Наконец мы достигли Ла-Бонта, к которому так долго были обращены наши взоры. Из всех томительных часов те, что прошли между полуднем и закатом дня, когда мы прибыли туда, могут поспорить в изысканности дискомфорта. Я лежал под деревом, размышляя о том, какой курс избрать, наблюдая за тенями, которые, казалось, не двигались вовсе, и за солнцем, остававшимся застывшим в небе, и каждое мгновение надеясь увидеть людей и лошадей Бизонетта, появляющихся из леса. Шоу и Генри отправились в разведывательную экспедицию верхом и не возвращались до заката солнца. В их лицах и в принесенных ими новостях не было ничего особенно обнадеживающего.

«Мы были в десяти милях отсюда, – сказал Шоу. – Мы взобрались на самый высокий холм, какой смогли найти, и не увидели ни бизона, ни индейца; ничего, кроме прерии, на двадцать миль вокруг».

Лошадь Генри была совсем измотана карабканьем вверх и вниз по склонам оврагов, а лошадь Шоу сильно устала.

После ужина того вечера, когда мы сидели у костра, я предложил Шоу подождать еще один день в надежде на прибытие Бизонетта, и если он не появится, отправить Делорие с телегой и багажом обратно в форт Ларами, в то время как мы сами последуем за селением Вихря и попытаемся нагнать его, когда оно будет проходить через горы. Шоу, не имея того же побуждения для охоты за индейцами, что было у меня, был против этого плана; поэтому я решил отправиться один. Этот замысел я принял весьма неохотно, ибо знал, что в моем нынешнем состоянии здоровья попытка будет чрезвычайно неприятной и, как я считал, рискованной. Я надеялся, что Бизонетт появится в течение следующего дня и принесет нам какие-нибудь сведения, чтобы направить наш курс и позволить мне достичь своей цели менее сомнительными средствами.

Ружье Генри Шатийона было необходимо для пропитания группы в мое отсутствие; поэтому я позвал Раймонда и приказал ему готовиться отправиться со мной. Раймонд пусто поблуждал глазами, но наконец, сумев ухватить мысль, удалился на свою постель под телегой. Он был тяжелым, грузным малым, с широким лицом, точь-в-точь как у совы, выражавшим самую непроницаемую глупость и полную самоуверенность. Что касается его хороших качеств, у него была своего рода упрямая верность, нечувствительность к опасности и некое инстинктивное чутье или сметливость, которые иногда выводили его на верный путь там, где головы получше его были в растерянности. Кроме того, он очень хорошо умел обращаться с ружьем и привязывать лошадь.

В течение следующего дня солнце палило на нас с безжалостной, пронизывающей жарой. Далекая синяя прерия, казалось, содрогалась под ним. Жилище наших индейских спутников грелось в лучах, и наши ружья, прислоненные к дереву, были слишком горячими, чтобы дотронуться. В нашем лагере и вокруг него царила мертвая тишина, нарушаемая лишь жужжанием мошек и комаров. Люди, положив лбы на руки, спали под телегой. Индейцы держались в своём типи, кроме новобрачной пары, сидевшей вместе под навесом из бизоньих шкур, и старого колдуна, который со своим жестким, изможденным лицом и тощими ребрами восседал наверху, подобно индейке-стервятнику, среди мертвых ветвей старого дерева, постоянно высматривая врагов. Он был бы отличной мишенью. Пуля из ружья, умело направленная, свалила бы его на землю. Конечно, думал я, не может быть больше вреда в том, чтобы застрелить такого отвратительного старого негодяя – посмотреть, как уродливо он будет выглядеть мертвым, – чем в том, чтобы застрелить ненавистного стервятника, которого он напоминал. Мы пообедали, и затем Шоу оседлал своего коня.

«Я поскачу обратно, – сказал он, – к Хорсшу-Крику и посмотрю, не там ли Бизонетт».

«Я бы поехал с тобой, – ответил я, – но я должен беречь все силы, какие у меня есть».

Послеполуденное время наконец тянулось. Я занимался чисткой своего ружья и пистолетов и прочими приготовлениями к путешествию. После ужина Генри Шатийон и я лежали у огня, обсуждая достоинства этого восхитительного оружия, ружья, в обращении с которым он мог бы поспорить с самим Кожаным Чулком.

Было поздно, прежде чем я завернулся в свое одеяло и лег на ночь, положив голову на седло. Шоу не вернулся, но это не вызвало беспокойства, ибо мы предположили, что он встретил Бизонетта и проводит с ним ночь. Последние день-два я прибавлял в силе и здоровье, но около полуночи приступ боли разбудил меня, и несколько часов у меня не было никакого желания спать. Луна дрожала на широкой груди Платта; не было слышно ничего, кроме тех низких необъяснимых звуков, подобных шепоту и шагам, которые никто, кто провел ночь в одиночестве среди пустынь и лесов, не затруднится понять. Когда я засыпал, знакомый голос, кричавший издалека, снова разбудил меня. Быстрый шаг приблизился к лагерю, и Шоу пеший, с ружьем в руке, поспешно вошел.

«Где твоя лошадь?» – сказал я, приподнимаясь на локте.

«Пропала!» – сказал Шоу. – «Где Делорие?»

«Вон там», – ответил я, указывая на бесформенную массу одеял и бизоньих шкур.

Шоу тронул их прикладом своего ружья, и тут же вскочил наш верный канадец.

«Ну же, Делорие; разожги огонь и достань мне чего-нибудь поесть».

«А где Бизонетт?» – спросил я.

«Бог ведает; на Хорсшу-Крике никого нет».

