах ярдах. Пуля попала в цель, хотя слишком низко для смертельного эффекта. Лось, однако, развернулся на бегу и помчался во весь опор среди деревьев почти под прямым углом к прежнему курсу. Я выстрелил и сломал ему плечо; все же он двинулся дальше, хромая, вниз в соседнюю лесистую лощину, куда молодой индеец последовал и убил его. Когда мы достигли места, мы обнаружили, что это не лось, а олень с черным хвостом, животное почти вдвое больше обычного оленя и совершенно неизвестное на Востоке. Мы начали разделывать его; звуки выстрелов достигли ушей индейцев, и прежде чем наша задача была закончена, несколько из них пришли на место. Оставив шкуру оленя Градовой Буре, мы повесили столько мяса, сколько нам было нужно, позади седел, оставили остальное индейцам и возобновили путешествие. Тем временем деревня была в пути и зашла так далеко, что обогнать ее было невозможно. Поэтому мы направили свой курс так, чтобы пересечь линию ее марша в ближайшей точке. Вскоре сквозь темные стволы сосен мы могли видеть фигуры индейцев, когда они проходили. Снова мы были среди них. Они двигались с еще большей, чем обычно, поспешностью, тесно скученные в узком проходе между скалами и старыми соснами. Мы были на восточном спуске горы и скоро вышли к грубому и трудному ущелью, ведущему вниз по очень крутому склону. Вся масса хлынула вниз вместе, заполняя каменистый проход, как бурный горный поток. Горы перед нами горели, и это продолжалось уже несколько недель. Вид впереди был заслонен огромным туманным морем дыма и пара, в то время как по обе стороны высокие утесы, неся на вершинах свои гребни сосен, смело пронзали его головами, и острые пики и разломанные хребты гор за ними были слабо различимы, как сквозь вуаль. Сцена сама по себе была величественной и внушительной, но с дикой толпой, вооруженными воинами, обнаженными детьми, нарядно одетыми девушками, стремительно низвергающимися с высот, она составила бы благородный сюжет для художника, и только перо Скотта могло бы справедливо описать ее.

Мы проехали по выжженному участку, где земля была горяча под копытами лошадей, и между пылающими склонами двух гор. Вскоре мы спустились в более мягкую местность, где нашли ряд маленьких долин, орошаемых ручьем, вдоль берегов которого росло изобилие дикого крыжовника и смородины, и дети и многие мужчины отставали от линии марша, чтобы собирать их, пока мы проезжали. Спускаясь еще дальше, вид быстро менялся. Горящие горы остались позади, и через открытые долины впереди мы могли видеть океаноподобную прерию, простирающуюся дальше взгляда. Пройдя через линию деревьев, окаймлявших ручей, индейцы вытянулись на равнины. Я хотел пить и присел на колени у ручья, чтобы напиться. Снова сев в седло, я очень неосторожно оставил свою винтовку в траве, и, будучи поглощен другими мыслями, проехал некоторое расстояние, прежде чем обнаружил ее отсутствие. Как читатель может представить, я не терял времени, поворачивая назад и скача галопом на поиски. Проезжая мимо линии индейцев, я наблюдал за каждым воином, когда он проезжал мимо меня рысью, и наконец обнаружил свою винтовку в руках одного из них, который, когда я приблизился, чтобы потребовать ее, немедленно отдал. Не имея других средств выразить благодарность, я снял один из своих шпор и отдал ему. Он был чрезвычайно доволен, рассматривая это как отличительный знак милости, и немедленно протянул ногу, чтобы я пристегнул ее. Как только я сделал это, он ударил ее с силой в бок своей лошади, которая резко подпрыгнула. Индеец засмеялся и пришпорил сильнее, чем прежде. От этого лошадь умчалась, как стрела, среди визгов и смеха скво и восклицаний мужчин, которые кричали: «Ваштэй! – Хорошо!» – оценивая мощный эффект моего подарка. У индейца не было седла, и ничего вместо уздечки, кроме кожаной веревки, завязанной вокруг челюсти лошади. Животное, конечно, было совершенно неуправляемо и умчалось во весь опор по прерии, пока он и его всадник не исчезли за далеким подъемом. Я больше никогда не видел этого человека, но предполагаю, что с ним не случилось ничего плохого. Индеец верхом на лошади имеет больше жизней, чем кошка.

