Задолго до рассвета индейцы сняли лагерь. Женщины из вигвама Мене-Силы, как обычно, были среди первых, готовых к отправлению, и я застал самого старика сидящим у углей потухшего костра, над которыми он грел свои иссохшие пальцы, ибо утро было очень холодным и сырым. Приготовления к движению были еще более беспорядочными и хаотичными, чем обычно. В то время как одни семьи покидали место, вигвамы других все еще стояли нетронутыми. Это вывело из терпения старого Мене-Силу, и, выйдя на середину селения, он стоял, плотно закутавшись в свой плащ, и громко, резким голосом держал речь к народу. Теперь, сказал он, когда они на охотничьих угодьях врага, не время вести себя как дети; они должны быть более активны и едины, чем когда-либо. Его речь возымела некоторый эффект. Нерадивые сняли свои вигвамы и навьючили вьючных лошадей; и когда взошло солнце, последние из мужчин, женщин и детей покинули покинутый лагерь.

Это движение было сделано лишь с целью найти лучшее и более безопасное положение. Поэтому мы продвинулись всего на три-четыре мили вверх по маленькому ручью, прежде чем каждая семья заняла свое относительное место в большом круге селения, и повсюду скво были активно заняты приготовлением лагеря. Но ни один воин не слез с коня. Все мужчины в то утро были верхом на запасных лошадях, ведя своих лучших коней за повод или доверяя их заботам мальчиков. Небольшими группами они начали покидать место и быстро уезжать по равнинам на запад. Я не принимал пищи в то утро и, не будучи вовсе честолюбивым в отношении дальнейшего воздержания, зашел в вигвам моего хозяина, который его скво воздвигли с удивительной быстротой, и сел в центре, как мягкий намек на то, что я голоден. Деревянная миска скоро была поставлена передо мной, наполненная питательной смесью из сушеного мяса, называемой северными путешественниками пеммиканом, а дакота – васна. Взяв горсть, чтобы позавтракать, я вышел из вигвама как раз вовремя, чтобы увидеть, как последняя группа охотников исчезает за гребнем соседнего холма. Я сел на Полину и поскакал в погоню, держась в седле скорее равновесием, чем какой-либо мышечной силой, оставшейся у меня. С вершины холма я мог обозревать широкое пространство пустынной и нетронутой прерии, по которой, далеко и близко, быстро проходили маленькие группы обнаженных всадников. Я скоро нагнал ближайших, и мы не проехали и мили, как все объединились в одну большую и плотную массу. Всё превратилось в рвение. Каждый охотник погонял свою лошадь, как будто торопясь первым достичь дичи. В таких движениях среди индейцев это всегда более или менее так; но в данном случае было особенно, потому что верховный вождь селения отсутствовал, и было мало «солдат», своего рода индейской полиции, которая среди прочих функций обычно брала на себя руководство охотой на бизонов. Никто не сворачивал ни направо, ни налево. Мы скакали быстрой рысью прямо вперед, в гору и под гору, и сквозь жесткие, упрямые заросли бесконечного дикого шалфея. В течение полутора часов те же красные плечи, те же длинные черные волосы поднимались и опускались в такт движению лошадей передо мной. Говорили очень мало, хотя однажды я заметил, как старик сурово упрекал Раймонда за то, что тот оставил свое ружье позади, когда была некоторая вероятность столкнуться с врагом до конца дня. Когда мы скакали по равнине, густо усеянной кустами шалфея, передние всадники внезапно исчезли из виду, словно нырнув в землю. Засушливая почва была рассечена глубоким оврагом. Мы все поочередно спустились вниз и поскакали в линию по дну, пока не нашли место, где лошади могли одна за другой выкарабкаться наружу. Вскоре после этого мы вышли на широкий мелкий поток, и пока мы быстро скакали по твердым песчаным ложам и сквозь тонкие струйки журчащей воды, многие из диких всадников бросались на землю, становились на колени на песке, хватали торопливый глоток и, вскакивая обратно в седла, снова скакали дальше, как прежде.