Шоу вернулся к месту, где мы стояли лагерем двумя днями ранее, и, не найдя там ничего, кроме пепла наших костров, привязал свою лошадь к дереву, пока купался в ручье. Что-то испугало его лошадь, та сорвалась, и два часа Шоу тщетно пытался поймать ее. Приближался закат, а до лагеря было двенадцать миль. Поэтому он оставил попытку и отправился пешком, чтобы присоединиться к нам. Большая часть его опасного и одинокого пути была проделана в темноте. Его мокасины были изношены в лохмотья, а ноги сильно порезаны. Тем не менее он сел есть с обычным для своего нрава спокойствием, нимало не смущенный своим несчастьем, и мое последнее воспоминание перед тем, как заснуть, было о Шоу, сидящем скрестив ноги перед огнем и курящем свою трубку. Лошадь, кстати, была найдена следующим утром Генри Шатийоном.

Когда я проснулся снова, в воздухе был свежий влажный запах, серая полумгла окутывала прерию, а над ее восточной гранью тянулась полоса холодного красного неба. Я позвал людей, и через мгновение огонь ярко пылал в тусклом утреннем свете, и готовился завтрак. Мы уселись вместе на траве, за последнюю цивилизованную трапезу, которой Раймонду и мне суждено было насладиться в течение некоторого времени.

«А теперь введите лошадей».

Моя маленькая кобылка Полина скоро стояла у огня. Она была быстрым, выносливым и ласковым животным, названным в честь Поля Дориона, у которого я приобрел ее в обмен на Понтиака. Она не выглядела так, будто экипирована для утренней увеселительной прогулки. Спереди на черном высоком горном седле были прикреплены кобуры с тяжелыми пистолетами. Пара седельных сумок, туго свернутое одеяло, маленький сверток индейских подарков, завязанный в бизонью шкуру, кожаный мешок с мукой и меньший с чаем – все было прикреплено сзади, и длинная повадка была обмотана вокруг ее шеи. У Раймонда был крепкий черный мул, экипированный подобным же образом. Мы набили наши пороховницы до отказа и сели верхом.

«Я встречусь с тобой в форте Ларами 1 августа», – сказал я Шоу.

«То есть, – ответил он, – если мы не встретимся раньше. Думаю, я последую за тобой через день-другой».

Это он в самом деле попытался сделать, и ему бы удалось, если бы он не столкнулся с препятствиями, против которых его решительный дух был бессилен. Через два дня после того, как я покинул его, он отправил Делорие в форт с телегой и багажом и отправился в горы с Генри Шатийоном; но страшная гроза залила прерию и почти стерла не только наш след, но и след самих индейцев. Они шли вдоль подножия гор, в неведении, в каком направлении двигаться. Они разбили лагерь там, и утром Шоу обнаружил, что отравлен плющом так сильно, что путешествовать для него стало невозможно. Поэтому они неохотно повернули обратно к форту Ларами. Конечности Шоу распухли вдвое против обычного размера, и он ехал, испытывая сильную боль. Они снова разбили лагерь в двадцати милях от форта и достигли его рано следующим утром. Шоу лежал серьезно больным неделю и оставался в форте, пока я не присоединился к нему некоторое время спустя.

Вернемся к моей собственной истории. Мы пожали руки нашим друзьям, выехали на прерию и, взбираясь по песчаным ложбинам, прорытым в склонах холмов, достигли высоких равнин наверху. Если бы на эту землю было наложено проклятие, она не могла бы иметь вида более мрачного и заброшенного бесплодия. Там были крутые изломанные холмы, глубокие ложбины и широкие равнины; но все одинаково ослепительно сверкало невыносимой белизной под палящим солнцем. Страна, словно иссушенная жарой, потрескалась на бесчисленные расщелины и овраги, которые немало препятствовали нашему продвижению. Их крутые склоны были белыми и обнаженными, и по дну мы несколько раз обнаруживали широкие следы ужасного гризли, нигде не более обильного, чем в этой области. Гребни холмов были тверды, как камень, и усыпаны галькой из кремня и грубого красного яшмы; глядя с них, не было ничего, что бы нарушало пустынное однообразие вида, кроме кое-где сосны, цепляющейся на краю оврага и протягивающей свои грубые, косматые ветви. Под палящим зноем эти меланхоличные деревья распространяли свой особый смолистый аромат в знойном воздухе. Было что-то в нем, когда я приближался к ним, что воскрешало старые ассоциации; покрытые соснами горы Новой Англии, пересеченные в дни здоровья и бодрости, вставали как реальность перед моим воображением. Проходя эту засушливую пустыню, я терзался болезненной жаждой, вызванной моим недугом, и думал с тоскливым желанием о хрустальном сокровище, льющимся с такой расточительной щедростью с наших тысяч холмов. Закрыв глаза, я более чем наполовину верил, что слышу глубокое бульканье и журчание вод в недрах затененных скал. Я мог видеть их темный лед, сверкающий далеко внизу среди расщелин, и холодные капли, сочащиеся с длинных зеленых мхов.

Когда наступил полдень, мы нашли маленький ручей с несколькими деревьями и кустами; и здесь мы отдохнули час. Затем мы путешествовали дальше, руководствуясь солнцем, пока, прямо перед закатом, не достигли другого ручья, называемого Биттер-Коттонвуд-Крик. Густая поросль кустов и старых, истомленных бурями деревьев росла через промежутки вдоль его берега. Возле подножия одного из деревьев мы бросили свои седла и, спутав ноги нашим лошадям, отпустили их пастись. Маленький ручей был чист и быстр и мелодично бежал по своим белым пескам. Маленькие водяные птички плескались на мелководье, наполняя воздух своими криками и хлопаньем крыльев. Солнце как раз садилось среди золотых и багряных облаков за горой Ларами. Я хорошо помню, как лежал на бревне у края воды и наблюдал за беспокойными движениями маленьких рыбок в глубоком тихом уголке внизу. Странно сказать, я, казалось, набрался сил с утра и почти чувствовал возвращение здоровья.

