Лагерь был полон свежесрубленных шестов для типи; некоторые, уже готовые, были сложены вместе, белые и блестящие, чтобы сохнуть и твердеть на солнце; другие лежали на земле, и скво, мальчики и даже некоторые воины были заняты тем, что сдирали с них кору и обтесывали ножами до нужных размеров. Большинство шкур, добытых в последнем лагере, было выделано и выскоблено достаточно тонко для использования, и многие скво были заняты тем, что сшивали их сухожилиями, чтобы сделать покрытия для типи. Мужчины сновали среди кустов, окаймлявших ручей вдоль окраины лагеря, срезая палки красной ивы, или шонгаши, кору которой, смешанную с табаком, они использовали для курения. Скво Рейнала усердно работала своим шилом и бизоньими сухожилиями над своим типи, в то время как ее хозяин, только что закончивший огромный завтрак из мяса, курил товарищескую трубку вместе с Раймондом и мной. В конце концов он предложил нам отправиться на охоту. «Сходи к типи Большого Ворона, – сказал он, – и возьми свою винтовку. Держу пари, серый пони-уайандот против твоей кобылы, что мы вспугнем лося или оленя с черным хвостом, а то, чего доброго, и толсторога, прежде чем отъедем от лагеря на две мили. Я возьму старого желтого коня своей скво; ее нельзя загнать больше чем на четыре мили в час, но для гор она хороша, как мул».

Я сел на черную мулицу, на которой обычно ездил Раймонд. Это было очень хорошее и сильное животное, по натуре достаточно смирное и послушное; но в последнее время ее нрав испортился от несчастья. Неделей раньше я, по случайности, обидел кого-то из индейцев, и тот в отместку тайно пробрался на луг и нанес ей в бедро жестокий удар ножом. Рана, хотя и затянулась частично, все еще сильно беспокоила ее и делала еще более упрямой и строптивой, чем прочие представители ее породы.

Утро было чудесное, и я чувствовал себя лучше, чем в любое время за последние два месяца. Хотя крепкое сложение и выносливые мускулы до сих пор поддерживали меня, прошло уже много времени с тех пор, как я был в состоянии ощутить прилив бодрости от свежего горного ветра и яркого солнца, озарявшего скалы и деревья. Мы покинули маленькую долину и поднялись по каменистому ущелью в горе. Очень скоро лагерь и всякое живое существо – человек, зверь, птица или насекомое – скрылись из виду. Никогда прежде, кроме как пешком, я не проезжал по такой отвратительной местности и желаю никогда не повторять этот эксперимент. Черная мулица возмущалась, и даже грозный желтый конь спотыкался на каждом шагу и все время стонал про себя, обдирая ноги об острые камни.

Это была картина безмолвия и запустения. Мало что можно было разглядеть, кроме нависающих утесов и голых каменистых склонов гор, едва смягченных следами растительности. Наконец, однако, мы вышли на лесной участок, и едва мы сделали это, как от души пожелали оказаться снова среди скал; ибо мы находились на крутом спуске, среди деревьев, столь густых, что мы едва могли видеть на несколько шагов в любом направлении.

Если кто-либо жаждет оказаться в положении, где рискованное и смешное сочетаются примерно в равных пропорциях, пусть сядет на злобную мулицу с трензельным удилом и попытается провести ее через лес по склону в сорок пять градусов. Пусть при нем будут длинная винтовка, замшевая куртка с длинными бахромой и длинные волосы. Эти последние аксессуары будут ежеминутно цепляться и отрываться небольшими прядями ветками, которые также будут больно хлестать его по лицу, в то время как крупные сучья сверху будут колотить его по голове. Его мулица, если она настоящая, будет то внезапно останавливаться, то бросаться яростно вперед, и его положение на ее спине будет несколько разнообразным и необычным. То он будет прижиматься к ней в порыве нежности, чтобы избежать удара сука над головой; то он откинется назад и выставит колено вперед против ее шеи, чтобы она не оказалась раздавленной между грубой корой дерева и столь же несгибаемыми ребрами самого животного. Рейнал ругался непрерывно на всем пути вниз. Ни у кого из нас не было ни малейшего понятия, куда мы направляемся; и хотя я видел разную тяжелую езду, я всегда буду сохранять дурные воспоминания об этой пятиминутной качке.