Тем временем разведчики держались впереди отряда; и теперь мы начали видеть их на гребне холмов, размахивающих своими плащами в знак того, что бизоны видны. Однако они оказались не более чем старыми отбившимися быками, пасущимися на соседних равнинах, которые некоторое время таращились на враждебный строй, а затем неуклюже уносились галопом. Наконец мы могли различить нескольких из этих разведчиков, одновременно подающих нам сигналы; они больше не размахивали смело своими плащами с вершины холма, а стояли ниже, так что их не было видно с равнин по ту сторону. Очевидно, была обнаружена дичь, достойная преследования. Возбужденные индейцы теперь погоняли своих уставших лошадей еще быстрее, чем прежде. Полина, все еще больная и измученная, начала тяжело стонать; и ее желтые бока потемнели от пота. Когда мы теснились вместе через низкий промежуточный холм, я услышал, как Рейналь и Раймонд кричат мне слева; и глядя в ту сторону, я увидел, как они уезжают вслед за группой из примерно двадцати невзрачных индейцев. Это были родственники скво Рейналя Марго, которые, не желая участвовать в общей охоте, скакали к далекой лощине, где могли разглядеть небольшое стадо бизонов, которое намеревались присвоить себе. Я ответил на зов, приказав Раймонду повернуть назад и следовать за мной. Он неохотно повиновался, хотя Рейналь, который рассчитывал на его помощь в свежевании, разделке и доставке в лагерь бизонов, которых он и его группа убьют, громко протестовал и заявлял, что мы не увидим никакой забавы, если пойдем с остальными индейцами. Вслед за Раймондом я последовал за основным отрядом охотников, в то время как Рейналь в большой ярости погнал своего коня через холм вслед за своими оборванными родственниками. Индейцы, все еще около сотни числом, ехали плотной массой на некотором расстоянии впереди. Они скакали вперед, и облако пыли летело по ветру за ними. Я не мог догнать их, пока они не остановились на склоне холма, где стояли разведчики. Здесь каждый охотник поспешно спрыгнул с уставшего животного, на котором ехал, и вскочил на свежую лошадь, которую привел с собой. Не было ни седла, ни уздечки во всей группе. Кусок бизоньей шкуры, подтянутый под живот лошади, служил вместо первого, а веревка из скрученного волоса, туго привязанная вокруг ее нижней челюсти, заменяла вторую. Орлиные перья болтались на каждой гриве и хвосте, как знаки мужества и скорости. Что касается всадника, он не носил другой одежды, кроме легкого пояса на талии и пары мокасин. У него был тяжелый кнут с рукояткой из целого лосиного рога и плетью из узловатой бизоньей кожи, прикрепленной к запястью украшенным ремешком. Лук был в его руке, а колчан из выдровой или пантерьей кожи висел у плеча. Так экипированные, около тридцати охотников поскакали налево, чтобы совершить обход под прикрытием холмов, дабы на бизонов можно было напасть с двух сторон сразу. Остальные нетерпеливо ждали, пока не прошло достаточно времени, чтобы их товарищи достигли требуемой позиции. Затем, поднявшись верхом всем скопом, мы достигли гребня холма и впервые увидели бизонов на равнине внизу.

Это было стадо коров, числом четыре или пятьсот, которые толпились возле берега широкого потока, сочившегося по песчаным ложам долины. Это был большой круглый бассейн, выжженный солнцем и изрытый, скудно покрытый травой и окруженный высокими бесплодными холмами, из прохода в которых мы могли видеть, как наши союзники выскакивают на равнину. Ветер дул с того направления. Бизоны осознали их приближение и начали двигаться, хотя очень медленно и плотной массой. У меня нет дальнейших воспоминаний о том, чтобы видеть дичь, пока мы не оказались среди них, ибо, спускаясь с холма, другие объекты поглотили мое внимание. Многочисленные старые быки были разбросаны по равнине и, неблагородно покидая свое стадо при нашем приближении, начали брести и погружаться в предательские зыбучие пески или поток и уноситься галопом к холмам. Один старый ветеран отставал позади всех с одной передней ногой, которая была сломана каким-то несчастным случаем, бесполезно болтаясь у его бока. Его вид, когда он ковылял на трех ногах, был столь комичен, что я не мог не остановиться на мгновение, чтобы посмотреть на него. Когда я приближался, он пытался броситься на меня, едва не падая при каждой неуклюжей попытке. Подняв глаза, я увидел всю массу индейцев на целую сотню ярдов впереди. Я пустил Полину в погоню и настиг их как раз вовремя, ибо, когда мы смешались среди них, каждый охотник, как будто по общему порыву, сильно ударил свою лошадь, каждая лошадь судорожно рванулась вперед, и, рассыпаясь в атаке, чтобы напасть на все стадо сразу, мы все устремились стремглав на бизонов. Мы оказались среди них мгновенно. Среди топота и криков я мог видеть их темные фигуры, бегущие туда-сюда сквозь облака пыли, и всадников, мчащихся в погоню. Пока мы атаковали с одной стороны, наши товарищи напали на ошеломленное и охваченное паникой стадо с другой. Шум и смятение длились лишь мгновение. Пыль рассеялась, и можно было видеть, как бизоны разбегаются, словно из общего центра, уносясь по равнине поодиночке или длинными вереницами и небольшими плотными группами, в то время как за каждым следовали индейцы, погоняя своих коней до бешеной скорости, заставляя их подбираться вплотную к своей добыче и вопя, выпуская стрелу за стрелой в их бока. Крупные черные туши были густо разбросаны по земле. Тут и там стояли раненые бизоны, их кровоточащие бока усеянные стрелами; и когда я проезжал мимо них, их глаза сверкали, они ощетинивались, как гигантские кошки, и слабо пытались броситься и проткнуть моего коня.

Я покинул лагерь тем утром с философской решимостью. Ни я, ни моя лошадь не были в то время готовы к такой забаве, и я решил остаться тихим зрителем; но среди напора лошадей и бизонов, шума и пыли, я счел невозможным сидеть спокойно; и когда четыре или пять бизонов пробежали мимо меня в линию, я погнал Полину в погоню. Мы ринулись прямо по их пятам через воду и зыбучие пески и, взобравшись на берег, преследовали их через заросли дикого шалфея, покрывавшие поднимающуюся землю за ними. Но ни ее природный дух, ни удары узловатой бизоньей кожи не могли восполнить место истощенной силы бедной Полины. Мы не могли выиграть ни дюйма у бедных беглецов. Однако наконец они наткнулись на овраг, слишком широкий, чтобы перепрыгнуть; и так как это заставило их резко повернуть налево, мне удалось приблизиться на десять или двенадцать ярдов к самой задней. Тут она обернулась, сердито ощетинилась и сделала вид, что собирается атаковать. Я выстрелил в нее из большого седельного пистолета и попал куда-то в шею. Она свалилась в овраг, куда ее товарищи спустились перед ней. Я видел их темные спины, появляющиеся и исчезающие, пока они скакали по дну; затем, один за другим, они выкарабкались на другую сторону и побежали дальше, как прежде, раненое животное следуя с неослабевающей скоростью.