Мы развели наш костер. Наступила ночь, и волки начали выть. Один низкий голос начал, и ему отвечали грозными откликами с холмов, равнин и лесов вдоль ручья выше и ниже нас. Такие звуки не должны и не нарушают сон в прерии. Мы привязали кобылу и мула прямо у наших ног и не просыпались до рассвета. Затем мы отпустили их, все еще спутанных, пастись час перед отправлением. Мы готовили нашу утреннюю трапезу, когда Раймонд увидел антилопу в полумиле расстояния и сказал, что пойдет и подстрелит ее.

«Твое дело, – сказал я, – присматривать за животными. Я слишком слаб, чтобы сделать много, если с ними что-нибудь случится, и ты должен оставаться в виду лагеря».

Раймонд пообещал и отправился с ружьем в руке. Животные перешли через ручей и паслись среди высокой травы на другой стороне, сильно мучимые атаками многочисленных больших зеленоголовых мух. Пока я наблюдал за ними, я увидел, как они спустились в ложбину, и когда прошло несколько минут без их появления, я перешел вброд ручей, чтобы проверить их. К моей досаде и тревоге я обнаружил их на большом расстоянии, скачущих во весь опор, Полина впереди, с порванными путами, и мул, все еще спутанный, следующий за ней неуклюжими прыжками. Я выстрелил из ружья и закричал, чтобы позвать Раймонда. Через мгновение он прибежал через ручей, с красным носовым платком, повязанным вокруг головы. Я указал на беглецов и приказал ему преследовать их. Пробормотав «Сакрэ!» сквозь зубы, он пустился во весь опор, все еще размахивая ружьем в руке. Я поднялся на вершину холма и, глядя вдаль по прерии, едва мог различить беглецов, все еще скачущих галопом. Вернувшись к костру, я сел у подножия дерева. Утомительно и тревожно проходил час за часом. Старая отставшая кора, свисавшая со ствола позади меня, хлопала туда-сюда на ветру, и комары продолжали свой неумолчный сонный гул; но кроме этого, не было ни вида, ни звука жизни по всему палящему ландшафту. Солнце поднималось все выше и выше, пока тени не стали падать почти отвесно, и я понял, что должно быть полдень. Казалось почти невозможным, что животных удастся вернуть. Если нет, мое положение было серьезно затруднительным. Шоу, когда я покинул его, решил двинуться этим утром, но куда – он не определил. Искать его было бы тщетной попыткой. Форт Ларами был в сорока милях, и я не мог пройти и мили без большого усилия. Не усвоив еще здравой философии уступать непропорциональным препятствиям, я решил во что бы то ни стало продолжать преследование индейцев. Только один план пришел мне в голову; это было послать Раймонда в форт с приказом о дополнительных лошадях, в то время как я останусь на месте, ожидая его возвращения, которое могло произойти в течение трех дней. Но принятие этого решения не совсем успокоило мою тревогу, ибо оно включало и неопределенность, и опасность. Оставаться неподвижным и одному в течение трех дней в стране, полной опасных индейцев, было не самой обнадеживающей перспективой; и затягивая, как должно было быть, мою охоту за индейцами такой задержкой, было нелегко предсказать ее окончательный результат. Обдумывая эти дела, я проголодался; и поскольку наш запас провизии, за исключением четырех-пяти фунтов муки, к этому времени истощился, я покинул лагерь, чтобы посмотреть, какую дичь смогу найти. Нельзя было увидеть ничего, кроме четырех-пяти больших кроншнепов, которые с громкими криками кружили над моей головой и время от времени садились на прерию. Я подстрелил двух из них и собирался возвращаться, когда мой глаз уловил поразительное зрелище. Маленький темный предмет, похожий на человеческую голову, внезапно появился и исчез среди густых кустов вдоль ручья внизу. В той стране каждый незнакомец – подозреваемый враг. Инстинктивно я выдвинул вперед дуло своего ружья. Через мгновение кусты сильно закачались, две головы, но не человеческие, высунулись, и к моей великой радости я узнал унылое, безутешное лицо чёрного мула и жёлтую морду Полины. Раймонд появился на муле, бледный и измождённый, жалуясь на жгучую боль в груди. Я взял на себя заботу о животных, пока он становился на колени у ручья, чтобы попить. Он не спускал глаз с беглецов до самого Бокового Притока ручья Ларами, расстояния более десяти миль; и здесь с большим трудом ему удалось поймать их. Я увидел, что он безоружен, и спросил его, что он сделал со своим ружьём. Оно мешало ему в погоне, и он бросил его на прерии, думая, что сможет найти его на обратном пути; но в этом он потерпел неудачу. Потеря могла оказаться весьма серьёзной. Однако я был слишком обрадован возвращением животных, чтобы много думать об этом; и приготовив Раймонду чай в жестяном сосуде, который мы принесли с собой, я сказал ему, что дам ему два часа на отдых, прежде чем мы снова отправимся. Он ничего не ел в тот день; но, не имея аппетита, он немедленно лег спать. Я привязал животных среди самой сочной травы, какую мог найти, и развел костры из зелёного дерева, чтобы защитить их от мух; затем снова усевшись у дерева, я наблюдал за медленным движением солнца, сожалея о каждом проходящем мгновении.

Назначенное мной время истекло, и я разбудил Раймонда. Мы оседлали лошадей и снова отправились в путь, но сначала отправились на поиски потерянного ружья, и в течение часа Раймонду посчастливилось найти его. Затем мы повернули на запад и медленно двинулись через холмы и лощины к Черным холмам.