Наконец мы оставили свои беды позади, выехав в русло ручья, извивавшегося у подножия спуска; и здесь, радостно свернув налево, мы поехали с удобством и комфортом по белой гальке и журчащей воде, укрытые от ослепительного солнца нависающим зеленым прозрачным сводом. Эти безмятежные мгновения были недолгими. Дружелюбный ручей, резко повернув в сторону, шумно и пенясь устремился по каменистому склону в бездну, которая, насколько мы могли разглядеть, не имела дна; так что мы снова пустились в ненавистный лес. Когда мы в следующий раз вышли из его танцующих теней и солнечных бликов, то обнаружили себя стоящими в полном блеске дня на высоком выступе горы. Перед нами простиралась длинная, широкая, пустынная долина, терявшаяся далеко среди гор. Ни один цивилизованный глаз, кроме моего, никогда не созерцал эту девственную пустыню. Рейнал пристально вглядывался; наконец он заговорил:

– Много раз, когда я жил с индейцами, я охотился за золотом по всем Черным Холмам. Его здесь полно; можешь быть в этом уверен. Я видел его во сне пятьдесят раз, и никогда мне не снилось, чтобы это не сбылось. Посмотри туда, на те черные скалы, нагроможденные у той другой большой скалы. Разве не кажется, что там может что-то быть? Белому человеку не годится слишком много рыскать по этим горам; индейцы говорят, что они полны злых духов; и я сам думаю, что искать здесь золото – к несчастью. Ну что ж, при всем том, я бы хотел, чтобы здесь был один из этих парней, что там внизу, со своей волшебной лозой, и я ручаюсь, что не пройдет много времени, как он наткнется на золотую жилу. Неважно; оставим сегодня золото в покое. Посмотри на те деревья внизу, в лощине; мы спустимся туда, и, думаю, добудем оленя с черным хвостом.

Но предсказания Рейнала не сбылись. Мы миновали гору за горой и долину за долиной; мы исследовали глубокие ущелья; однако, к досаде и явному удивлению моего спутника, никакой дичи не находилось. Поэтому, за неимением лучшего, мы решили выехать на равнину и поискать вилорога. С этой целью мы начали спускаться по узкой долине, дно которой было покрыто жесткими кустами полыни и иссечено глубокими тропами, проложенными бизонами, которые, по необъяснимой причине, имеют обыкновение проникать в своих длинных торжественных процессиях глубоко в ущелья этих бесплодных гор.

Взор Рейнала непрерывно скользил по скалам и вдоль краев черных утесов в надежде обнаружить снежного барана, который, мня себя в безопасности на головокружительной высоте, заглядывал бы на нас сверху. Некоторое время ничего не было видно. Наконец мы оба заметили что-то движущееся у подножия одной из гор, и мгновение спустя олень с черным хвостом, с раскидистыми рогами, застыл, глядя на нас с вершины скалы, а затем, медленно повернувшись, исчез за ней. В одно мгновение Рейнал выскочил из седла и побежал к тому месту. Я, будучи слишком слаб, чтобы следовать за ним, сидел, держа его лошадь, и ждал результата. Я потерял его из виду, затем услышал выстрел его винтовки, приглушенный среди скал, и наконец увидел, как он появился снова, с угрюмым видом, ясно выдававшим его неудачу. Снова мы двинулись вперед по длинной долине, когда вскоре наткнулись на то, что казалось широким и очень мелким рвом, покрытым на дне белой глиной, высохшей и потрескавшейся на солнце. Под этой благопристойной внешностью глаз Рейнала обнаружил признаки скрытой опасности. Он позвал меня остановиться, а затем, спешившись, поднял камень и бросил его в ров. К моему полнейшему изумлению, он упал с глухим всплеском, мгновенно проломив тонкую корку и разбрызгав вокруг желтоватую кремовую жидкость, в которой он погрузился и исчез. На земле лежала палка длиной в пять или шесть футов, и с ее помощью мы прощупали коварную бездну у самого края. Дна едва можно было коснуться. Подобные места многочисленны в Скалистых горах. Бизон, в своей слепой и безрассудной ходьбе, часто неожиданно в них погружается. Он погружается вниз; один фырк ужаса, один судорожный взмах – и тина спокойно смыкается над его косматой головой, и лишь вялые волны на его гладкой и безмятежной поверхности выдают, как могучий зверь корчится в предсмертных муках внизу.

Мы не без труда нашли место, где могли перебраться через бездну, и теперь долина начала открываться на равнины, простиравшиеся до горизонта перед нами. На одном из их далеких подъемов мы различили три или четыре черные точки, которые Рейнал определил как бизонов.

– Пошли, – сказал он, – мы должны взять одного из них. Моей скво нужно еще сухожилий, чтобы закончить свое типи, да и мне самому нужен клей.