Повернув назад, я увидел Раймонда, подъезжающего на своем черном муле навстречу мне; и пока мы ехали по полю вместе, мы насчитали десятки туш, лежащих на равнине, в оврагах и на песчаном ложе ручья. Далеко вдали лошади и бизоны все еще неслись вдоль, с маленькими облачками пыли, поднимающимися позади них; и по склонам холмов мы могли видеть длинные вереницы испуганных животных, быстро поднимающихся вверх. Охотники начали возвращаться. Мальчики, которые держали лошадей за холмом, появились, и работа по свежеванию и разделке началась всерьез по всему полю. Я заметил своего хозяина Конгра-Тонгу по ту сторону ручья, только что спешившегося рядом с коровой, которую он убил. Подъехав к нему, я застал его за тем, что он вытаскивал стрелу, которая, за исключением зазубрины на конце, полностью скрылась в животном. Я попросил его отдать ее мне, и я до сих пор храню ее как доказательство, хотя отнюдь не самое поразительное из возможных, силы и ловкости, с которой индейцы выпускают свои стрелы.

Шкуры и мясо были навалены на лошадей, и охотники начали покидать место. Раймонд и я, тоже устав от зрелища, отправились к селению, поехав прямо через промежуточную пустыню. Не было тропы, и, насколько я мог видеть, никаких ориентиров, достаточных, чтобы вести нас; но у Раймонда, казалось, было инстинктивное ощущение точки на горизонте, к которой мы должны направлять свой курс. Антилопы скакали со всех сторон, и, как всегда бывает в присутствии бизонов, они, казалось, потеряли свою природную пугливость и робость. Стада их легко взбегали по каменистым склонам и стояли, взирая на нас с вершины. Наконец мы могли различить высокие белые скалы и старые сосны, которые, как мы хорошо помнили, были как раз над местом лагеря. Тем не менее, мы ничего не могли видеть от самого селения, пока, поднявшись на травянистый холм, не обнаружили круг вигвамов, почерневших от бурь и дыма, стоящих на равнине у самых наших ног.

Я вошел в вигвам моего хозяина. Его скво немедленно принесла мне еду и воду и расстелила бизонью шкуру, чтобы я мог лечь; и, будучи сильно утомленным, я лег и заснул. Примерно через час вход Конгра-Тонги с руками, вымазанными кровью по локти, разбудил меня. Он сел на свое обычное место слева в вигваме. Его скво дала ему сосуд с водой для умывания, поставила перед ним миску с вареным мясом, и пока он ел, сняла его окровавленные мокасины и надела ему свежие; затем, вытянув конечности, мой хозяин устроился спать.

И вот охотники, по двое-трое за раз, начали быстро возвращаться, и каждый, вверяя своих лошадей скво, входил в свой вигвам с видом человека, чья дневная работа завершена. Скво сбрасывали груз с навьюченных лошадей, и скоро перед каждым вигвамом скопились огромные груды мяса и шкур. К этому времени быстро темнело, и все селение озарялось заревом костров, пылающих повсюду. Все скво и дети собрались вокруг груд мяса, исследуя их в поисках самых лакомых кусков. Некоторые из них они жарили на палочках перед кострами, но часто обходились без этой излишней операции. Далеко за полночь костры все еще пылали на группах пирующих, занятых этим диким пиром вокруг них.

Несколько охотников уселись у костра в вигваме Конгра-Тонги, чтобы обсудить дневные подвиги. Среди прочих вошел Мене-Сила. Хотя он, должно быть, видел полных восемьдесят зим, он принимал активное участие в дневной забаве. Он хвастался, что убил двух коров тем утром и убил бы третью, если бы пыль не ослепила его так, что ему пришлось бросить лук и стрелы и прижать обе руки к глазам, чтобы унять боль. Огненный свет падал на его морщинистое лицо и иссохшую фигуру, пока он сидел, рассказывая свою историю с такой неподражаемой жестикуляцией, что каждый мужчина в вигваме разразился смехом.

Старый Мене-Сила был одним из немногих индейцев в селении, которым я доверил бы себя один без подозрений, и единственным, от которого я принял бы подарок или услугу без уверенности, что это продиктовано корыстным мотивом. Он был большим другом белых. Ему нравилось находиться в их обществе, и он очень тщеславился благосклонностями, полученными от них. Однажды после полудня, когда мы сидели вместе в вигваме его сына, он рассказал мне, что считает бобра и белых мудрейшими людьми на земле; действительно, он был убежден, что они одни и те же; и случай, произошедший с ним давным-давно, убедил его в этом. Итак, он начал следующую историю, и пока трубка переходила к нему по очереди, Рейналь пользовался этими перерывами, чтобы переводить сказанное ранее. Но старик сопровождал свои слова столь восхитительной пантомимой, что перевод был почти не нужен.