Жара больше не мучила нас, ибо облако закрыло солнце. Однако тот день никогда не будет отмечен белым в моем календаре. Воздух начал становиться свежим и прохладным, далекие горы хмурились все мрачнее, раздавался низкий гул грома, и густые черные массы облаков тяжело поднимались за изломанными вершинами. Сначала их весело окаймляло серебро полуденного солнца, но скоро густая чернота распространилась по всему небу, и пустыня вокруг нас окуталась глубоким мраком. Я почти не обратил на это внимания тогда, но теперь не могу не чувствовать, что был ужасающий размах в хриплом рокотании грома, в мрачных тенях, окутавших горы и равнину.

Грянула буря. Она обрушилась на нас ослепительной зигзагообразной вспышкой, страшным грохотом грома и ураганом, который выл над прерией, обрушивая на нас потоки воды. Раймонд оглянулся и проклял безжалостные стихии. Казалось, укрытия поблизости нет, но наконец мы различили глубокий овраг, врезанный в ровную прерию, и увидели на полпути вниз по его склону старую сосну, чьи грубые горизонтальные ветви образовали нечто вроде навеса против непогоды. Мы нашли проходимый проход и поспешно спустились, привязав наших животных к каким-то крупным неровным камням на дне; затем, взобравшись наверх, мы накинули одеяла на головы и уселись вплотную под старым деревом. Возможно, я был некомпетентным судьей времени, но мне показалось, что мы сидели там целый час, пока вокруг нас лился поток дождя, сквозь который едва были видны скалы на противоположной стороне пропасти. Первый порыв бури скоро утих, но дождь лил не переставая. Наконец Раймонд потерял терпение и, выбравшись из оврага, поднялся на ровную прерию наверху.

«Как выглядит погода?» – спросил я со своего места под деревом.

«Выглядит плохо, – ответил он, – кругом темно», – и снова спустился и сел рядом со мной. Прошло минут десять.

«Поднимись еще раз, – сказал я, – и взгляни еще разок»; и он вскарабкался на утес. «Ну, как?»

«Так же, только вижу одно маленькое светлое пятнышко над вершиной горы».

К этому времени дождь начал стихать; и спустившись на дно оврага, мы распутали животных, стоявших по колено в воде. Проведя их по каменистому горлу оврага, мы достигли равнины наверху. «Неужели я, – подумал я про себя, – тот самый человек, который несколько месяцев назад сидел, тихий студент изящной словесности, в мягком кресле у камина с морским углем?»

Вокруг нас была тьма; но светлое пятнышко над горными вершинами становилось шире и румянее, пока наконец облака не разошлись, и поток солнечных лучей излился с небес, струясь по обрывам и окутывая их тонкой голубой дымкой, столь же мягкой и прелестной, как та, что обволакивает Апеннины весенним вечером. Быстро облака разрывались и рассеивались, подобно разбитым легионам злых духов. Равнина лежала, греясь в солнечных лучах вокруг нас; радуга перекинулась через пустыню с севера на юг, и далеко впереди ряд деревьев, казалось, манил нас к отдыху и покою. Когда мы достигли их, они сверкали призматическими каплями росы и оживлялись пением и порханием сотен птиц. Странные крылатые насекомые, оцепеневшие от дождя, цеплялись за листья и кору деревьев.

Раймонд с большим трудом разжег огонь. Животные жадно принялись щипать мягкую сочную траву, в то время как я, завернувшись в одеяло, лег и смотрел на вечерний пейзаж. Горы, чьи суровые черты хмурились на нас с таким мрачным и грозным видом, теперь, казалось, озарялись безмятежной, благодушной улыбкой, и зеленые волнующиеся складки равнины радовались богатому солнечному свету. Мокрый, больной и утомленный, каким я был, мой дух просветлел при виде этого, и я извлек из этого доброе предзнаменование для своих будущих перспектив.

Когда наступило утро, Раймонд проснулся, кашляя сильно, хотя я, по-видимому, не получил никакого вреда. Мы сели верхом, переправились через маленький ручей, пробились сквозь деревья и начали наше путешествие по равнине за ними. И теперь, медленно продвигаясь вперед, мы напряженно смотрели по сторонам в поисках следов индейцев, не сомневаясь, что селение прошло где-то в этой округе; но скудная, пожухлая трава была не выше трех-четырех дюймов, и земля была такой неумолимой твердости, что армия могла бы пройти по ней и оставить едва заметный след. В гору и под гору, и карабкаясь через овраги, мы продолжали наш путь. Когда мы огибали подножие холма, я увидел, как Раймонд, бывший на несколько саженей впереди, вдруг дернул поводья своего мула. Соскользнув с седла и побежав согнувшись вверх по лощине, он исчез; и затем мгновенно я услышал резкий быстрый выстрел его ружья. Раненая антилопа побежала на трех ногах через холм. Я ударил Полину и помчался за ней. Моя быстрая маленькая кобылка скоро примчала меня рядом с ней, и после нескольких тщетных прыжков и скачков она замерла на месте, словно отчаявшись убежать. Ее сверкающие глаза поднялись к моему лицу с таким жалобным выражением, что я с бесконечным сожалением выстрелил ей в голову из пистолета. Раймонд освежевал и разделал ее, и мы повесили передние четвертины на наши седла, очень радуясь, что наш истощенный запас провизии пополнен так вовремя.