Он немедленно пустил желтого коня в такой галоп, на какой тот был способен, а я пришпорил мулицу, которая вскоре далеко обогнала своего плебейского соперника. Когда мы проскакали милю или больше, большой заяц, по несчастью, выскочил прямо из-под ног мулицы, которая на полном скаку резко метнулась в сторону. Ослабленный, как я был, я был с силой сброшен на землю, и моя винтовка, упав рядом с моей головой, выстрелила с оглушительным грохотом. Ее резкий, злобный звук еще несколько мгновений звенел у меня в ушах. Будучи слегка оглушен, я лежал мгновение недвижимо, и Рейнал, решив, что я застрелен, подъехал и начал ругать мулицу. Вскоре придя в себя, я поднялся, поднял винтовку и с тревогой осмотрел ее. Она была сильно повреждена. Ложа треснула, и главный винт сломался, так что замок пришлось привязать на место бечевкой; однако, к счастью, она не стала полностью непригодной. Я протер ее, перезарядил и, передав ее Рейналу, который тем временем поймал мулицу и подвел ее ко мне, снова сел в седло. Едва я сделал это, как скотина начала вставать на дыбы и брыкаться с крайней яростью; но теперь, будучи хорошо готов к ней и свободен от обузы, я скоро привел ее к покорности. Затем, снова взяв винтовку у Рейнала, мы поскакали вперед, как прежде.

Теперь мы были свободны от гор и скакали далеко по широкой прерии. Бизоны были еще примерно в двух милях впереди нас. Когда мы приблизились к ним, мы остановились там, где пологий подъем равнины скрывал нас от их взглядов, и, пока я держал его лошадь, Рейнал побежал вперед с винтовкой, пока я не потерял его из виду за возвышенностью. Прошло несколько минут; я услышал выстрел его ружья и увидел бизонов, бегущих во весь опор вправо, и сразу же после этого сам охотник, неудачливый, как и прежде, подошел и сел на лошадь в чрезвычайно дурном расположении духа. Он ругал Черные Холмы и бизонов, клялся, что он хороший охотник, что было правдой, и что он никогда прежде не выезжал в те горы, не убив по крайней мере двух или трех оленей.

Теперь мы повернули к далекому лагерю. Пока мы ехали, вилороги в значительном количестве легко перелетали во всех направлениях по равнине, но ни один из них не желал остановиться и быть подстреленным. Когда мы достигли подножия горного хребта, лежавшего между нами и деревней, мы были слишком нетерпеливы, чтобы избрать гладкий и окольный путь; поэтому, резко свернув налево, мы погнали своих утомленных животных прямо вверх среди скал. Еще больше вилорогов прыгало вокруг на этих кремнистых склонах. Каждый из нас выстрелил в одного, хотя с большого расстояния, и каждый промахнулся. Наконец мы достигли вершины последнего гребня. Глядя вниз, мы увидели суетливый лагерь в долине у наших ног и бесславно спустились к нему. Когда мы проезжали среди типи, индейцы тщетно искали свежее мясо, которое должно было висеть позади наших седел, и скво испускали различные сдержанные восклицания, к великому негодованию Рейнала. Наше унижение усилилось, когда мы подъехали к его типи. Здесь мы увидели его молодого индейского родственника, Градовую Бурю, его легкую стройную фигуру на земле в непринужденной позе, в то время как вместе со своим другом Кроликом, сидевшим рядом, он обильно трапезничал из деревянной чашки с васна, которую скво поставила между ними. Рядом с ним лежала свежая шкура лосихи, которую он только что убил в горах, всего в миле или двух от лагеря. Без сомнения, сердце юноши ликовало от триумфа, но он не выдал и признака этого. Он даже казался совершенно не сознающим нашего приближения, и его красивое лицо сохраняло все спокойствие индейского самообладания; самообладания, которое препятствует проявлению эмоций, не подавляя самих эмоций. Прошло около двух месяцев с тех пор, как я узнал Градовую Бурю, и за это время его характер заметно развился. Когда я впервые увидел его, он только выходил из привычек и чувств мальчика в честолюбивые стремления охотника и воина. Он недавно убил своего первого оленя, и это возбудило в нем жажду отличий. С тех пор он постоянно находился в поисках дичи, и ни один молодой охотник в деревне не был так активен или так удачлив, как он. Быть может, вспомнят, как бесстрашно он атаковал бизона-быка, когда мы двигались к нашему лагерю у горы Медисин-Боу. Весь этот успех произвел заметную перемену в его характере. Как я помнил его сначала, он всегда избегал общества молодых скво и был чрезвычайно застенчив и робок в их присутствии; но теперь, уверенный в своей репутации, он начал принимать манеры и ухватки волокиты. Он носил свое красное одеяло лихо перекинутым через левое плечо, красил щеки каждый день суриком и вешал подвески из раковин в уши. Если я правильно наблюдал, он достигал очень хороших успехов в своих новых занятиях; все же Градовой Буре предстояло много совершить, прежде чем он достигнет полного статуса воина. Как бы галантно он ни начал вести себя среди женщин и девушек, он все еще был робок и смущен в присутствии вождей и стариков; ибо он еще никогда не убивал человека и не наносил удара по телу врага в бою. Я не сомневаюсь, что красивый, гладколицый мальчик горел жгучим желанием сверкнуть своим девичьим скальпировочным ножом, и я не стал бы оставаться с ним наедине, не следя за его движениями недоверчивым взглядом.

