Рассказывая об индейцах, я почти забыл о двух смелых искателях приключений иной расы – охотниках Руло и Сарафене. Эти люди задумали весьма рискованное предприятие. В одном дне пути к западу лежали земли, где обычно кочевали Арапахи, и именно туда собирались отправиться два охотника. Эти Арапахи, с большой деревней которых мы с Шоу позже столкнулись, – свирепые дикари, звероподобные и жестокие на вид; недавно они объявили себя врагами белых и пригрозили смертью любому, кто осмелится войти на их территорию. Причиной этому послужило следующее событие.

Весной 1845 года полковник Карни выступил из форта Ливенворт с несколькими отрядами драгун и, совершив необычайно быстрый переход, достиг форта Ларами. Оттуда он двинулся вдоль подножия гор к форту Бент, а затем повернул обратно на восток и вернулся к исходному пункту. Находясь в форте Ларами, он отправил часть своего отряда на запад, к Свитуотеру, а сам остался в форте и разослал гонцов к окрестным индейским племенам с предложением встретиться с ним для переговоров. Впервые племена тех мест увидели белых воинов и, как и следовало ожидать, были поражены их стройным порядком, нарядной формой, отличным вооружением, а также размерами и силой их лошадей. Среди прочих в форт явилось немало Арапахов. Незадолго до этого они совершили множество насилий, и полковник Кирни пригрозил, что если они убьют ещё хоть одного белого, он спустит на них своих драгун и истребит все их племя. Вечером, чтобы усилить впечатление от своих слов, он приказал выстрелить из гаубицы и пустить ракету. Многие Арапахи попадали на землю, другие же в изумлении и ужасе бросились бежать. На следующий день они ушли в свои горы, потрясенные видом драгун, их большой пушкой, которая стреляла дважды одним зарядом, и огненным посланием, отправленным ими Великому Духу. Долгие месяцы они оставались спокойными и не причиняли больше вреда. Наконец, незадолго до нашего прихода в эти края, один из них, совершив подлейшее предательство, убил двух белых – Бута и Мея, – промышлявших в горах. Установить мотив этого поступка было невозможно. Казалось, он вытекал из одного из тех необъяснимых побуждений, которые часто движут индейцами и выглядят не чем иным, как вспышками природной свирепости.

Едва было совершено убийство, как все плёмя пришло в крайнее смятение. Они ждали, что карательные драгуны явятся со дня на день, не подозревая, что между ними и их горными убежищами лежит девятисотмильная пустыня. Большая делегация Арапахов явилась в форт Ларами, привезя ценный подарок – лошадей – в качестве компенсации за жизни убитых. Бордо отказался их принять. Тогда они спросили, будет ли он удовлетворен, если они выдадут самого убийцу, но и это предложение было отклонено. Арапахи уехали, ещё более перепуганные. Недели проходили, а драгуны все не появлялись. Наступил результат, предсказанный всеми, кто хорошо знал индейцев. Они решили, что страх помешал Бордо принять их дары и что им нечего бояться мести белых. От страха они перешли к высшей степени наглости и самоуверенности. Они называли белых трусами и старухами, и один дружественно настроенный Дакот приехал в форт Ларами с сообщением, что Арапахи решили убить первого попавшегося им в лапы белого пса.

Будь в форту Ларами военный офицер, наделённый соответствующими полномочиями, который, приняв предложение Арапахов выдать убийцу, приказал бы немедленно вывести его и расстрелять на глазах у всего племени, они были бы приведены в трепет и успокоены, и многих опасностей и бедствий удалось бы избежать. Теперь же окрестности горы Медисин-Боу и местность за ней стали ареной крайней опасности. Старый Мени-Сила, истинный друг белых, и многие другие индейцы окружили двух охотников и тщетно пытались отговорить их от задуманного, но Руло и Сарафен лишь смеялись над опасностью. Утром в день, предшествовавший их уходу из лагеря, мы все могли разглядеть слабые белые столбы дыма, поднимавшиеся у темного основания Медисин-Боу. Немедленно были высланы разведчики, и они донесли, что дым идет из покинутого всего несколько часов назад лагеря Арапахов. Тем не менее два охотника продолжали готовиться к отъезду.