Достигнув вершины холма, мы могли видеть вдоль облачного края прерии перед нами линии деревьев и тенистые рощицы, отмечавшие течение ручья Ларами. Незадолго до полудня мы достигли его берегов и начали напряженно искать на них следы индейцев. Мы следовали вдоль ручья несколько миль, то по берегу, то переходя вброд, тщательно исследуя каждую песчаную косу и каждый илистый берег. Так долго длились поиски, что мы начали бояться, что оставили след незамеченным позади нас. Наконец я услышал крик Раймонда и увидел, как он соскочил со своего мула, чтобы осмотреть какой-то предмет под нависшим берегом. Я подъехал к нему. Это был ясный и отчетливый отпечаток индейского мокасина. Ободренные этим, мы продолжили наши поиски, и наконец некоторые следы на мягкой поверхности земли недалеко от берега привлекли мой взгляд; и подойдя осмотреть их, я обнаружил полдюжины следов, некоторые оставленные мужчинами, некоторые детьми. Как раз тогда Раймонд заметил на противоположной стороне ручья устье небольшого притока, впадающего с юга. Он переправился через воду, въехал в проем, и через мгновение я снова услышал его крик, так что переправился и присоединился к нему. Маленький приток имел широкое песчаное русло, по которому вода сочилась скудным потоком; и на обоих берегах кусты были так густы, что обзор был полностью перекрыт. Я нашел Раймонда склонившимся над следами трех или четырех лошадей. Продвигаясь дальше, мы нашли следы человека, затем следы ребенка, затем еще лошадей; и наконец кусты на каждом берегу были примяты и поломаны, и песок исчерчен множеством следов и пересечен бороздами, оставленными шестами для вигвамов, которые тащили через него. Теперь было точно, что мы нашли след. Я пробился сквозь кусты, и на небольшом расстоянии на прерии за ними нашёл пепел от полутора сотен кострищ вигвамов, с разбросанными вокруг костями и кусками бизоньих шкур, а в некоторых случаях колья, к которым были привязаны лошади, все еще торчали в земле. Обрадованные успехом, мы выбрали удобное дерево и, отпустив животных, приготовились поесть из жирной ляжки нашей добычи.

Тяготы и лишения пошли мне на пользу чудесным образом. Я прибавил и в здоровье, и в силах с тех пор, как покинул Ла-Бонт. Раймонд и я сытно поели вместе в приподнятом настроении, ибо мы опрометчиво предположили, что, найдя один конец следа, нам будет нетрудно достичь другого. Но когда животных подвели, мы обнаружили, что наша старая невезение не перестает следовать за нами по пятам. Пока я седлал Полину, я заметил, что ее глаза были тусклы, как свинец, и оттенок её желтой шерсти заметно потемнел. Я поставил ногу в стремя, чтобы сесть, как вдруг она пошатнулась и упала плашмя на бок. С трудом поднявшись на ноги, она стояла у костра с опущенной головой. Была ли она укушена змеей или отравлена каким-то ядовитым растением, или поражена внезапным недугом, трудно было сказать; но во всяком случае ее болезнь была достаточно некстати и неудачна. Мне удалось во второй раз сесть на нее, и медленным шагом мы двинулись вперед по следу индейцев. Он вел нас в гору и через унылую равнину; и здесь, к нашему великому огорчению, следы почти исчезли, ибо земля была тверда, как адамант; и если ее кремнистая поверхность когда-то сохраняла отпечаток копыта, следы были смыты вчерашним потопом. Индейское селение в своем беспорядочном движении растягивается по прерии, часто на ширину целых полумили; так что его след нигде не отмечен ясно, и задача следовать за ним становится вдвойне утомительной и трудной. К счастью, по равнине были разбросаны в изобилии большие муравейники, ярда или более в диаметре, и они часто были повреждены следами людей и лошадей и отмечены следами от шестов вигвамов. Сочные листья опунции, тоже помятые по тем же причинам, немного помогали направлять нас; так что дюйм за дюймом мы продвигались вперед. Часто мы теряли след совсем, а потом снова находили, но под вечер мы оказались в полном тупике. Мы стояли в одиночестве, без ключа к разгадке. Изломанная равнина расширялась на лиги за лигами вокруг нас, а впереди длинный темный хребет гор тянулся с севера на юг. Гора Ларами, немного справа от нас, возвышалась высоко над остальными, и из темной долины как раз за одним из ее нижних склонов мы разглядели клубы белого дыма, медленно поднимающиеся в чистый воздух.

«Думаю, – сказал Раймонд, – там, наверное, индейцы. Может, нам лучше отправиться туда». Но этот план нельзя было принять опрометчиво, и мы решили продолжать поиски потерянного следа. Наши добрые звезды подтолкнули нас к этому решению, ибо позже у нас были основания полагать, судя по информации, данной нам индейцами, что дым был поднят в качестве приманки отрядом Кроу.

Наступал вечер, и не было ни дерева, ни воды ближе, чем у подножия гор. Поэтому мы направились туда, взяв курс к точке, где ручей Ларами выходит на прерию. Когда мы достигли ее, голые вершины гор все еще освещались солнечным светом. Маленькая река с яростным и гневным течением вырывалась из своего темного заточения. Было что-то в близости гор, в громком реве стремнины, необычайно бодрящее и воодушевляющее; ибо хотя они когда-то были так же знакомы, как дом родной, они были чужды моему опыту в течение месяцев. У берега реки была богатая лужайка, окруженная низкими грядами, которые могли бы эффективно укрыть нас и наш огонь от глаз бродячих индейцев. Здесь среди травы я заметил многочисленные круги из больших камней, которые, как сказал Раймонд, были следами зимнего лагеря дакота. Мы легли и не просыпались до восхода солнца. Большая скала выступала из берега, и за ней глубокая вода медленно кружилась водоворотами. Искушение было непреодолимо. Я сбросил одежду, прыгнул внутрь, позволил течению пронести меня один круг, а затем, ухватившись за крепкий корень водного растения, подтянулся к берегу. Эффект был так бодрящ и освежающ, что я принял его за возвращение здоровья. «Полина, – подумал я, ведя маленькую кобылку, чтобы оседлать ее, – только будь здорова, как я, и мы с тобой еще поохотимся на бизонов за этими горами». Но едва мы сели верхом и отправились в путь, как мгновенный жар прошел. Снова я висел в седле, как обычно, едва способный держаться прямо.

