Подобное повествование едва ли место для изображения умственных черт индейцев. Та же картина, слегка измененная в оттенках и красках, послужила бы с очень немногими исключениями для всех племен, лежащих к северу от мексиканских территорий. Но при этом поразительном сходстве в их образах мысли племена озерных и океанских берегов, лесов и равнин сильно различаются в своем образе жизни. Прожив несколько недель среди одного из самых диких диких племён, кочующих по отдаленным прериям, у меня были необыкновенные возможности наблюдать за ними, и я льщу себя мыслью, что правдивая картина сцен, ежедневно разворачивавшихся перед моими глазами, может не быть лишена интереса и ценности.

Эти люди были настоящими дикарями. Ни их манеры, ни их идеи ни в малейшей степени не были изменены контактом с цивилизацией. Они ничего не знали о силе и истинном характере белых людей, и их дети кричали от ужаса при виде меня. Их религия, их суеверия и их предрассудки были теми же, что передавались им с незапамятных времен. Они сражались тем же оружием, которым сражались их отцы, и носили те же грубые одежды из шкур.

Великие перемены близки в том краю. С потоком эмиграции в Орегон и Калифорнию бизоны исчезнут, и большие кочующие общины, зависящие от них, должны будут распасться и рассеяться. Индейцы скоро будут развращены примером белых, унижены виски и запуганы военными постами; так что в течение нескольких лет путешественник сможет пройти с терпимой безопасностью через их страну. Ее опасность и ее очарование исчезнут вместе.

Как только Раймонд и я обнаружили селение из прохода в холмах, нас тоже увидели; зоркие глаза постоянно были настороже. Когда мы съехали на равнину, сторона селения, ближайшая к нам, потемнела от толпы обнаженных фигур, собравшихся вокруг вигвамов. Несколько человек вышли вперед, чтобы встретить нас. Я мог различить среди них зеленое одеяло француза Рейналя. Когда мы подъехали, церемония рукопожатия должна была быть проведена в должной форме, и затем все сгорали от любопытства узнать, что стало с остальной частью моей группы. Я удовлетворил их в этом пункте, и мы все двинулись вперед вместе к селению.

«Вы опоздали, – сказал Рейналь, – если бы вы были здесь позавчера, вы бы нашли всю прерию вон там черной от бизонов, насколько хватает глаз. Там не было коров, правда; одни только быки. Мы устраивали „загон“ каждый день до вчерашнего дня. Видите селение там; разве это не похоже на хорошую жизнь?»

В самом деле, я мог видеть даже с того расстояния, что длинные веревки были протянуты от вигвама к вигваму, и на них мясо, нарезанное скво тонкими пластами, висело для сушки на солнце. Я заметил также, что селение было несколько меньше, чем когда я видел его в последний раз, и спросил Рейналя о причине. Он сказал, что старый Ле-Борнь чувствовал себя слишком слабым, чтобы переходить через горы, и поэтому остался позади со всеми своими родственниками, включая Махто-Татонку и его братьев. Вихрь тоже не хотел идти так далеко, потому что, как сказал Рейналь, он боялся. Только полдюжины вигвамов остались с ним, основная масса селения пренебрегла властью своего вождя и избрала курс, наиболее соответствующий их склонностям.

«Какие вожди сейчас в селении?» – спросил я.

«Ну, – сказал Рейналь, – там есть старый Красная Вода, и Орлиное Перо, и Большая Ворона, и Бешеный Волк, и Пантера, и Белый Щит, и – как его зовут? – метис шайенн».

К этому времени мы были близко к селению, и я заметил, что, хотя большая часть вигвамов была очень большая и опрятная на вид, с одной стороны была группа жалких, убогих хижин. Я посмотрел на них и сделал какое-то замечание об их плачевном виде. Но я затрагивал деликатную тему.

«Родственники моей скво живут в тех вигвамах, – сказал Рейналь очень горячо, – и нет лучшей семьи во всем селении».

«Есть ли среди них вожди?» – спросил я.

«Вожди? – сказал Рейналь. – Да, полно!»

«Как их зовут?» – поинтересовался я.

«Их имена? Ну, там есть Острие Стрелы. Если он не вождь, он должен им быть. И там есть Градовая Буря. Он, конечно, всего лишь мальчик; но он непременно станет вождем однажды!»

Как раз тогда мы прошли между двумя вигвамами и вошли на большую площадь селения. Великолепные обнаженные фигуры стояли молча, глядя на нас.

«Где вигвам Плохой Раны?» – спросил я у Рейналя.

«Вот, вы опять промахнулись! Плохая Рана ушел с Вихрем. Если бы вы могли найти его здесь и пойти жить в его вигвам, он обращался бы с вами лучше, чем любой человек в селении. Но вон там вигвам Большой Вороны, рядом со старым Красной Водой. Он хороший индеец для белых, и я советую вам пойти и жить с ним».

«Много ли скво и детей в его вигваме?» – сказал я.

«Нет; только одна скво и двое-трое детей. Остальных он держит в отдельном вигваме сами по себе».