Сарафен был высоким, сильным парнем с угрюмым и зловещим лицом. Его винтовка, весьма вероятно, проливала не только кровь бизонов или даже индейцев. У Руло было широкое румяное лицо, столь же мало отмеченное следами мысли или заботы, как лицо ребёнка. Он был необычайно крепок и широкоплеч, но суставы на обеих ступнях у него были отморожены, и, кроме того, его недавно сбросила и помяла лошадь, серьезно повредив ему грудь. Однако ничто не могло обуздать его неистребимую склонность к смеху и веселью. Целый день он ковылял по лагерю на своих обрубках, болтая, распевая песни и заигрывая с индейскими женщинами, пока те занимались своей работой. Дело в том, что у Руло была несчастная слабость к скво. У него всегда была одна, которую он непременно должен был разукрасить бусами, лентами и прочими побрякушками из индейского гардероба; и хотя во время своих экспедиций он, конечно, был вынужден оставлять ее, эта рискованная необходимость нисколько не тревожила его, ибо по натуре он был полной противоположностью ревнивца. Если когда-нибудь он не спускал всех своих ненадежных заработков на свою смуглую возлюбленную, то остаток обязательно тратил на угощение товарищей. Если водки не оказывалось – а обычно так и бывало, – ее заменял крепкий кофе. Так как люди в тех краях отнюдь не отличаются предусмотрительностью или воздержанностью, все, что им подавали в таких случаях, как бы дорого оно ни стоило и как бы велико ни было его количество, обязательно уничтожалось за один присест. Как и у других охотников, жизнь Руло была полна контрастов. Лишь в определенные сезоны и на ограниченное время он уходил в экспедиции. В остальное же время года он слонялся по форту или жил в лагере поблизости от него вместе со своими друзьями, лениво охотясь или предаваясь полнейшей праздности; но, отправляясь на промысел бобра, он подвергался жестоким лишениям и смертельным опасностям. Когда он оказывался среди дичи и врагов, руки и ноги, глаза и уши его непрерывно работали. Часто он должен был довольствоваться тем, что съедал свой вечерний паек сырым, чтобы свет костра не привлек чьих-либо глаз; а иногда, поев, он должен был оставить костер гореть и уйти под покровом темноты подальше, чтобы разочарованный враг, привлеченный огнем, нашел свою жертву исчезнувшей и не мог в темноте выследить ее по следам. Таков удел многих людей в Скалистых горах и их окрестностях. Я однажды встретил охотника, грудь которого была покрыта шрамами от шести пуль и стрел, одна рука была сломана выстрелом, а одно колено раздроблено; тем не менее, обладая несгибаемой отвагой уроженца Новой Англии, откуда он был родом, он продолжал заниматься своим опасным ремеслом. Некоторым из детей, выросших в городах, может показаться странным, что люди, не преследующие никакой цели, продолжают вести жизнь, полную таких тягот и отчаянных приключений; однако существует таинственная, неудержимая прелесть в василисковом взгляде опасности, и, вероятно, немногие мужчины, прожив долго в этом диком краю, не научатся любить опасность ради нее самой и беззаботно смеяться в лицо смерти.

В последний день нашего пребывания в этом лагере охотники были готовы к отъезду. В Черных Холмах они поймали семь бобров и теперь оставили их шкуры на попечение Рейнала до своего возвращения. Их сильные, тощие лошади были взнузданы ржавыми испанскими мундштуками и оседланы грубыми мексиканскими седлами с деревянными стременами; позади был приторочен свернутый бизоний плащ, а к луке привязана связка бобровых капканов. Это вместе с винтовками, ножами, пороховницами и сумками для пуль, кресалом, огнивом и жестяной кружкой составляло все их походное снаряжение. Они пожали нам руки и уехали; Сарафен со своим мрачным, как у бульдога, лицом ехал впереди; Руло же, весело вскарабкавшись в седло, ударил лошадь пятками, взмахнул кнутом и briskly поскакал по прерии, во всю глотку распевая канадскую песню. Рейнал смотрел им вслед своим лицом, выражавшим животный эгоизм.

– Ну что ж, – сказал он, – если их убьют, бобры достанутся мне. Они в любом случае дадут мне в форту пятьдесят долларов.

Это было последнее, что я видел их.

Мы провели в охотничьем лагере пять дней, и мясо, которое все это время сушилось на солнце, теперь было пригодно для перевозки. Бизоньих шкур также было заготовлено в достаточном количестве для постройки типи на следующий сезон; оставалось только запастись длинными тонкими шестами, на которых они должны были держаться. Их можно было достать лишь в высоких сосновых лесах Чёрных Холмов, и поэтому наш следующий переход должен был быть направлен туда. Стоит отметить, что среди общего изобилия, царившего все это время в лагере, не было случаев индивидуальной нужды; ибо хотя шкура и язык бизона по незыблемому праву принадлежали охотнику, убившему его, любой другой имел равное право взять себе часть туши. Таким образом, слабые, старики и даже лентяи получали свою долю добычи, и многие беспомощные старухи, которые иначе умерли бы от голода, жили здесь в полном достатке.