Он сказал, что когда он был очень молод и еще никогда не видел белого человека, он с тремя или четырьмя своими товарищами отправился на охоту за бобрами, и он заполз в большую бобровую хатку, чтобы осмотреть, что там внутри. Иногда он полз на руках и коленях, иногда ему приходилось плыть, а иногда ложиться плашмя и подтягиваться вперед. Таким образом он прополз большое расстояние под землей. Было очень темно, холодно и душно, так что в конце концов он почти задохнулся и упал в обморок. Когда он начал приходить в себя, он едва мог различить голоса своих товарищей снаружи, которые уже считали его погибшим и пели по нему погребальную песню. Сначала он ничего не мог видеть, но скоро разглядел что-то белое перед собой и наконец ясно различил трех человек, совершенно белых; одного мужчину и двух женщин, сидящих у края черного водоема. Он встревожился и решил, что самое время отступать. С большим трудом сумев снова достичь дневного света, он пошел прямо к месту прямо над водоемом, где видел трех таинственных существ. Здесь он пробил отверстие своим боевым дубинкой в земле и сел наблюдать. Через мгновение в отверстии появился нос старого бобра-самца. Мене-Сила мгновенно схватил его и вытащил наверх, когда два других бобра, оба самки, высунули головы, и с ними он поступил так же. «Это, – продолжал старик, – должно быть, и были те три белых человека, которых я видел сидящими у края воды».

Мене-Сила был главным хранителем легенд и преданий селения. Однако мне удалось получить от него лишь несколько отрывков. Как все индейцы, он был чрезвычайно суеверен и постоянно находил какую-то причину, чтобы утаивать свои истории. «Плохо рассказывать истории летом, – говорил он. – Останьтесь с нами до следующей зимы, и я расскажу вам все, что знаю; но сейчас наши боевые отряды выходят, и наши молодые люди будут убиты, если я сяду рассказывать истории до начала морозов».

Но оставим это отступление. Мы оставались лагерем на этом месте пять дней, в течение трех из которых охотники работали без устали, и было привезено огромное количество мяса и шкур. Однако в селении царила большая тревога. Все были настороже. Молодые люди рыскали по округе в качестве разведчиков, а старики внимательно относились к знамениям и чудесам, и особенно к своим снам. Чтобы передать врагу (который, если бы находился по соседству, неизбежно знал бы о нашем присутствии) впечатление, что мы постоянно начеку, на всех окружающих холмах были воздвигнуты груды палок и камней, расположенные таким образом, чтобы издали выглядеть как часовые.

Часто даже по сей день эта сцена встает перед моим умом как видимая реальность: высокие белые скалы; старые сосны на их вершинах; песчаный ручей, бегущий у их подножий и полукругом огибающий селение; и кусты дикого шалфея с их тускло-зеленым оттенком и лекарственным запахом, покрывающие все соседние склоны. Час за часом скво проходили и возвращались с сосудами воды между ручьем и вигвамами. По большей части в лагере не было никого, кроме женщин и детей, двух-трех дряхлых стариков и нескольких ленивых и никчемных молодых. Они, вместе с собаками, теперь разжиревшими и добродушными от изобилия в лагере, были его единственными обитателями. Тем не менее, он представлял собой оживленную и суетливую сцену. Повсюду мясо, повешенное на ремнях из кожи, сушилось на солнце, а вокруг вигвамов скво, молодые и старые, трудились над свежими шкурами, растянутыми на земле, соскребая шерсть с одной стороны и еще прилипшее мясо с другой и втирая в них мозги бизона, чтобы сделать их мягкими и податливыми.

Из милосердия к себе и своей лошади я больше не выходил с охотниками после первого дня. Однако в последнее время я быстро набирал силы, как всегда бывало при каждой передышке в моем недуге. Я скоро смог ходить без труда. Раймонд и я выходили на соседние прерии стрелять антилоп или иногда нападать на отбившихся бизонов пешком, попытка, в которой мы встречали довольно скромный успех. Убить быка пулей из ружья – трудное искусство, в секретах которого я был еще очень несовершенно посвящен. Когда я вышел из вигвама Конгра-Тонги одним утром, Рейналь окликнул меня с противоположной стороны селения и позвал позавтракать. Завтрак был основательным. Он состоял из богатых, сочных ребер-горбов жирной коровы; трапеза абсолютно несравненная. Она жарилась перед огнем, насаженная на крепкую палку, которую Рейналь взял и воткнул в землю перед своим вигвамом; затем он, с Раймондом и мной, усевшись вокруг нее, обнажили наши ножи и набросились на нее с охотой. Вопреки всему медицинскому опыту, эта плотная пища, без хлеба или соли, казалось, подходила мне восхитительно.

«У нас будут гости до ночи», – сказал Рейналь.

«Откуда ты знаешь?» – спросил я.

«Мне это приснилось. Я так же хорош в сновидениях, как индеец. Вот Градовая Буря; ему приснилось то же самое, и он со своим закадычным другом, Кроликом, отправился на разведку».