«Посмотри туда, – сказал Раймонд, – видишь ту большую лощину? Индейцы, должно быть, пошли туда, если они вообще проходили здесь».

Мы достигли прохода, похожего на глубокую выемку, врезанную в горный хребет, и здесь скоро различили муравейник, исчерченный отметиной от шеста вигвама. Этого было вполне достаточно; теперь не могло быть сомнений. По мере того как мы ехали дальше, проход сужался, индейцы были вынуждены идти более скученно, и следы становились многочисленными и отчетливыми. Проход заканчивался каменистыми воротами, ведущими вверх по трудному проходу между двумя отвесными горами. Здесь трава и сорняки были истоптаны в крошево прошедшей толпой. Мы медленно двигались по камням вверх по проходу; и таким утомительным образом мы продвигались час или два, голые утесы, сотни футов высотой, вздымаясь по обе стороны. Раймонд со своим выносливым мулом был на несколько саженей впереди меня, когда мы подошли к подножию подъема, более крутого, чем остальные, и который, как я надеялся, мог оказаться самой высокой точкой теснины. Полина напряглась, поднимаясь на несколько ярдов, стоная и спотыкаясь, а затем замерла на месте, не в состоянии идти дальше. Я спешился и попытался вести ее; но мои собственные истощенные силы скоро иссякли; поэтому я ослабил повадок на ее шее и, привязав его к своей руке, пополз на четвереньках. Я достиг вершины, совершенно изможденный, капли пота стекали со лба. Полина стояла как статуя рядом со мной, ее тень падала на раскаленную скалу; и в этой тени, ибо другой не было, я лежал некоторое время, едва способный пошевелить конечностью. Вокруг черные утесы, острые как иглы на вершине, стояли, пылая на солнце, без дерева, куста или травинки, чтобы покрыть их отвесные склоны. Вся сцена казалась иссушенной безжалостным, невыносимым зноем.

Через некоторое время я смог снова сесть верхом, и мы двинулись дальше, спускаясь по каменистой теснине на ее западной стороне. Думая об утреннем путешествии, мне иногда казалось, что было что-то смешное в моем положении; человек, вооруженный до зубов, но совершенно неспособный сражаться и в равной мере убегать, пересекающий опасную глушь на больной лошади. Но эти мысли были ретроспективными, ибо в то время я был в слишком серьезном настроении, чтобы питать очень живое чувство комического.

Подпруга седла Раймонда сползла; и пока я ехал вперед, он останавливался позади, чтобы починить повреждение. Я подъехал к вершине небольшого склона, где мой глаз встретил самое желанное зрелище: уголок свежей зеленой травы, уютно устроившийся среди скал, с одной стороны солнечные кусты, а с другой – косматые старые сосны, наклоняющиеся вперед со скал. Пронзительный знакомый голос приветствовал меня и вернул к дням детства; это был голос насекомого, называемого новоанглийскими школьниками «цикадой», которое цепко держалось среди нагретых ветвей старых сосен. Затем, когда я проходил мимо кустов, мое ухо уловило тихий звук падающей воды. Полина сама повернула и, пробившись сквозь ветви, мы нашли черную скалу, нависающую прохладным зеленым навесом. Ледяной поток изливался с ее боку в широкий бассейн из белого песка, откуда у него не было видимого выхода, но он просачивался в почву внизу. Пока я наполнял жестяную кружку у источника, Полина жадно погружала голову глубоко в водоем. Другие посетители были здесь до нас. Вокруг в мягкой почве были следы лося, оленя и снежного барана Скалистых гор; и гризли тоже оставил недавние отпечатки своей широкой лапы с устрашающим набором когтей. Среди этих гор был его дом.

Вскоре после того, как мы покинули источник, мы нашли маленькую травянистую поляну, окруженную горами и отмеченную, к нашей великой радости, всеми следами индейского лагеря. Натренированный глаз Раймонда обнаружил определенные знаки, по которым он узнал место, где был поставлен вигвам Рейналя и где были привязаны его лошади. Я подошел и стоял, глядя на это место. У Рейналя и меня, я полагаю, едва ли были общие чувства. Мне не нравился этот тип, и меня сильно озадачивало, почему я должен с таким интересом смотреть на пепел его костра, когда между ним и мной, казалось, не было иной связи симпатии, кроме тонкой и ненадежной связи родственной расы.

Через полчаса после этого мы выбрались из гор. Перед нами лежала равнина, совершенно бесплодная и во многих местах густо населенная маленькими луговыми собачками, которые сидели у входов в свои норы и лаяли на нас, когда мы проезжали. Равнина, как мы думали, была около шести миль шириной; но нам потребовалось два часа, чтобы пересечь ее. Затем перед нами поднялся другой горный хребет, более величественный и дикий, чем предыдущий. Из густых зарослей, одевавших склоны на тысячу футов, вздымались черные скалы, все наклоненные в одну сторону и разбитые бурями и громом в мрачные и угрожающие формы. Когда мы вступили в узкий проход по следу индейцев, они нависали ужасающе с одной стороны, над нашими головами.