Деревня расположилась лагерем на палящей прерии, у самого подножия гор. Жара была невыносимой и пронизывающей. Покрытия типи были приподняты на фут или более от земли, чтобы обеспечить некоторую циркуляцию воздуха; и Рейнал счел нужным отложить свой охотничий наряд из замши и надеть весьма скудный костюм индейца. Таким образом элегантно одетый, он растянулся в своем типи на бизоньем плаще, попеременно ругая жару и затягиваясь трубкой, которую мы с ним передавали друг другу. Присутствовал также избранный круг индейских друзей и родственников. Маленький вареный щенок был подан как прощальный пир, к которому, в качестве десерта, добавили деревянную чашу крыжовника с гор.

«Посмотри туда, – сказал Рейнал, указывая из отверстия своего типи, – видишь ту линию холмов примерно в пятнадцати милях отсюда? Ну, а теперь видишь тот самый дальний, с белым пятном на лице? Думаешь, ты когда-нибудь видел его раньше?»

«Мне кажется, – сказал я, – это тот холм, под которым мы стояли лагерем, когда были на ручье Ларами, шесть или восемь недель назад».

«Попал в точку», – ответил Рейнал.

«Пойди и приведи животных, Раймонд, – сказал я, – мы разобьем там лагерь на ночь и отправимся к форту утром».

Кобыла и мул вскоре были перед типи. Мы оседлали их, и тем временем вокруг нас собралось несколько индейцев. Достоинства Полины, моей сильной, быстрой и выносливой маленькой кобылы, были хорошо известны в лагере, и несколько посетителей были верхом на хороших лошадях, которых они привели мне в подарок. Я вежливо отказался от их предложений, поскольку принятие их повлекло бы необходимость передать бедную Полину в их варварские руки. Мы попрощались с Рейналом, но не с индейцами, которые привыкли обходиться без таких излишних церемоний. Покинув лагерь, мы поехали прямо через прерию к белолицему утесу, чьи бледные гребни мягко вздымались на горизонте, как облако. С нами поехал индеец, чье имя я забыл, хотя уродливость его лица и мертвенная ширина его рта живо запечатлелись в моей памяти. Вилорогов было много, но мы не обращали на них внимания. Мы ехали прямо к нашей цели, через иссушенные равнины и бесплодные холмы, пока, поздним вечером, полуизмученные жарой, жаждой и усталостью, мы не увидели радующую взгляд картину: длинную линию деревьев и глубокую ложбину, отмечавшие течение ручья Ларами. Проехав через заросли огромных, обветшавших старых тополей, окаймлявших ручей, мы переехали на другую сторону.

Быстрые и пенящиеся воды были полны рыб, игравших и плескавшихся на мелководье. Достигнув дальнего берега, наши лошади жадно повернулись пить, и мы, преклонив колени на песке, последовали их примеру. Мы проехали недалеко, прежде чем местность начала становиться знакомой.

«Мы приближаемся к дому, Раймонд», – сказал я.

Там стояло Большое Дерево, под которым мы так долго стояли лагерем; там были белые утесы, которые когда-то смотрели вниз на нашу палатку, когда она стояла на изгибе ручья; там был луг, на котором наши лошади паслись неделями, и немного дальше – поселение луговых собачек, где я проводил многие вялые часы, преследуя несчастных обитателей.

«Сейчас мы попадем под дождь», – сказал Раймонд, поднимая свое широкое, пустое лицо к небу.

Действительно, пейзаж, утесы и луг, ручей и рощи быстро темнели. Черные массы облаков набухали на юге, и гром угрожающе грохотал.