Итак, все еще сопровождаемые толпой индейцев, Раймонд и я подъехали ко входу в вигвам Большой Вороны. Скво сразу вышла и взяла наших лошадей. Я отодвинул кожаную занавеску, закрывавшую низкий вход, и, наклонившись, вошел в жилище Большой Вороны. Там в тусклом свете я мог видеть вождя, сидящего с одной стороны на куче бизоньих шкур. Он приветствовал меня гортанным «Хау, кола!» Я попросил Рейналя сказать ему, что Раймонд и я пришли жить с ним. Большая Ворона издал еще одно тихое восклицание. Если читатель думает, что мы несколько бесцеремонно вторглись, я прошу его заметить, что каждый индеец в селении счел бы себя удостоенным чести, если бы белые люди оказали такое предпочтение его гостеприимству.

Скво расстелила для нас бизонью шкуру на месте гостя у входа в вигвам. Наши седла внесли внутрь, и едва мы уселись на них, как место наполнилось индейцами, которые толпой пришли посмотреть на нас. Большая Ворона достал свою трубку и набил ее смесью табака и шонгаши, или коры красной ивы. Она пошла по кругу, и оживленная беседа завязалась. Тем временем скво поставила перед двумя гостями деревянную миску с вареным бизоньим мясом, но, к несчастью, это был не единственный пир, который нам предстояло вынести. Быстро, один за другим, мальчики и молодые скво просовывали головы в отверстие, чтобы пригласить нас на различные пиры в разных частях селения. Полчаса или более мы активно переходили от вигвама к вигваму, пробуя в каждом миску мяса, поставленную перед нами, и вдыхая одну-две затяжки из трубки хозяина. Гроза, угрожавшая уже некоторое время, теперь началась всерьез. Мы перешли к вигваму Рейналя, хотя он едва заслуживал это название, ибо состоял лишь из нескольких старых бизоньих шкур, натянутых на шесты, и был совершенно открыт с одной стороны. Здесь мы уселись, и индейцы собрались вокруг нас.

«Что это, – спросил я, – что вызывает гром?»

«Я думаю, – сказал Рейналь, – что это большой камень, катящийся по небу».

«Весьма вероятно, – ответил я, – но я хочу знать, что индейцы думают об этом».

Тогда он перевел мой вопрос, что, казалось, вызвало некоторые сомнения и споры. Очевидно, было различие во мнениях. Наконец старый Мене-Сила, или Красная Вода, который сидел сам по себе в стороне, поднял свое морщинистое лицо и сказал, что всегда знал, что такое гром. Это была большая черная птица; и однажды он видел ее во сне, пикирующую с Черных холмов, с ее громко ревущими крыльями; и когда она хлопала ими над озером, они высекали молнию из воды.

«Гром плохой, – сказал другой старик, сидевший закутанный в свой бизоний плащ, – он убил моего брата прошлым летом».

Рейналь по моей просьбе попросил объяснений; но старик упрямо молчал и не поднимал глаз. Через некоторое время я узнал, как произошел несчастный случай. Убитый человек принадлежал к обществу, которое среди прочих мистических функций претендовало на исключительную силу и привилегию сражаться с громом. Всякий раз, когда приближалась буря, которую они желали отвратить, громоборцы брали свои луки и стрелы, свои ружья, свой волшебный барабан и нечто вроде свистка, сделанного из кости крыла боевого орла. Так экипированные, они выбегали и стреляли в нависающую тучу, выкрикивая, вопя, свистя и ударяя в барабан, чтобы напугать ее обратно. Один раз после полудня надвигалась тяжелая черная туча, и они отправились на вершину холма, где применили всю свою магическую артиллерию против нее. Но неустрашимый гром, отказываясь быть испуганным, продолжал двигаться прямо вперед и метнул яркую вспышку, которая поразила одного из них насмерть, как раз когда он потрясал своим длинным копьем с железным наконечником против нее. Остальные разбежались и с воплями в экстазе суеверного ужаса помчались обратно в свои вигвамы.

Вигвам моего хозяина Конгра-Тонги, или Большой Вороны, представлял собой живописное зрелище тем вечером. Двадцать или более индейцев сидели вокруг в кругу, их темные обнаженные фигуры едва виднелись в тусклом свете тлеющего огня в центре, трубка ярко тлела в полумраке, переходя из рук в руки по кругу вигвама. Затем скво роняла кусок бизоньего жира на тусклые угли. Мгновенно яркое дрожащее пламя вспыхивало, меча свой ясный свет до самой вершины высокой конической конструкции, где были собраны верхушки тонких шестов, поддерживающих ее кожаное покрытие. Оно позолачивало черты индейцев, пока они сидели вокруг с оживленными жестами, рассказывая свои бесконечные истории о войне и охоте. Оно выявляло грубые одежды из шкур, висевшие вокруг вигвама; лук, колчан и копье, висевшие над местом отдыха вождя, и ружья с пороховницами двух белых гостей. На мгновение все становилось ярким, как день; затем пламя угасало, и беспорядочные вспышки от углей освещали вигвам, а затем оставляли его в темноте. Затем весь свет полностью исчезал, и вигвам со всем внутри снова погружался в мрак.