Наш путь лежал сквозь густые леса, в тени и мерцающем солнечном свете нависших ветвей. Как бы я хотел воскресить в памяти все поразительные сочетания, которые представлялись, когда, извиваясь от одной стороны прохода к другой, чтобы избегать его препятствий, мы могли видеть, мелькая сквозь листву, ужасающие формы гигантских утесов, которые временами, казалось, зажимали нас справа и слева, впереди и позади! Ещё одна сцена через несколько мгновений приветствовала нас: участок серых и солнечных лесов, изрезанный холмами и ложбинами, оживленный птицами и усыпанный цветами. Среди прочих я узнал мягкий свист малиновки, старого знакомого друга, которого едва ожидал встретить в таком месте. Шмели тоже тяжело жужжали вокруг цветов; и среди них мой глаз поймал вид живокости, более уместной, казалось бы, в культурных садах, чем в отдаленной глуши. Мгновенно она вызвала множество дремлющих и приятных воспоминаний.

Оставив позади это место и его ассоциации, вскоре предстало зрелище, характерное для того воинственного края. На открытом пространстве, огороженном высокими скалами, стояли два индейских укрепления квадратной формы, грубо сложенные из палок и бревен. Они были несколько разрушены, вероятно, построенные в прошлом году. Каждый мог вмещать около двадцати человек. Возможно, в этом мрачном месте какой-то отряд был окружен врагами, и эти хмурые скалы и обожженные деревья могли не так давно взирать на битву, не занесенную в летописи и неизвестную. Однако если какие-то следы кровопролития оставались, они были полностью скрыты кустами и высокой сорной травой.

Постепенно горы расступались, и проход расширялся в равнину, где мы снова нашли следы индейского лагеря. Прямо перед нами были деревья и кусты, и мы остановились здесь на час отдыха и подкрепления. Когда мы закончили нашу трапезу, Раймонд высек огонь и, закурив трубку, сел у подножия дерева курить. Некоторое время я наблюдал, как он выпускает клубы дыма с необычайно серьезным лицом. Затем медленно вынув трубку из губ, он поднял глаза и заметил, что нам лучше не идти дальше.

«Почему нет?» – спросил я.

Он сказал, что страна становится очень опасной, что мы вступаем во владения Шошонов, Арапахов и Гро-вантров, и что если какая-нибудь из их бродячих групп встретит нас, это будет стоить нам жизни; но он добавил с грубой верностью, которая почти примирила меня с его глупостью, что он пойдёт куда я пожелаю. Я велел ему привести животных, и, сев на них, мы продолжили путь. Признаюсь, когда мы двинулись вперед, перспектива казалась лишь унылой и сомнительной. Я отдал бы все на свете за свою обычную живость тела и ума и за лошадь такой силы и духа, каких требовало путешествие.

Все теснее и теснее скалы смыкались вокруг нас, становясь выше и круче и все больше и больше сжимая наш путь. Наконец мы вступили в теснину, которой я никогда не видел равной. Гора была рассечена сверху донизу, и мы ползли по дну расселины, в сырости и мраке, с лязгом копыт о рыхлые галечные камни и хриплым рокотом капризного ручья, который сопровождал нас. Иногда вода, пенясь среди камней, покрывала весь узкий проход; иногда, отступая в сторону, она давала нам возможность пройти, не замочив ног. Глядя вверх, мы могли видеть узкую ленту ярко-синего неба между темными краями противоположных утесов. Это длилось недолго. Проход скоро расширился, и солнечные лучи проникли вниз, сверкая на черной воде. Теснина расширялась до многих саженей в ширину; кусты, деревья и цветы вырастали у ручья; утесы покрывались кустарником, цеплявшимся в каждой расщелине, и окаймлялись деревьями, росшими вдоль их солнечных краев. Затем мы снова двигались в темноте. Проход, казалось, был около четырех миль длиной, и прежде чем мы достигли его конца, некованые копыта наших животных были плачевно разбиты, а их ноги порезаны острыми камнями. Выйдя из гор, мы нашли другую равнину. Вокруг нее стоял круг высоких утесов, казавшихся воплощением тишины и уединения. Здесь снова индейцы стояли лагерем, и вполне могли, после того как прошли с их женщинами, детьми и лошадьми через пропасть позади нас. За один день мы совершили путешествие, которое стоило им трех.

Единственный выход из этого амфитеатра лежал через холм высотой около двухсот футов, на который мы с трудом поднялись. Глядя с вершины, мы увидели, что наконец свободны от гор. Прерия расстилалась перед нами, но такая дикая и изрытая, что вид повсюду был прегражден. Далеко слева от нас один высокий холм вздымался к небу, на гладкой, бледно-зеленой поверхности которого были различимы четыре медленно движущиеся черные точки. Это, несомненно, были бизоны, и мы приветствовали это зрелище как доброе предзнаменование; ибо где были бизоны, там, вероятно, можно было найти и индейцев. Мы надеялись в ту же ночь достичь селения. Мы стремились к этому по двойной причине, желая положить конец нашему утомительному путешествию и зная, кроме того, что хотя войти в селение средь бела дня было бы вполне безопасным экспериментом, однако стать лагерем в его окрестностях было бы опасно. Но пока мы ехали, солнце садилось, и скоро было в получасе от горизонта. Мы поднялись на холм и осмотрелись в поисках места для нашего лагеря. Прерия была подобна бурному океану, внезапно застывшему, когда его волны были на высоте, и она лежала наполовину в свете и наполовину в тени, ибо богатый солнечный свет, желтый как золото, изливался на нее. Повсюду росли грубые кусты дикого шалфея, его тусклый бледно-зеленый цвет покрывал холмы и лощины. Однако недалеко перед нами яркая зеленая линия травы вилась по равнине, и то тут, то там на ее протяжении темно поблескивала вода. Мы спустились к ней, развели огонь и отпустили наших лошадей пастись. Это был маленький журчащий ручей, который на несколько ярдов по обоим берегам превращал бесплодную прерию в плодородье, и кое-где он расширялся в глубокие водоемы, где бобры запрудили его.