Его старший брат, Лошадь, был иного характера. Он был не более чем ленивым щеголем. Он очень хорошо знал, как охотиться, но предпочитал жить охотой других. У него не было аппетита к отличиям, и Градовая Буря, хотя и на несколько лет моложе его, уже превзошел его в репутации. У него было темное и некрасивое лицо, и он проводил большую часть времени, разукрашивая его суриком и созерцая его при помощи маленького карманного зеркальца, которое я ему подарил. Что касается остальной части дня, то он делил его между едой и сном, и сидением на солнце снаружи типи. Здесь он оставался час за часом, разодетый во все свое великолепие, со старым драгунским палашом в руке и, очевидно, льстя себе мыслью, что он является центром притяжения для взглядов окружающих скво. Тем не менее он сидел, глядя прямо перед собой с лицом крайней серьезности, как будто погруженный в глубокое размышление, и лишь по случайным взглядам искоса, которые он бросал на своих мнимых поклонниц, можно было обнаружить истинное течение его мыслей.

И он, и его брат могут представлять класс в индейском сообществе; не следует также обойти вниманием друга Градовой Бури, Кролика. Градовая Буря и он были неразлучны; они ели, спали и охотились вместе и делились друг с другом почти всем, что имели. Если есть что-либо, заслуживающее названия романтического в индейском характере, то его следует искать в дружбах подобного рода, довольно обычных среди многих племен прерий.

Медленно, час за часом, тянулся тот утомительный полдень. Я лежал в типи Рейнала, одолеваемый вялой апатией, пронизывавшей весь лагерь. Дневная работа была закончена, или, если и нет, жители решили вовсе не заканчивать ее, и все тихо дремали под кровом типи. Глубокое оцепенение, самый дух лености, казалось, опустился на деревню. Время от времени я мог слышать тихий смех какой-нибудь девушки из соседнего типи или тонкие пронзительные голоса нескольких неугомонных детей, одних двигавшихся на пустынном пространстве. Дух места заразил меня; я не мог даже мыслить последовательно; я был годен лишь для мечтаний и грёз, когда наконец, как и все, я заснул.

Когда наступил вечер и вокруг типи зажглись костры, избранный семейный круг собрался по соседству с жилищем Рейнала. Он состоял исключительно из родственников его скво – низкого и незнатного клана, среди которого лишь Градовая Буря подавал надежды на будущие отличия. Даже его перспективы выглядели несколько сомнительными из-за характера семьи, хотя меньше из-за какого-либо принципа аристократического различия, чем из-за отсутствия могущественных покровителей, которые могли бы помочь ему в его предприятиях и отомстить за его обиды. Раймонд и я уселись вместе с ними. Вокруг огня собралось восемь или десять мужчин, а также примерно столько же женщин, старых и молодых, некоторые из которых были сносной наружности. Пока трубка передавалась по кругу среди мужчин, завязалась оживленная беседа, более веселая, чем утонченная, и в конце концов две или три из старших женщин (ибо девушки были несколько застенчивы и робки) начали осыпать Раймонда различными колкими остротами. Некоторые мужчины приняли участие, и старая скво заключила тем, что наградила его смешным прозвищем, после чего раздался всеобщий смех за его счет. Раймонд ухмылялся и хихикал, делая несколько тщетных попыток парировать. Зная о неблагоразумии и даже опасности позволить себе оказаться в смешном свете среди индейцев, я сохранял неподвижное и суровое выражение лица и полностью избежал их выпадов.