Когда на следующее утро я покинул вигвам, меня приветствовали вой и крики со всего селения, и половина его собачьего населения ринулась в атаку. Будучи такими же трусливыми, как и шумными, они продолжали прыгать вокруг меня на расстоянии нескольких ярдов, и только один маленький песик, около десяти дюймов длиной, имел достаточно духу, чтобы совершить прямую атаку. Он храбро бросился на кожаные кисточки, которые в манере дакота волочились за пяткой моего мокасина, и держался, рыча и огрызаясь все время, хотя каждый мой шаг почти переворачивал его на спину. Поскольку я знал, что глаза всего селения следят, не покажу ли я какого-либо признака тревоги, я шел вперед, не глядя ни направо, ни налево, окруженный повсюду этим магическим кругом собак. Когда я подошел к вигваму Рейналя, я сел рядом с ним, после чего собаки с рычанием разошлись по своим местам. Только один большой белый пес остался, который продолжал бегать передо мной и скалить зубы. Я позвал его, но он только еще больше зарычал. Я внимательно посмотрел на него. Он был толстый и упитанный; именно такая собака, как мне была нужна. «Друг мой, – подумал я, – ты заплатишь за это! Я велю съесть тебя этим же утром!»

Я намеревался в тот день устроить индейцам пир, чтобы произвести благоприятное впечатление о своем характере и достоинстве; и белая собака – это блюдо, которое обычаи дакота предписывают для всех торжественных и важных случаев. Я посоветовался с Рейналем; он скоро выяснил, что старуха в соседнем вигваме – хозяйка белой собаки. Я взял яркий ситцевый носовой платок и, положив его на землю, разложил на нем немного румян, бус и других безделушек. Затем позвали старую скво. Я указал на собаку и на платок. Она издала крик восторга, схватила приз и исчезла с ним в своем вигваме. За еще несколько мелочей я наняла услуги двух других скво, каждая из которых взяла белую собаку за одну лапу и увела ее за вигвамы, в то время как он смотрел на них с лицом невинного удивления. Убив его, они бросили его в огонь, чтобы обжечь шерсть; затем разрубили его на куски и положили в два больших котла вариться. Тем временем я велел Раймонду поджарить на бизоньем жире то немногое количество муки, которое у нас осталось, а также приготовить чайник чая в качестве дополнительного пункта трапезы.

Скво Большой Вороны бойко принялась подметать вигвам для приближающегося празднества. Я поручил самому хозяину задачу приглашения гостей, думая, что тем самым смогу снять с собственных плеч неприятность от предполагаемого пренебрежения и упущений.

Когда дело касается пира, один час дня служит индейцу так же хорошо, как и другой. Мое угощение состоялось около одиннадцати часов. В тот час Рейналь и Раймонд прошли через площадь селения к восхищению жителей, неся два котла с собачьим мясом, подвешенные на шесте между ними. Их они поставили в центре вигвама, а затем вернулись за хлебом и чаем. Тем временем я надел пару ярких мокасин и заменил свою старую замшевую куртку на сюртук, который привез с собой ввиду таких публичных случаев. Я также тщательно побрился, операция, которой ни один мужчина не пренебрежет, если желает заслужить хорошее мнение индейцев. Таким образом одетый, я уселся между Рейналем и Раймондом у входа в вигвам. Прошло всего несколько минут, прежде чем все гости вошли и уселись на земле, тесно сгрудившись в плотный круг вокруг вигвама. Каждый принес с собой деревянную миску, чтобы держать свою долю трапезы. Когда все собрались, двое из должностных лиц, называемых белыми «солдатами», вышли вперед с черпаками, сделанными из рога снежного барана Скалистых гор, и начали раздавать угощение, всегда назначая двойную порцию старикам и вождям. Собака исчезла с удивительной быстротой, и каждый гость перевернул свою миску вверх дном, чтобы показать, что все съедено. Затем в свою очередь раздали хлеб и, наконец, чай. Когда солдаты разливали его в те же деревянные миски, которые служили для плотной части еды, я подумал, что он имеет особенно любопытный и непривлекательный цвет.

«О! – сказал Рейналь, – чая было недостаточно, так что я подмешал немного сажи в чайник, чтобы он выглядел крепче».

К счастью, индейское нёбо не очень разборчиво. Чай был хорошо подслащен, и это было все, что их заботило.

Теперь, когда первая часть угощения была завершена, настало время для речей. Большая Ворона вытащил плоский кусок дерева, на котором он нарезал табак и шонгашу и смешал их в должных пропорциях. Трубки были набиты и пошли по кругу компании. Затем я начал свою речь, каждое предложение переводилось Рейналем по мере того, как я говорил, и встречалось всем собранием обычными восклицаниями согласия и одобрения. Насколько я могу припомнить, она была следующей:

Я пришел, сказал я им, из страны настолько далекой, что с той скоростью, с которой они путешествуют, они не смогли бы достичь ее и за год.