Двадцать пятого июля, под вечер, лагерь снялся с обычной суматохой и неразберихой, и мы снова двинулись по равнине – кто верхом, кто пешком. Однако мы продвинулись всего на несколько миль. Старики, которые во время всего перехода бодро шагали впереди народа, теперь уселись на земле в круг, в то время как все семьи, ставя свои типи в предписанном порядке вокруг них, образовали обычный большой круг лагеря; тем временем эти деревенские патриархи сидели, курили и разговаривали. Я бросил поводья Раймонду и, как обычно, сел вместе с ними. Здесь не было ни тени той сдержанности и напускного достоинства, которые индеец всегда соблюдает на совете или в присутствии белых, которым не доверяет. Напротив, это была чрезвычайно веселая компания; и, как в светском обществе совершенно иного рода, «если остроумия было мало, то хоть смеху было вдоволь».

Когда первая трубка была выкурена, я поднялся и удалился в типи своего хозяина. Я уже нагнулся, чтобы снять пороховницу и сумку для пуль, как вдруг совсем рядом раздался пронзительный и громкий, самый что ни на есть настоящий, ужасный боевой клич. Скво Конгра-Тонги схватила своего младшего ребенка и выбежала из типи. Я последовал за ней и увидел, что вся деревня переполошилась, оглашаясь криками и воплями. Круг стариков в центре исчез. Воины с горящими глазами, с оружием в руках выскакивали из низких отверстий типи и с дикими воплями бежали к дальнему концу деревни. Пройдя в том направлении несколько шагов, я увидел возбужденную, неистующую толпу, в то время как другие сбегались со всех сторон, добавляя неразберихи. Как раз в этот момент я различил голоса Раймонда и Рейнала, звавших меня издалека, и, оглянувшись, увидел последнего с винтовкой в руках на дальнем берегу ручейка, протекавшего по окраине лагеря. Он звал Раймонда и меня присоединиться к нему, и Раймонд со своей обычной неторопливой походкой и невозмутимым лицом уже направлялся туда.

Очевидно, это было самым разумным, если мы не хотели впутываться в драку; и я уже повернулся, чтобы уйти, как вдруг из отверстия соседнего типи высунулась знакомая старческая физиономия с глазами, сверкавшими, как у змеи, и выскочил старый Мени-Сила, полный решимости сражаться, держа в одной руке лук и стрелы, а в другой – нож. В этот миг он споткнулся и растянулся во весь рост, а его оружие разлетелось в разные стороны. Женщины с громкими криками торопились унести детей подальше от опасности, и я заметил, что некоторые, стараясь предотвратить беду, спешили унести все оружие, которое могли найти. На пригорке рядом с лагерем выстроилась шеренга старух, распевавших магическую песню, чтобы утихомирить свалку. Подходя к ручью, я услышал позади себя выстрелы и, обернувшись, увидел, что толпа разделилась на две шеренги обнаженных воинов, противостоящих друг другу на почтительном расстоянии; они выкрикивали ругательства и подпрыгивали, уклоняясь от выстрелов противников, в то же время паля в них из ружей и пуская стрелы. В то же время какие-то резкие жужжащие звуки в воздухе над моей головой, похожие на полёт жуков в летний вечер, предупредили меня, что опасность не ограничивается лишь местом драки. Итак, перейдя ручей вброд, я присоединился к Рейналу и Раймонду, и мы уселись на траве в позе вооруженного нейтралитета, чтобы посмотреть на результат.

К счастью для нас, хотя и вопреки нашим ожиданиям, волнение улеглось почти так же быстро, как и началось. Когда я снова взглянул, противники уже снова смешались в кучу. Хотя из толпы еще доносились отдельные крики, стрельба совершенно прекратилась, и я увидел пять или шесть человек, которые суетились, как бы выступая в роли миротворцев. Один из деревенских глашатаев или вестников громко провозгласил что-то, но мои двое спутников были слишком поглощены собственными наблюдениями, чтобы перевести мне его слова. Толпа стала расходиться, хотя многие глубоко посаженные черные глаза воинов, медленно уходивших к своим типи, все еще сверкали неестественным блеском. Этому счастливому прекращению ссоры способствовали несколько стариков, менее задиристых, чем Мени-Сила, которые смело бросились между дерущимися и при помощи нескольких «солдат», или индейской полиции, добились своего.