«Мы разобьем лагерь здесь», – сказал я, указывая на густую рощу деревьев ниже по течению. Раймонд и я повернули к ней, но индеец остановился и серьезно окликнул нас. Когда мы спросили, в чем дело, он сказал, что призраки двух воинов всегда находятся среди тех деревьев, и что если мы будем спать там, они будут кричать и бросать в нас камни всю ночь и, возможно, украдут наших лошадей к утру. Сочтя за лучшее подыграть ему, мы оставили позади пристанище этих необычных призраков и поехали дальше к Чагуотеру, скача во весь опор, ибо крупные капли начали барабанить. Вскоре мы увидели тополевые побеги, росшие около устья маленького ручья. Мы спрыгнули на землю, сбросили седла, отпустили лошадей и, достав ножи, начали рубить среди кустов, чтобы нарезать прутья и ветки для укрытия от дождя. Наклоняя более высокие побеги, как они росли, мы набрасывали молодые ветви на них; и таким образом сделали удобный навес, но весь наш труд оказался напрасным. Буря едва задела нас. В полумиле справа от нас дождь лил, как водопад, и гром гремел над прерией, как батарея пушек; в то время как нам, по счастливой случайности, досталось лишь несколько тяжелых капель с края проходящего облака. Погода прояснилась, и солнце зашло великолепно. Сидя вплотную под нашим лиственным навесом, мы приступили к обсуждению основательной трапезы из васна, которую мне дал Веа-Ваштэй. Индеец принес с собой свою трубку и мешочек шонгаши; так что, прежде чем лечь спать, мы некоторое время посидели вместе, куря. Однако предварительно наш широкоротый друг принял предосторожность тщательно обследовать окрестности. Он сообщил, что восемь человек, считая их по пальцам, стояли здесь лагерем не так давно. Бизонетт, Поль Дорион, Антуан Ле Руж, Ричардсон и четверо других, чьих имен он не мог назвать. Все это оказалось строго верным. Каким инстинктом он пришел к таким точным выводам, я совершенно не могу постичь.

Было еще совсем темно, когда я проснулся и позвал Раймонда. Индеец уже ушел, предпочтя ехать вперед нас к форту. Отправившись за ним, мы ехали некоторое время в полной темноте, и, когда солнце наконец взошло, пылая, как огненный медный шар, мы были в десяти милях от форта. Наконец, с разбитой вершины высокого песчаного утёса мы могли видеть форт Ларами, за мили перед нами, стоящий у ручья, как маленькое серое пятнышко посреди безграничного запустения. Я остановил лошадь и посидел мгновение, глядя вниз на него. Он казался мне самым центром комфорта и цивилизации. Мы недолго приближались к нему, ибо большую часть пути скакали галопом. Ручей Ларами все еще лежал между нами и дружественными стенами. Войдя в воду в том месте, где мы вышли на берег, мы подняли ноги на седла позади себя и таким образом, почти стоя на коленях на лошадях, проехали с сухими ногами через быстрое течение. Когда мы подъехали к берегу, в воротах появилось несколько человек. Трое из них вышли вперёд, чтобы встретить нас. В одно мгновение я различил Шоу; за ним следовал Генри Шатийон с его мужественно простым и открытым лицом, а позади был Делорье с широкой улыбкой приветствия. Встреча не была с обеих сторон простой формальностью. Со своей стороны, перемена была чрезвычайно приятной – от общества дикарей и людей, немногим лучше дикарей, к обществу моего благородного и с открытой душой спутника и нашего великодушного проводника. Моё появление было одинаково приятно Шоу, который начинал строить некоторые очень неприятные догадки относительно меня.

Бордо приветствовал меня очень сердечно и крикнул повару. Этот функционер был новым приобретением, недавно прибывшим из форта Пьер с торговыми фургонами. Каким бы мастерством он ни хвастался, у него не было самых многообещающих материалов для его применения. Тем не менее он подал мне завтрак из галет, кофе и солёной свинины. Это казалось новой фазой существования – снова сидеть на скамье с ножом и вилкой, тарелкой и чашкой и чем-то, напоминающим стол, передо мной. Кофе казался восхитительным, а хлеб был весьма желанной новинкой, поскольку в течение трёх недель я почти ничего не ел, кроме мяса, и то по большей части без соли. Трапеза также имела прелесть хорошей компании, ибо напротив меня сидел Шоу в элегантном неглиже. Если кто-либо жаждет полностью оценить цену созвучного спутника, ему стоит только провести несколько недель в одиночестве в деревне Оглалов. И если он сможет устроить так, чтобы добавить к своему уединению ослабляющую и несколько критическую болезнь, его восприятие этого предмета станет значительно более ярким.

Шоу провёл в форте более двух недель. Я нашёл его обосновавшимся в его старых покоях, большой комнате, обычно занимаемой отсутствующим буржуа. В одном углу была мягкая и роскошная груда отличных бизоньих плащей, и здесь я лег. Шоу принёс мне три книги.

«Вот, – сказал он, – твой Шекспир и Байрон, а вот Ветхий Завет, в котором столько же поэзии, сколько в двух других вместе взятых».

Я выбрал худшее из трёх и большую часть того дня лежал на бизоньих плащах, по-настоящему наслаждаясь творениями того блистательного гения, который не достиг более значительного триумфа, чем тот, что наполовину заставил нас забыть жалкий и немужественный характер его обладателя.