«Хово хау!»

«Там менеаска были многочисленнее, чем травинки на прерии. Скво были гораздо красивее, чем любые, которых они когда-либо видели, и все мужчины были храбрыми воинами».

«Хау! хау! хау!»

Тут меня пронзили острые угрызения совести, ибо мне почудилось, что я улавливаю в воздухе аромат духов, и передо мной возникло видение белых лайковых перчаток и шелковых усов с кроткими и нежными лицами многочисленных светловолосых молодых людей. Но я овладел собой и начал снова.

«Пока я жил в палатках Менеаска, я слышал об Оглалах, какая великая и храбрая нация они, как они любят белых и как хорошо они умеют охотиться на бизонов и бить своих врагов. Я решил прийти и посмотреть, правда ли все, что я слышал».

«Хау! хау! хау! хау!»

«Поскольку я приехал верхом через горы, я смог привезти им лишь очень немного подарков».

«Хау!»

«Но у меня было достаточно табаку, чтобы дать каждому по маленькому кусочку. Они могут покурить его и увидеть, насколько он лучше табака, который они получают от торговцев».

«Хау! хау! хау!»

«У меня было много пороха, свинца, ножей и табака в форте Ларами. Это я хотел бы дать им, и если кто-нибудь из них придет в форт до того, как я уеду, я сделаю им щедрые подарки».

«Хау! хауо хау! хау!»

Затем Раймонд нарезал и раздал им два-три фунта табаку, и старый Мене-Сила начал отвечать. Речь была довольно длинной, но суть ее была следующей:

«Он всегда любил белых. Они были мудрейшими людьми на земле. Он верил, что они могут сделать все, и он всегда был рад, когда кто-нибудь из них приходил жить в типи Оглалов. Это правда, что я не сделал им много подарков, но причина этого очевидна. Было ясно, что я люблю их, иначе я никогда не проехал бы так далеко, чтобы найти их селение».

За этим последовали несколько других речей подобного же содержания, и затем, когда это более серьезное дело было улажено, наступил перерыв для курения, смеха и разговоров; но старый Мене-Сила внезапно прервал его громким голосом:

«Сейчас хорошее время, – сказал он, – когда все старики и вожди собрались вместе, чтобы решить, что делать народу. Мы перешли через гору, чтобы построить наши вигвамы на следующий год. Наши старые никуда не годятся; они гнилые и изношенные. Но мы были разочарованы. Мы убили достаточно бизонов-быков, но мы не нашли стад коров, а шкуры быков слишком толстые и тяжелые для наших скво, чтобы делать из них вигвамы. Должно быть, вокруг горы Медисин-Боу полно коров. Нам следует отправиться туда. Конечно, это дальше на запад, чем мы когда-либо бывали раньше, и, возможно, Шошоны нападут на нас, ибо те охотничьи угодья принадлежат им. Но нам во что бы то ни стало нужны новые вигвамы; наши старые не прослужат еще год. Мы не должны бояться Шошонов. Наши воины храбры, и они все готовы к войне. Кроме того, у нас есть трое белых с их ружьями, чтобы помочь нам».

Я не мог не подумать, что старик слишком полагался на помощь союзников, один из которых был трусом, другой – болваном, а третий – больным. Эта речь вызвала немало дебатов. Поскольку Рейналь не переводил то, что говорилось, я мог судить о смысле лишь по выражениям лиц и жестам говорящих. Однако в конце большинство, казалось, согласилось с мнением Мене-Силы. За этим последовало короткое молчание, а затем старик затянул диссонирующую песню, которую, как мне сказали, была песней благодарности за угощение, которое я им устроил.

«А теперь, – сказал он, – давайте пойдем и дадим белым людям возможность перевести дух».

Итак, все общество рассеялось на свежем воздухе, и некоторое время старый вождь ходил вокруг селения, распевая свою песню в похвалу пиру, согласно обычаю племени.

Наконец день подошел к концу, и по мере того как солнце садилось, лошади табунами приходили с окружающих равнин, чтобы быть привязанными перед жилищами своих хозяев. Скоро в пределах большого круга вигвамов появился еще один концентрический круг беспокойных лошадей; и то тут, то там горели и мерцали костры среди мрака смутных фигур вокруг них. Я подошел и сел у вигвама Рейналя. Орлиное Перо, сын Мене-Силы и брат моего хозяина Большой Вороны, уже сидел там, и я спросил его, двинется ли селение утром. Он покачал головой и сказал, что никто не может сказать, ибо с тех пор как умер старый Махто-Татонка, народ стал как дети, не знающие собственного ума. Они не лучше тела без головы. Так что я, как и сами индейцы, заснул той ночью, не зная, отправимся ли мы утром в сторону страны Шошонов.