Мне показалось очень странным, что, хотя было выпущено много стрел и пуль, никто не был убит, и объяснить это я мог лишь тем, что и стрелявшие, и те, в кого они целились, все время беспрерывно прыгали. Большая часть жителей деревни приняла участие в драке, и, хотя во всем лагере было не более дюжины ружей, я слышал по крайней мере восемь или десять выстрелов.

Через четверть часа все стало сравнительно спокойно. Большой круг воинов снова уселся в центре деревни, но на этот раз я не рискнул присоединиться к ним, потому что увидел, что трубка, вопреки обычному порядку, передается слева направо по кругу, верный признак того, что происходит «миротворческое курение», и белый человек будет здесь нежелательным гостем. Когда я снова вошел в лагерь, где еще было неспокойно, уже почти стемнело, и из многих женских голосов доносились скорбные вопли, завывания и причитания. Были ли они связаны с только что происшедшей ссорой или представляли собой просто плач по родственникам, убитым в прежних военных походах, я не мог определить точно.

Слишком любопытствовать о причине ссоры было отнюдь не благоразумно, и лишь спустя некоторое время я узнал, чем она была вызвана. У Дакотов существует множество обществ, или братств, связанных с целями их суеверий, военных действий или общественной жизни. Было одно, носившее название «Ломающие Стрелы», теперь в значительной степени распавшееся. В деревне, однако, было четверо мужчин, принадлежавших к нему, отличавшихся своеобразной прической: их волосы были вздыблены высоким гребнем надо лбом, что сильно увеличивало их видимый рост и придавало им свирепейший вид. Главным среди них был Бешеный Волк, воин замечательной силы и роста, большой храбрости и свирепости демона. Я всегда считал его самым опасным человеком в деревне; и хотя он часто приглашал меня на пиры, я никогда не входил в его типи без оружия. Бешеному Волку приглянулась хорошая лошадь, принадлежавшая другому индейцу по имени Высокий Медведь; и, желая заполучить это животное, он сделал ее владельцу подарок – другую лошадь, почти равную по ценности. Согласно обычаям Дакотов, принятие такого подарка налагает своего рода обязательство ответить равноценным даром; и Высокий Медведь прекрасно понимал, что другой имел в виду получение его любимого охотничьего коня. Тем не менее он принял подарок без единого слова благодарности и, привязав лошадь перед своим типи, позволил день за днем проходить, не делая ожидаемого ответного дара. Бешеный Волк стал терять терпение и сердиться; наконец, видя, что его щедрость вряд ли принесёт желаемый результат, он решил взять подарок обратно. И вот в этот вечер, как только деревня расположилась лагерем, он пошел к типи Высокого Медведя, взял лошадь, которую подарил ему, и увел ее. При этом Высокий Медведь впал в одну из тех приступов угрюмой ярости, которые нередки среди индейцев. Он подбежал к несчастной лошади и трижды смертельно ударил ее ножом. Быстрее молнии Бешеный Волк натянул тетиву своего лука и, держа стрелу, дрожавшую у самой груди его противника. Высокий Медведь, как рассказывали находившиеся рядом с ним индейцы, стоял с окровавленным ножом в руке, с величайшим хладнокровием глядя в лицо нападавшему. Некоторые из его друзей и родственников, видя его в опасности, поспешили к нему на помощь. Оставшиеся трое Ломающих Стрелы, со своей стороны, поспешили на помощь своему товарищу. Многие из их друзей присоединились к ним, внезапно раздался боевой клич, и началась общая свалка.

«Солдаты», оказавшие своевременную помощь в ее прекращении, – безусловно, самые важные исполнительные чиновники в индейской деревне. Эта должность весьма почетна, и её доверяют только людям, известным своей храбростью. Свои полномочия они получают от стариков и главных воинов деревни, которые избирают их на советах, время от времени созываемых с этой целью, и таким образом они могут осуществлять такую власть, на какую не посмел бы никто другой в деревне. В то время как очень немногие вожди Оглалов осмелились бы, не подвергая немедленно опасности свою жизнь, ударить или схватить самого последнего из своих соплеменников, «солдаты» при исполнении своих прямых обязанностей имеют полное право прибегать к подобным актам принуждения.