Я посмеялся над Рейналем за его доверчивость, пошел к вигваму моего хозяина, взял свое ружье, прошел милю или две по прерии, увидел старого быка, стоящего в одиночестве, подполз по оврагу, выстрелил в него и увидел, как он убегает. Затем, совершенно истощенный и довольно не в духе, я вернулся в селение. По странному совпадению, предсказание Рейналя сбылось; ибо первыми, кого я увидел, были два траппера, Рулó и Сарафен, идущие мне навстречу. Эти люди, как читатель, возможно, припомнит, покинули нашу группу около двух недель назад. Они некоторое время промышляли в Черных холмах и теперь направлялись к Скалистым горам, намереваясь через день-другой отправиться к соседнему Медисин-Боу. Они были не самыми изящными или утонченными из спутников, но тем не менее стали очень желанным дополнением к ограниченному обществу селения. Остаток того дня мы пролежали, куря и беседуя в вигваме Рейналя. Он действительно был не лучше маленькой хижины, сделанной из шкур, натянутых на шесты, и совершенно открытой спереди. Он был хорошо устелен мягкими бизоньими шкурами, и здесь мы оставались, укрытые от солнца, окруженные различными хозяйственными принадлежностями домашнего обихода мадам Марго. В селении все было тихо. Хотя охотники не выходили в тот день, они лежали, спя в своих вигвамах, и большинство женщин молча занимались своими тяжелыми делами. Несколько молодых людей играли в ленивую игру в мяч в центре селения; и когда они устали, некоторые девушки заменили их более шумной забавой. На небольшом расстоянии, среди вигвамов, некоторые дети и подростки-скво игриво подбрасывали одного из своей компании в бизоньей шкуре, точную копию древней забавы, от которой так страдал Санчо Панса. Дальше на прерии толпа маленьких голых мальчиков сновала туда-сюда, занятых различными грубыми играми, или преследовала птиц и сусликов своими луками и стрелами; и горе несчастным маленьким животным, попавшим в их беспощадные, любящие пытки руки! Скво из соседнего вигвама, известная активная хозяйка по имени Уиа Ваштай, или Добрая Женщина, принесла нам большую миску васны и пришла в восторг, когда я подарил ей зеленое стеклянное кольцо, какое я обычно носил в виду подобных случаев.

Солнце село, и половина неба стала огненно-красной, отражаясь в маленьком ручье, пока он вился среди кустов шалфея. Некоторые молодые люди покинули селение и скоро вернулись, гоня перед собой всех лошадей, сотни числом, и всякого размера, возраста и масти. Охотники вышли, и каждый, закрепив принадлежащих ему, осмотрел их состояние и привязал длинными веревками к кольям, вбитым перед своим вигвамом. Полчаса прошло, прежде чем суета утихла и снова воцарилось спокойствие. К этому времени было почти темно. Котлы были подвешены над пылающими кострами, вокруг которых собрались скво со своими детьми, смеясь и весело болтая. Круг другого рода образовался в центре селения. Он состоял из стариков и прославленных воинов, которые, плотно закутавшись в свои белые бизоньи плащи, сидели вместе, и пока трубка переходила из рук в руки, их разговор не имел ни капли той важности и сдержанности, которые обычно приписывают индейцам. Я, как обычно, сел с ними. В руке у меня было полдюжины петард и змеек, которые я сделал однажды, когда стоял лагерем на ручье Ларами, из пороха и угля, и листов «Экспедиции Фримонта», обернутых вокруг толстого карандаша. Я подождал, пока мне удалось завладеть большим куском горящего бизоньего навоза, который индейцы держали рядом с собой на земле для зажигания своих трубок. Этим я зажег все фейерверки сразу и подбросил их со свистом и шипением в воздух, над головами собравшихся. Все они вскочили и разбежались с воплями изумления и ужаса. Через мгновение-другое они осмелились вернуться по одному, и самые смелые, подбирая разбросанные обгоревшие бумажные гильзы, исследовали их с жадным любопытством, чтобы раскрыть их таинственный секрет. С того времени я пользовался большой славой как «огненное лекарство».

Лагерь наполнялся тихим гулом веселых голосов. Однако были и другие звуки совсем иного рода, ибо из большого вигвама, освещенного изнутри пылающим огнем, как гигантский фонарь, доносился хор мрачных криков и причитаний, протяжно, как волчий вой, и женщина, почти обнаженная, прижавшись снаружи, громко рыдала и рассекала ноги ножом, пока они не покрылись кровью. Как раз год назад молодой человек из этой семьи ушел с боевым отрядом и был убит врагом, и его родственники так оплакивали его потерю. Можно было слышать и другие звуки; громкие, настойчивые крики, часто повторяемые из мрака, на расстоянии за пределами селения. Они исходили от некоторых молодых людей, которые, собираясь через несколько дней отправиться в военную экспедицию, стояли на вершине холма, призывая Великого Духа помочь им в их предприятии. Пока я слушал, Рулó с беззаботной улыбкой на лице окликнул меня и обратил мое внимание в другую сторону. Перед вигвамом, где жила Уиа Ваштай, стояла другая скво, сердито бранящая старого желтого пса, который лежал на земле, уткнув нос между лапами и сонно глядя ей в лицо, словно делая вид, что почтительно внимает, но решив заснуть, как только все закончится.

«Тебе должно быть стыдно! – сказала старуха. – Я хорошо кормила тебя и заботилась о тебе с тех пор, как ты был маленьким и слепым, и мог только ползать и немного попискивать, вместо того чтобы выть, как сейчас. Когда ты стал старше, я говорила, что ты хороший пёс. Ты был сильным и послушным, когда на тебя навьючивали груз, и ты никогда не бегал под ногами лошадей, когда мы все вместе путешествовали по прерии. Но у тебя было плохое сердце! Всякий раз, когда из кустов выпрыгивал кролик, ты всегда первым бросался за ним и увлекал за собой всех других собак. Ты должен был знать, что так поступать очень опасно. Когда ты убегал далеко в прерию, и рядом не было никого, чтобы помочь тебе, может, из оврага выпрыгивал волк; и что тогда ты мог сделать? Ты наверняка был бы убит, ибо никакая собака не может хорошо сражаться с грузом на спине. Всего три дня назад ты убежал таким образом и опрокинул мешок с деревянными колышками, которыми я обычно привязывала переднюю часть палатки. Посмотри туда, и ты увидишь, что она вся болтается открытой. И вот сегодня ночью ты украл большой кусок жирного мяса, который жарился перед огнём для моих детей. Говорю тебе, у тебя плохое сердце, и ты должен умереть!»