Однако на рассвете, когда я поднимался от реки после утреннего омовения, я увидел, что движение планируется. Некоторые вигвамы были разобраны до голых каркасов из шестов; кожаное покрытие других хлопало на ветру, пока скво снимали его. Один или два знатных вождя, казалось, решили двигаться; и так, поставив своих скво за работу, пример был молчаливо подхвачен остальным селением. Один за другим вигвамы быстро опускались, и там, где мгновение назад был большой круг селения, теперь не осталось ничего, кроме кольца лошадей и индейцев, тесно сгрудившихся вместе. Руины вигвамов были разбросаны по земле вместе с котлами, каменными молотками, большими черпаками из рога, бизоньими шкурами и чехлами из раскрашенной кожи, наполненными вяленым мясом. Скво суетились в своих хлопотливых приготовлениях, старые карги орали друг на друга во всю силу своих кожаных легких. Косматые лошади терпеливо стояли, пока к их бокам привязывали шесты вигвамов, а на спины наваливали багаж. Собаки с высунутыми языками лежали, лениво задыхаясь, и ждали времени отъезда. Каждый воин сидел на земле у тлеющих углей своего костра, невозмутимый среди всей суматохи, держа в руке длинную повадок своей лошади.

По завершении приготовлений каждая семья двинулась с места. Толпа быстро таяла. Я мог видеть, как они пересекают реку и проходят быстрой чередой по профилю холма на дальнем берегу. Когда все ушли, я сел верхом и последовал за ними, за мной последовал Раймонд, и когда мы достигли вершины, все селение разом открылось взору, растянувшись на милю или более по бесплодным равнинам перед нами. Повсюду сверкали железные наконечники копий. Солнце никогда не светило на более странное зрелище. Вот тяжело навьюченные вьючные лошади, некоторые жалкие старухи ведут их, и двое-трое детей цепляются за их спины. Вот мулы или пони, покрытые с головы до хвоста яркой сбруей, и на них верхом какая-нибудь веселая молодая скво, глупо ухмыляющаяся от смущения и удовольствия, когда менеаска смотрит на нее. Мальчики с миниатюрными луками и стрелами бродили по равнинам, маленькие голые дети бежали пешком, и бесчисленные собаки резвились среди ног лошадей. Молодые воины, разукрашенные краской и перьями, ехали группами среди толпы и часто скакали галопом, по двое-трое сразу вдоль линии, чтобы испытать скорость своих коней. То тут, то там можно было увидеть ряд крепких пешеходов, выступающих в своих белых бизоньих плащах. Это были достоинства селения, старики и воины, чьему возрасту и опыту эта кочевая демократия молчаливо уступала. С грубой прерией и изломанными холмами в качестве фона, беспокойная сцена была поразительна и живописна сверх всякого описания. Дни и недели сделали меня знакомым с ней, но никогда не ослабили ее воздействия на мое воображение.

По мере нашего продвижения разорванная колонна становилась все более разбросанной и беспорядочной, пока, приблизившись к подножию холма, я не увидел упомянутых стариков, усевшихся в линию на землю впереди всех. Они закурили трубку и сидели, куря, смеясь и рассказывая истории, в то время как люди, останавливаясь по мере приближения, скоро собрались в толпу позади них. Затем старики поднялись, накинули свои бизоньи плащи на плечи и зашагали дальше, как прежде. Достигнув вершины холма, мы обнаружили перед собой очень крутой спуск. Не было и минуты промедления. Все спустились массой, среди пыли и суматохи. Лошади упирались ногами, скользя вниз, женщины и дети кричали, собаки визжали, когда на них наступали, в то время как камни и земля катились ко дну. Через несколько мгновений я мог видеть селение с вершины, снова раскинувшееся далеко и широко по равнине внизу.

На нашем привале в тот день после полудня я снова был атакован своим старым недугом. За полчаса сила, которую я набирал в течение прошлой недели, снова исчезла, и я стал как человек во сне. Но на закате я лег в вигваме Большой Вороны и заснул, полностью бесчувственный до утра. Первое, что разбудило меня, было хриплое хлопанье над головой и внезапный свет, хлынувший на меня. Лагерь снимался, и скво снимали покрытие с вигвама. Я встал и стряхнул одеяло с чувством полного здоровья; но едва я встал на ноги, как чувство моего беспомощного состояния снова навалилось на меня, и я обнаружил, что едва могу стоять. Раймонд подвел Полину и мула, и я наклонился, чтобы поднять свое седло с земли. Моих сил было совершенно недостаточно для этой задачи. «Ты должен оседлать ее, – сказал я Раймонду, снова усаживаясь на кучу бизоньих шкур:

«Et hoec etiam fortasse meminisse juvabit.»