Утром я с большим отвращением обнаружил, что лагерь должен оставаться на месте еще один день. Я страшился его вялости и монотонности и, чтобы избежать их, отправился исследовать окружающие горы. Меня сопровождал верный друг – моя винтовка, единственный друг, действительно, на чью немедленную помощь в трудную минуту я мог безоговорочно полагаться. Правда, большинство индейцев в деревне выражали доброжелательность к белым, но опыт других и мои собственные наблюдения научили меня крайней глупости доверия и полной невозможности предвидеть, к каким внезапным поступкам могут побудить индейца его странные, необузданные импульсы. Когда находишься среди этого народа, опасность никогда не бывает так близка, как когда ты к ней не готов, и никогда не бывает так далека, как когда ты вооружен и начеку, готовый встретить ее в любой момент. Ничто так сильно не искушает их свирепые инстинкты, как видимость робости, слабости или беспечности.

Многие глубокие и мрачные ущелья, заросшие деревьями и кустарником, открывались по склонам холмов, которые были косматы лесами везде, где скалы позволяли растительности прорастать. Множество индейцев кралось по опушкам лесов, а мальчишки улюлюкали и смеялись на горных склонах, тренируя глазомер и руку и предаваясь своим разрушительным наклонностям, преследуя птиц и мелких зверей и убивая их своими маленькими луками и стрелами. Одно ущелье тянулось вверх между крутыми утесами далеко в недра горы. Я начал подниматься по его дну, прокладывая себе путь среди скал, деревьев и кустов, которые его загромождали. Тонкая струйка воды сочилась посередине, которая, с тех пор как вышла из сердца родной скалы, едва ли могла быть согрета или обрадована лучом солнца. Пройдя некоторое время, я решил, что совершенно один; но, дойдя до части ущелья, в значительной мере свободной от деревьев и подлеска, я увидел на некотором расстоянии черную голову и красные плечи индейца среди кустов выше. Читателю не нужно готовиться к захватывающему приключению, ибо мне нечего рассказать. Голова и плечи принадлежали Мени-Силе, моему лучшему другу в деревне. Так как я приблизился бесшумно в своих мокасинах, старик был совершенно не сознавал моего присутствия; и, повернув к месту, откуда мог беспрепятственно наблюдать за ним, я увидел его сидящим в одиночестве, недвижимым, как статуя, среди скал и деревьев. Его лицо было обращено вверх, и глаза, казалось, прикованы к сосне, растущей из расщелины в утесе выше. Макушка сосны качалась из стороны в сторону на ветру, и ее длинные ветви медленно вздымались и опускались, как будто дерево было живо. Некоторое время глядя на старика, я убедился, что он занят актом поклонения или молитвы, или каким-то общением со сверхъестественным существом. Мне страстно хотелось проникнуть в его мысли, но я не мог сделать ничего, кроме как строить догадки и предположения. Я знал, что хотя ум индейца способен охватить идею всеведущего, всемогущего Духа, верховного Правителя вселенной, его сознание не всегда возносится к общению с существом, которое кажется ему столь обширным, далеким и непостижимым; и когда ему угрожает опасность, когда его надежды рушатся, когда чёрное крыло скорби осеняет его, он склонен обращаться за утешением к какому-то низшему началу, менее удаленному от обычной сферы его способностей. У него есть дух-хранитель, на которого он полагается для помощи и руководства. Для него вся природа полна таинственного влияния. В тех горах не было ни одного дикого зверя, рыскающего в поисках добычи, ни одной поющей птицы, ни одного трепещущего листа, которые не могли бы повлиять на его судьбу или предупредить о том, что ему уготовано; и он наблюдает за миром природы вокруг себя, как астролог наблюдает за звездами. Он так тесно связан с ним, что его дух-хранитель, не бесплотное создание фантазии, обычно воплощается в образе какого-либо живого существа – медведя, волка, орла или змеи; и Мени-Сила, пристально глядя на старую сосну, мог верить, что в ней обитает воображаемый проводник и защитник его жизни.

Что бы ни происходило в сознании старика, нарушать его было бы лишено как смысла, так и такта. Бесшумно ступая обратно по своим следам, я спустился по ущелью до того места, где мог вскарабкаться на крутые утесы, замыкавшие его, и выбраться на склон горы. Взглянув вверх, я увидел высокий пик, возвышающийся среди леса. Что-то побудило меня подняться; уже много дней я не чувствовал такой силы и упругости в ногах. Час с половиной медленного и часто прерывистого труда привел меня на самую вершину; и, выйдя из темных теней скал и сосен, я ступил на свет и, пройдя по солнечному краю утеса, уселся на его крайней точке. Глядя между горными пиками на запад, я видел, как бледно-голубая прерия простиралась до самого дальнего горизонта, подобно безмятежному и спокойному океану. Окружающие горы сами по себе были достаточно поразительны и внушительны, но этот контрагент удваивал эффект их суровых черт.