Сказав это, скво вошла в типи и, выйдя с большим каменным молотом, убила несчастную собаку одним ударом. Эта речь заслуживает внимания как иллюстрация любопытной характеристики индейцев: приписывание разума и способности понимать речь низшим животным, с которыми, действительно, согласно многим их преданиям, они связаны тесным родством, и они даже претендуют на честь прямого происхождения от медведей, волков, оленей или черепах.

По мере того как становилось поздно, и густое население начало исчезать, я тоже перешел через селение к типи моего хозяина, Конгра-Тонги. Войдя, я увидел его при мерцающем зареве огня в центре, полулежащего в своей обычной позе. Его ложе отнюдь не было неудобным. Оно состояло из мягких бизоньих шкур, разложенных на земле, и подушки из отбеленной оленьей кожи, набитой перьями и украшенной бусами. У его спины был легкий каркас из шестов и тонких тростников, на который он мог с легкостью опереться в сидячем положении; и наверху его, прямо над головой, висели его лук и колчан. Его скво, смеющаяся, широколицая женщина, по-видимому, ещё не завершила свои домашние дела, ибо она суетилась по палатке, перекладывая утварь и тюки с вяленым мясом, которые были аккуратно расставлены вокруг. К сожалению, она и ее партнер были не единственными обитателями жилища, ибо полдюжины детей были разбросаны повсюду, спавшие в самых немыслимых позах. Мое седло было на своем месте у входа в типи, и бизонья шкура была расстелена на земле перед ним. Завернувшись в одеяло, я лег, но не будь я чрезвычайно утомлен, шум в соседнем вигваме не дал бы мне уснуть. Там был монотонный стук индейского барабана, смешанный с отрывистыми криками и хором, распеваемым двадцатью голосами. Разворачивалась великая сцена азартной игры со всеми подобающими формальностями. Игроки ставили на случайный исход игры свои украшения, своих лошадей, и по мере нарастания азарта – свою одежду и даже оружие, ибо отчаянная игра не ограничивается игорными домами Парижа. Люди равнин и лесов ничуть не меньше прибегают к ней как к бурному, но благодатному облегчению от утомительной монотонности своей жизни, колеблющейся между жестоким возбуждением и вялым бездействием. Я заснул под глухие звуки барабана, все еще звучавшие в моих ушах, но эти неистовые оргии длились без перерыва до рассвета. Вскоре меня разбудил один из детей, проползающий по мне, в то время как другой, побольше, тащил мое одеяло и укладывался в очень неприятной близости. Я немедленно отразил эти поползновения, ударяя головы этих миниатюрных дикарей короткой палкой, которую всегда держал при себе для этой цели; и так как сон полдня и еда больше, чем полезно для них, делают их чрезвычайно беспокойными, эту операцию обычно приходилось повторять четыре-пять раз за ночь. Мой хозяин сам был автором другого весьма грозного неудобства. Все эти индейцы, и он среди них, считают себя обязанными постоянному совершению определенных действий как условию, от которого зависит их успех в жизни, будь то в войне, любви, охоте или любом другом занятии. Эти «лекарства», как их называют в той стране, обычно передаваемые в снах, часто бывают достаточно абсурдными. Некоторые индейцы будут ударять мундштуком трубки о землю каждый раз, когда курят; другие будут настаивать, чтобы все, что они говорят, толковалось наоборот; и Шоу однажды встретил старика, который считал, что все будет потеряно, если он не заставит каждого белого, которого встречает, выпить миску холодной воды. Моему хозяину особенно не повезло с его уделом. Великий Дух сказал ему во сне, что он должен петь определенную песню в середине каждой ночи; и регулярно около двенадцати часов его унылое монотонное пение будило меня, и я видел его сидящим прямо на своем ложе, совершающим свои печальные действа с самым деловым видом. Были и другие голоса ночи, еще более негармоничные. Два или три раза между закатом и рассветом все собаки в селении, а их были сотни, завывали и лаяли хором; самый ужасный гам, не похожий ни на один звук, который я когда-либо слышал, разве что на страшный волчий вой, который мы иногда слышали гораздо позже, спускаясь по Арканзасу по следам армии генерала Кирни. Собачий шум, если возможно, еще более диссонансен, чем волчий. Слышимый издалека, медленно поднимаясь в ночи, он имеет странный потусторонний эффект и страшно преследовал бы сны нервного человека; но когда вы спите среди него, гам возмутителен. Один долгий громкий вой из соседнего типи, возможно, начинает его, и голос за голосом подхватывает звук, пока он не пройдет по всей окружности селения, и воздух наполняется смутными и диссонирующими криками, одновременно свирепыми и скорбными. Он длится лишь мгновение, а затем затихает в молчании.