Я подумал, с болезненным усилием поднимаясь в седло. Полчаса спустя даже ожидание, выраженное в строке Вергилия, казалось, было обречено на разочарование. Когда мы проезжали по большой равнине, окруженной длинными изломанными грядами, я медленно ехал впереди индейцев с мыслями, блуждавшими далеко от времени и места. Внезапно небо потемнело, и зарокотал гром. Над холмами поднимались тучи, столь же мрачные и тусклые, как первые предчувствия приближающейся беды; и через мгновение все вокруг окуталось тенью. Я оглянулся назад. Индейцы остановились, чтобы приготовиться к надвигающейся буре, и темная, плотная масса дикарей растянулась далеко вправо и влево. С первой атаки моего недуга воздействие дождя на меня обычно было крайне вредным. У меня не было лишних сил, имея в тот момент едва достаточно, чтобы держаться в седле. Тогда впервые на меня навалилось как сильная вероятность то, что я, возможно, никогда не покину эти пустыни. «Что ж, – подумал я про себя, – прерия работает быстро и решительно. Лучше умереть здесь, в седле до конца, чем задыхаться в горячем воздухе больничной палаты, и в тысячу раз лучше, чем влачить жизнь, как многие, в беспомощном бездействии затяжной болезни». Итак, накинув бизонью шкуру, на которой я сидел, на голову, я ждал, пока придет буря. Она разразилась наконец внезапным порывом ярости и, пройдя так же быстро, как пришла, снова оставила небо ясным. Мои размышления не послужили мне ни для чего другого, кроме как оглядываться на них как на любопытный опыт; ибо дождь не произвел пагубных эффектов, которых я ожидал. Мы расположились лагерем в течение часа. Не имея смены одежды, я умудрился одолжить у Рейналя странного рода замену; и сделав это, я пошел домой, то есть в вигвам Большой Вороны, чтобы произвести необходимую полную смену. В вигваме было полдюжины скво, и одна из них, взяв мою руку, прижала ее к своей, в то время как поднялся общий смех и крики восхищения при контрасте цвета кожи.

Наш лагерь в тот день после полудня был недалеко от отрога Черных холмов, чьи гряды, усеянные елями, поднимались с равнин в миле или двух справа от нас. Чтобы они могли двигаться быстрее к своим предполагаемым охотничьим угодьям, индейцы решили оставить на этом месте свой запас вяленого мяса и другие лишние вещи. Некоторые оставили даже свои вигвамы и удовольствовались тем, что несли несколько шкур, чтобы укрыться от солнца и дождя. Половина жителей отправилась после полудня с навьюченными вьючными лошадьми к горам. Там они повесили вяленое мясо на деревья, куда волки и гризли не могли добраться. Все вернулись к вечеру. Некоторые из молодых людей заявили, что слышали выстрелы в горах к востоку, и было много догадок о происхождении этих звуков. Что касается меня, я надеялся, что Шоу и Генри Шатийон придут присоединиться к нам. Я сердечно приветствовал бы их, ибо у меня не было других спутников, кроме двух грубых белых и пятисот дикарей. Я и не подозревал, что в тот самый момент мой неудачливый товарищ лежал на бизоньей шкуре в форте Ларами, горячась от отравления плющом и утешая свои горести табаком и Шекспиром.

Когда на следующее утро мы двигались по равнинам, несколько молодых людей разъезжали по округе в качестве разведчиков; и наконец мы начали изредка видеть их на вершинах холмов, размахивающих своими плащами в знак того, что они видят бизонов. Вскоре после этого показались несколько быков. Всадники помчались в погоню, и мы издалека могли видеть, что одного или двух бизонов убили. Раймонд внезапно вдохновился. Я посмотрел на него, когда он ехал рядом со мной; его лицо действительно стало выразительным!

«Это страна для меня! – сказал он. – Если бы я только мог отвезти бизонов, которых здесь убивают каждый месяц, вниз в Сент-Луис, я бы составил состояние за одну зиму. Я бы стал таким же богатым, как старый Папен, или Маккензи. Я называю это рынком бедняка. Когда я голоден, мне нужно только взять свое ружье, выйти и достать мяса получше, чем богатые люди внизу могут достать за все свои деньги. Вы не застанете меня живущим в Сент-Луисе следующей зимой».

«Нет, – сказал Рейналь, – тебе лучше сказать это после того, как ты и твоя испанка чуть не умерли с голоду там. Каким же ты был дураком, что взял ее в поселения».

«Твоя испанка? – сказал я. – Я никогда о ней не слышал. Ты женат на ней?»

«Нет, – ответил Раймонд, снова выглядя умным, – священники не женятся на своих женщинах, так почему я должен жениться на своей?»

Эта почетная упоминание мексиканского духовенства ввело тему религии, и я обнаружил, что мои два спутника, как и другие белые в этой стране, были столь же равнодушны к своему будущему благополучию, как и люди, чьи жизни постоянно в опасности. Раймонд никогда не слышал о Папе. Некий епископ, живший в Таосе или Санта-Фе, воплощал его высшее представление о церковном сановнике. Рейналь заметил, что два года назад в форте Ларами был священник, направлявшийся к миссии неперсе, и что он исповедал всех мужчин там и дал им отпущение грехов. «Я тогда хорошо очистился, – сказал Рейналь, – и думаю, что этого мне хватит, пока я снова не спущусь в поселения».

Тут он прервал себя ругательством и воскликнул: «Смотри! Смотри! Пантера гонится за антилопой!»

Пантера на своем черно-белом коне, одном из лучших в селении, мчался во весь опор через холм в горячей погоне за антилопой, которая уносилась, как молния, перед ним. Попытка была сделана просто ради спорта и бравады, ибо очень мало лошадей, которые могли бы хоть на мгновение соперничать в скорости с этим маленьким животным. Антилопа побежала вниз с холма к основному телу индейцев, двигавшихся по равнине внизу. Раздались резкие крики, и всадники поскакали перехватить ее бегство. Тогда она резко повернула налево и помчалась с такой невероятной скоростью, что обогнала всех своих преследователей и даже хваленого коня самой Пантеры. Через несколько мгновений мы стали свидетелями более серьезной забавы. Из соседней ложбины выскочил косматый бизон-бык, и прямо за ним скакал стройный индейский мальчик, ехавший без стремян и седла и погонявший своего резвого маленького коня во весь опор. Ярд за ярдом он приближался к своей гигантской жертве, хотя бык с поднятым коротким хвостом и высунутым на фут из пенящихся челюстей языком напрягал свою неуклюжую силу до предела. Еще мгновение, и мальчик был рядом с ним. Это был наш друг Градовая Буря. Он бросил поводья на шею лошади и выдернул стрелу, как молнию, из колчана у плеча.

«Говорю вам, – сказал Рейналь, – через год этот мальчик будет равен лучшему охотнику в селении. Вот он попал в него! И вот еще одна! Теперь тебе хорошо, старый бык, не правда ли, с двумя стрелами, воткнутыми в легкие? Вот, он дал ему еще одну! Слышишь, как кричит Градовая Буря, когда стреляет! Да, прыгай на него; попробуй еще раз, старина! Ты можешь прыгать весь день, прежде чем вонзишь рога в этого пони!»

Бык снова и снова бросался на своего противника, но лошадь уворачивалась с удивительной быстротой. Наконец бык последовал за своей атакой яростным наскоком, и Градовая Буря пустился в бегство, косматый монстр следуя близко позади. Мальчик держался в седле, как пиявка, и, уверенный в скорости своего маленького пони, оглянулся на нас и засмеялся. Через мгновение он снова был рядом с быком, который теперь был доведен до полного отчаяния. Его глазные яблоки сверкали сквозь спутанную гриву, и кровь брызгала изо рта и ноздрей. Так, все еще сражаясь друг с другом, два врага исчезли за холмом.

Многие из индейцев поскакали во весь галоп к месту. Мы последовали более умеренным шагом и скоро увидели быка, лежащего мертвым на склоне холма. Индейцы собрались вокруг него, и несколько ножей уже работали. Эти маленькие инструменты применялись с таким удивительным умением, что перекрученные сухожилия были разрезаны, массивные кости разваливались, как по волшебству, и через мгновение огромная туша была превращена в кучу окровавленных останков. Окружающая группа дикарей не представляла очень привлекательного зрелища для цивилизованного глаза. Некоторые раскалывали огромные бедренные кости и пожирали костный мозг внутри; другие отрезали куски печени и других лакомых кусочков и проглатывали их на месте с волчьим аппетитом. Лица большинства из них, вымазанные кровью от уха до уха, выглядели мрачно и ужасно. Мой друг Белый Щит предложил мне бедренную кость с костным мозгом, так искусно вскрытую, что все богатое содержимое внутри было сразу видно. Другой индеец протянул большой кусок нежной выстилки желудка; но от этих учтивых предложений я попросил разрешения отказаться. Я заметил одного маленького мальчика, очень занятого своим ножом около челюстей и горла бизона, откуда он извлекал какой-то особо лакомый кусочек. Справедливости ради стоит сказать, что только определенные части животного считаются пригодными для этих импровизированных пиров. Индейцы с отвращением посмотрели бы на любого, кто стал бы есть без разбора только что убитую тушу.