Наступило утро, и Конгра-Тонга, сев на коня, уехал с охотниками. Возможно, нелишним будет бросить мгновенный взгляд на него в его домашней роли мужа и отца. И он, и его скво, как и большинство других индейцев, очень любили своих детей, которых баловали сверх меры и никогда не наказывали, кроме крайних случаев, когда выливали на них миску холодной воды. Их потомство становилось достаточно непочтительным и непослушным при такой системе воспитания, которая немало способствует развитию той дикой идеи свободы и полной нетерпимости к ограничениям, которые лежат в самой основе индейского характера. Трудно было бы найти более нежного отца, чем Конгра-Тонга. Был один мальчишка, ростом чуть меньше двух футов, к которому он был чрезвычайно привязан; и иногда, расстелив бизонью шкуру в типи, он садился на нее, ставил своего маленького любимца прямо перед собой и тихо напевал некоторые слова, используемые как аккомпанемент к боевому танцу. Малыш, который едва мог удержать равновесие, вытянув обе руки, поднимал ноги и медленно вертелся кругом в такт музыке отца, в то время как мой хозяин смеялся от восторга и с улыбкой смотрел мне в лицо, чтобы увидеть, восхищаюсь ли я этим ранним выступлением своего отпрыска. В своей роли мужа он был несколько менее примерным. Скво, которая жила с ним в типи, была его партнершей много лет. Она хорошо заботилась о его детях и его домашних делах. Она ему достаточно нравилась, и, насколько я мог видеть, они никогда не ссорились; но все его более теплые привязанности были сохранены для более молодых и недавних фавориток. Из них у него в настоящее время была только одна, которая жила в отдельном типи. Однажды, когда он был в своем лагере, он рассердился на нее, вытолкнул её, выбросил вслед её украшения, платья и всё, что у неё было, и велел ей идти домой к отцу. Совершив этот бесцеремонный развод, для которого он мог привести веские причины, он вернулся, уселся на своё обычное место и начал курить с видом величайшего спокойствия и самодовольства.

Я сидел в типи с ним тем же после полудня, когда почувствовал некоторое любопытство узнать историю многочисленных шрамов, видных на его обнаженном теле. Однако о некоторых из них я не решился спросить, ибо уже понимал их происхождение. Каждая из его рук была отмечена, как будто глубоко изрезана ножом через равные промежутки, и были также другие шрамы иного характера на его спине и на каждой груди. Это были следы тех грозных пыток, которые эти индейцы, наряду с несколькими другими племенами, наносят себе в определенные сезоны; отчасти, возможно, чтобы стяжать славу мужества и выносливости, но главным образом как акт самопожертвования, чтобы снискать благосклонность Великого Духа. Шрамы на груди и спине были получены путем продевания сквозь плоть крепких деревянных шин, к которым тяжелые бизоньи черепа привязаны кожаными ремнями, и несчастный бежит вперед изо всех сил, помогаемый двумя товарищами, которые берутся за каждую руку, пока плоть не разрывается и тяжелые грузы остаются позади. Другие шрамы Конгра-Тонги были результатом несчастных случаев; но у него было много таких, которые он получил на войне. Он был одним из самых знаменитых воинов в селении. За свою жизнь он убил, как он хвастался мне, четырнадцать человек, и хотя, как и другие индейцы, он был большим хвастуном и совершенно не считался с правдой, в этом утверждении его поддерживала общая молва. Польщенный моими расспросами, он рассказал мне историю за историей, правдивую или ложную, о своих воинских подвигах; и среди прочих была одна, слишком хорошо иллюстрирующая худшие черты индейского характера, чтобы я мог ее опустить. Указав из отверстия типи на гору Медисин-Боу, находящуюся не в многих милях отсюда, он сказал, что был там несколько лет назад с боевым отрядом своих молодых людей. Там они нашли двух индейцев Шошонов, охотящихся. Они убили одного из них стрелами и погнались за другим вверх по склону горы, пока не окружили его на ровном месте, и сам Конгра-Тонга, выскочив вперед среди деревьев, схватил его за руку. Затем двое его молодых людей подбежали и крепко держали его, пока он снимал с него скальп живьем. Затем они развели большой костер и, перерезав сухожилия на запястьях и ступнях своего пленника, бросили его в огонь и прижимали длинными шестами, пока он не сгорел заживо. Он украсил свой рассказ множеством описательных подробностей, слишком отвратительных, чтобы упоминать. Его черты лица были замечательно мягкими и открытыми, без свирепости выражения, обычной среди этих индейцев; и пока он излагал эти дьявольские жестокости, он смотрел мне в лицо с тем же видом серьезной простоты, с каким маленький ребенок рассказывал бы своей матери какой-нибудь случай из своего юного опыта.

Палатка старого Мене-Силы мог предложить еще одну иллюстрацию свирепости индейской войны. Там жил ясноглазый, подвижный маленький мальчик. Он принадлежал к селению Гро-вантр, небольшой, но кровавой и вероломной группы, в тесном союзе с Арапахами. Около года назад Конгра-Тонга и отряд воинов нашли около двадцати типи этих индейцев на равнинах немного восточнее нашего нынешнего лагеря; и окружив их ночью, они беспощадно перебили мужчин, женщин и детей, сохранив в живых лишь этого маленького мальчика. Он был усыновлён в семью старика и теперь быстро становился одним из детей Оглалов, и среди он был на равных правах. В селении был также воин Кроу, человек гигантского роста и пропорционального тнлосложения. Будучи взят в плен много лет назад и усыновлён одной женщиной вместо потерянного сына, он забыл свои старые антипатии к Оглалам и теперь был одним из них.

Читатель помнит, что план великого воинственного союза против индейцев Шошонов и Кроу зародился в этом селении; и хотя этот план провалился, угли воинственного пыла продолжали ярко тлеть. Одиннадцать молодых людей приготовились выйти против врага. Четвертый день нашего пребывания в этом лагере был назначен для их отправления. Во главе этого отряда был хорошо сложенный, подвижный маленький индеец по имени Белый Щит, которого я всегда замечал за большую опрятность в одежде и внешности. Его типи тоже, хотя и не большой, был лучшим в селении, его скво была одной из самых хорошеньких девушек, и в целом его жилище представляло собой полную модель домашнего хозяйства Оглала. Я часто бывал там в гостях, ибо Белый Щит, будучи довольно расположенным к белым, обычно приглашал меня на постоянные пиры в любое время дня. Однажды, когда существенная часть угощения была завершена, и он и я сидели скрестив ноги на бизоньей шкуре, очень дружелюбно куря вместе, он снял свое воинское снаряжение, которое висело вокруг типи, и с большой гордостью и важностью продемонстрировал его. Среди прочего был великолепнейший головной убор из перьев. Достав его из футляра, он надел его и встал передо мной, словно сознавая бравый вид, который он придавал его смуглому лицу и его крепкой, грациозной фигуре. Он сказал мне, что на нем были перья трех боевых орлов, равные по стоимости такому же количеству хороших лошадей. Он взял также щит, ярко раскрашенный и увешанный перьями. Эффект этих варварских украшений был восхитителен, ибо они были расположены с немалым искусством и вкусом. Его колчан был сделан из пятнистой шкуры маленькой пантеры, каких много в Черных холмах, от которой все еще свисали хвост и растопыренные когти. Белый Щит закончил свое угощение манере, характерной для индейца. Он попросил у меня немного пороха и пуль, ибо у него было ружье, а также лук и стрелы; но я был вынужден отказать, потому что у меня едва хватало для собственного пользования. Однако, сделав ему на прощание подарок в виде пакетика румян, я оставил его, по-видимому, вполне довольным.

К несчастью, на следующее утро Белый Щит простудился и был атакован сильным воспалением горла. Немедленно он, казалось, потерял весь дух, и хотя прежде ни один воин в селении не держался более гордо, теперь он слонялся от типи к типи с унылым и подавленным видом. Наконец он пришел и сел, плотно закутавшись в свой плащ, перед типи Рейналя, но когда обнаружил, что ни он, ни я не знаем, как облегчить его состояние, он встал и зашагал к одному из колдунов селения. Этот старый шарлатан некоторое время колотил его кулаками, выл и лаял над ним и бил в барабан прямо у его уха, чтобы изгнать злого духа, овладевшего им. Когда это энергичное лечение не возымело желаемого эффекта, Белый Щит удалился в свой собственный типи, где лежал безутешно несколько часов. Снова появившись после полудня, он снова сел на землю перед палаткой Рейналя, держась за горло рукой. Некоторое время он сидел совершенно молча, уныло уставившись в землю. Наконец он начал говорить тихим голосом:

«Я храбрый человек, – сказал он. – Все молодые люди считают меня великим воином, и десять из них готовы идти со мной на войну. Я пойду и покажу им врага. Прошлым летом Шошоны убили моего брата. Я не могу жить, если не отомщу за его смерть. Завтра мы отправимся, и я возьму их скальпы».

Белый Щит, выражая это решение, казалось, потерял весь привычный огонь и дух своего взгляда и повесил голову, словно в приступе уныния.

Когда я сидел тем вечером у одного из костров, я увидел его одетым в его великолепный боевой наряд, его щеки выкрашенные румянами, ведущим своего любимого боевого коня к передней части своего типи. Он сел верхом и объехал вокруг селения, распевая свою боевую песню громким хриплым голосом среди пронзительных восторгов женщин. Затем, спешившись, он оставался несколько минут распростертым на земле, словно в акте мольбы. На следующее утро я напрасно ждал отправления воинов. В селении все было тихо до позднего утра, когда Белый Щит, выйдя из своего типи, пришёл и уселся на своем старом месте перед нами. Рейналь спросил его, почему он не отправился искать врага.

«Я не могу идти, – уныло ответил Белый Щит. – Я отдал свои боевые стрелы Менеаске».

«Ты отдал ему только две из своих стрел, – сказал Рейналь. – Если ты попросишь его, он отдаст их обратно».

Некоторое время Белый Щит ничего не говорил. Наконец он заговорил мрачным тоном:

«Одному из моих молодых людей приснился плохой сон. Духи мертвых приходили и бросали в него камни во сне».

Если бы такой сон действительно имел место, он мог бы сорвать этот или любой другой боевой поход, но и Рейналь, и я были в то время убеждены, что это чистая выдумка, чтобы оправдать его пребывание дома.

Белый Щит был воином известной доблести. Весьма вероятно, он получил бы смертельную рану, не показав боли, и вынес бы, не дрогнув, худшие пытки, которые враг мог бы нанести ему. Вся сила натуры индейца была бы призвана, чтобы выдержать такое испытание; все влияния его воспитания с детства подготовили бы его к этому; причина его страданий была бы видима и осязаема перед ним, и его дух поднялся бы, чтобы бросить вызов врагу и стяжать высшую славу воина, встречая смерть с мужеством. Но когда он чувствует себя атакованным таинственным злом, перед коварными нападениями которого его мужество истощается и его силы утекают, когда он не видит врага, которому можно сопротивляться и бросать вызов, самый отважный воин немедленно падает ниц. Он верит, что им овладел злой дух или что он стал жертвой какого-то колдовства. Страдая от затяжного недуга, индеец часто отдается своему предполагаемому року, чахнет и умирает, жертва собственного воображения. Тот же эффект часто следует за чередой несчастий или длинной полосой неудач, и известно, что страдалец врывался в середину вражеского лагеря или нападал один на гризли, чтобы избавиться от жизни, которую считал обреченной на несчастье.

Таким образом, после всех его постов, снов и призывов к Великому Духу, боевой поход Белого Щита был жалко сорван.