Мы расположились лагерем той ночью и шли на запад большую часть следующего дня. На следующее утро мы снова возобновили путь. Это было 17 июля, если моя записная книжка не вводит меня в заблуждение. В полдень мы остановились у нескольких луж дождевой воды, и после полудня снова двинулись вперед. Это двойное движение противоречило обычной практике индейцев, но все очень стремились достичь охотничьих угодий, убить необходимое количество бизонов и как можно скорее уйти из опасной местности. Я пока опускаю некоторые любопытные происшествия, случившиеся во время этих переходов и привалов. Поздно вечером в последний упомянутый день мы вышли к берегам маленького песчаного ручья, название которого индейцы не могли сказать; ибо они были очень плохо знакомы с той частью страны. Настолько выжженной и засушливой была прерия вокруг, что она не могла дать достаточно травы для лошадей, и мы были вынуждены двигаться все дальше и дальше вверх по ручью в поисках места для лагеря. Страна была гораздо диче, чем прежде. Равнины были изрезаны оврагами и разбиты на лощины и крутые склоны, которые фланкировали наш путь, пока индейцы в длинном растянутом строю продвигались вверх вдоль ручья. Мене-Сила обратился к необычайному оракулу, чтобы узнать, где можно найти бизонов. Когда он с другими вождями садился на траву, чтобы курить и беседовать, как они часто делали во время марша, старик поднимал одного из тех огромных черно-зеленых сверчков, которых дакота называют именем, означающим «Те, кто указывают на бизонов». Корнекопатели, жалкое племя за горами, обращают их в добрую пользу, готовя из них своего рода суп, который, по словам некоторых беспринципных трапперов, чрезвычайно богат. Держа раздувшееся насекомое почтительно между пальцами, старый индеец внимательно смотрел на него и спрашивал: «Скажи мне, отец мой, куда мы должны пойти завтра, чтобы найти бизонов?» Сверчок вертел своими длинными усами в явном замешательстве. Наконец он указал, или, казалось, указал, ими на запад. Мене-Сила, бережно опустив его на траву, засмеялся с большим удовольствием и сказал, что если мы пойдем этим путем утром, то обязательно убьем много дичи.

К вечеру мы вышли на свежий зеленый луг, пересекаемый ручьем и глубоко лежащий среди высоких бесплодных утесов. Индейцы спустились по его крутому берегу; и поскольку я был в хвосте, я был одним из последних, достигших этого места. Сверкали копья, развевались перья, и вода подо мной была заполнена людьми и лошадьми, переправляющимися через нее, в то время как луг по ту сторону кишел беспокойной толпой индейцев. Солнце как раз садилось и лило свой смягченный свет на них через проем в холмах.

Я заметил Рейналю, что наконец мы нашли хорошее место для лагеря.

«О, оно очень хорошее, – иронично ответил он, – особенно если поблизости есть отряд Шошонов, и им взбредет в голову стрелять по нам с вершины этих холмов. Не мой это план – разбивать лагерь в такой яме, как эта!»

Индейцы тоже, казалось, были встревожены. Высоко на вершине самого высокого утеса, видный в ярком вечернем солнечном свете, сидел обнаженный воин верхом, смотрящий, как казалось, по соседней стране; и Раймонд сказал мне, что многие молодые люди ушли в разных направлениях в качестве разведчиков.

Тени достигли самой вершины утесов, прежде чем вигвамы были поставлены и селение снова пришло в спокойствие и порядок. Внезапно поднялся крик, и мужчины, женщины и дети выбежали с оживленными лицами и смотрели с жадным любопытством через проем в холмах, через который ручей входил с запада. Я мог различить вдали какие-то темные, тяжелые массы, проходящие по склонам низкого холма. Они исчезли, а затем последовали другие. Это были стада бизонов-коров. Охотничьи угодья были наконец достигнуты, и все сулило хорошую охоту на завтра. Уставший и измотанный, я пошел и лег в вигваме Конгра-Тонги, когда Раймонд просунул голову и позвал меня прийти посмотреть на забаву. Группа индейцев собралась, смеясь, вдоль линии вигвамов на западной стороне селения, и в сумерках я мог ясно видеть вдали двух огромных черных чудовищ, тяжело и торжественно подходящих прямо к нам. Это были бизоны-быки. Ветер дул от них к селению, и такой была их слепота и глупость, что они наступали на врага без малейшего сознания его присутствия. Раймонд сказал мне, что двое мужчин спрятались с ружьями в овраге примерно в двадцати ярдах перед нами. Два быка медленно шли, тяжело покачиваясь из стороны в сторону своей характерной походкой глупого достоинства. Они приблизились на четыре или пять саженей к оврагу, где индейцы лежали в засаде. Тут, наконец, они, казалось, осознали, что что-то не так, ибо оба остановились и стояли совершенно неподвижно, не глядя ни направо, ни налево. От них не было видно ничего, кроме двух огромных черных масс косматой гривы, с рогами, глазами и носом в центре и парой копыт внизу. Наконец более сообразительный из них, казалось, решил, что пора отступать. Очень медленно и с видом величайшей и самой величественной обдуманности он начал поворачиваться, как будто вращаясь на оси. Мало-помалу его уродливый коричневый бок открывался взору. Белый дым, казалось, вырвался из земли; резкий выстрел раздался вместе с ним. Старый бык сделал очень недостойный прыжок и умчался галопом. При этом его товарищ повернулся с порядочной поспешностью. Другой индеец выстрелил в него из оврага, и затем оба быка убегали во весь опор, в то время как половина юного населения селения подняла вопль и побежала за ними. Первого быка скоро остановили, и пока толпа стояла, глядя на него с почтительного расстояния, он зашатался и повалился на бок. Другой, раненный в менее жизненно важную часть, умчался галопом к холмам и спасся.

Через полчаса стало совсем темно. Я лег спать, и как бы плохо мне ни было, в перспективе общей охоты, которая должна была состояться на следующий день, было что-то очень воодушевляющее.