Мы положили наш последний оставшийся кусок антилопы перед скудным огнем, печально размышляя об истощенном запасе провизии. Как раз тогда огромный серый заяц, характерный для этих прерий, подпрыгивая, приблизился и уселся в пятидесяти ярдах, чтобы посмотреть на нас. Я бездумно поднял ружье, чтобы застрелить его, но Раймонд крикнул мне не стрелять из боязни, что звук выстрела достигнет ушей индейцев. В ту ночь впервые мы задумались, что опасность, которой мы подвергались, была несколько серьезного характера; и для тех, кто не знаком с индейцами, может показаться странным, что наши главные опасения происходили от предполагаемой близости людей, которых мы намеревались посетить. Если бы какая-нибудь забредшая группа этих верных друзей увидела нас с вершины холма, они, вероятно, вернулись бы ночью, чтобы ограбить нас, отняв лошадей и, возможно, скальпы. Но мы были в прерии, где гений места воюет со всеми нервными опасениями; и я полагаю, что ни Раймонд, ни я не задумывались дважды об этом вечером.

Пока он присматривал за животными, я сидел у огня, занятый новым делом выпечки хлеба. Посуда была самой простой и примитивной, состоя из двух палок, наклоненных над углями, одним концом воткнутых в землю, в то время как тесто было скручено спиралью вокруг другого. При таких обстоятельствах весь эпикуреец в природе человека склонен пробуждаться в нем. В воображении я снова посетил далекие обители хорошей еды, не Франскати или Труа Фрер Провансо, ибо это был бы слишком крайний полет; но не что иное, как скромный стол моего старого друга и хозяина, Тома Кроуфорда, из Белых гор. По странному повороту, сам Том, которого я хорошо помню, считал воплощением всего дикого и похожего на жителя глуши, теперь предстал передо мной как ангел-служитель уюта и хорошей жизни. Будучи утомленным и сонным, я начал дремать, и мои мысли, следуя той же цепочке ассоциаций, приняли другую форму. В полудреме я увидел себя окруженным горами Новой Англии, оживленными водопадами, их черные скалы оттененные молочно-белыми туманами. За эту грезу я заплатил быструю цену; ибо хлеб был черным с одной стороны и мягким с другой.

Восемь часов Раймонд и я, положив головы на седла, лежали без чувств, как бревна. Желтая голова Полины была протянута надо мной, когда я проснулся. Я встал и осмотрел ее. Ее ноги действительно были ушиблены и распухли от вчерашних происшествий, но глаза были ярче, движения живее, и ее таинственный недуг заметно ослабел. Мы двинулись дальше, надеясь в течение часа увидеть индейское селение; но снова нас ждало разочарование. След исчез, растворяясь на твердой и каменистой равнине. Раймонд и я разделились, объезжая с боку на бок, тщательно исследуя каждый ярд земли, пока наконец я не различил следы шестов вигвамов, проходящие рядом с грядой скал. Мы снова начали следовать за ними.

«Что это за черное пятно там на прерии?»

«Похоже на мертвого бизона», – ответил Раймонд.

Мы поехали к нему и обнаружили, что это огромная туша быка, убитого индейцами, когда они проходили. Спутанная шерсть и клочья шкуры были разбросаны повсюду, ибо волки веселились над ней и выели всю внутренность. Она была покрыта мириадами больших черных сверчков, и по виду она, несомненно, пролежала там четыре или пять дней. Зрелище было крайне обескураживающим, и я заметил Раймонду, что индейцы могут быть еще в пятидесяти или шестидесяти милях перед нами. Но он покачал головой и ответил, что они не смеют идти так далеко из страха перед своими врагами, Шошонами.

Вскоре после этого мы снова потеряли след и поднялись на соседний гребень, совершенно в растерянности. Перед нами лежала совершенно плоская равнина, расстилающаяся вправо и влево без видимого предела и ограниченная впереди длинной изломанной линией холмов в десяти или двенадцати милях расстояния. Все было открыто и видно, но ни бизона, ни индейца не было видно.

«Видишь это? – сказал Раймонд. – Теперь нам лучше повернуть назад».

Но так как буржуа Раймонда думал иначе, мы спустились с холма и начали пересекать равнину. Мы зашли так далеко, что я прекрасно знал, что ни конечности Полины, ни мои собственные не смогут доставить меня обратно в форт Ларами. Я считал, что линии целесообразности и склонности совпадают точно, и что самый благоразумный курс – продолжать вперед. Земля непосредственно вокруг нас была густо усеяна черепами и костями бизонов, ибо здесь год или два назад индейцы устроили «загон»; однако живой дичи не представлялось. Наконец, однако, вспорхнула антилопа и уставилась на нас. Мы выстрелили одновременно, и по странной судьбе мы оба промахнулись, хотя животное стояло, отличная мишень, в восьмидесяти ярдах. Эта неудача могла быть, пожалуй, отнесена к нашей собственной горячности, ибо к этому времени у нас не осталось провизии, кроме небольшого количества муки. Мы могли различить несколько маленьких озер, или скорее обширных водоемов, сверкающих вдалеке. По мере приближения к ним волки и антилопы отпрыгивали прочь через высокую траву, росшую поблизости, и стаи больших белых ржанок с криком пролетали над их поверхностью. Потерпев неудачу с антилопой, Раймонд попробовал свои силы с птицами с тем же плохим успехом. Вода тоже разочаровала нас. Ее илистый берег был так истоптан толпой бизонов, что наши пугливые животные боялись приблизиться. Поэтому мы отвернули и двинулись к холмам. Высокая трава, где она не была вытоптана бизонами, почти доставала до шеи наших лошадей.

Снова мы нашли ту же отвратительную бесплодную прерию, не предлагающую никакой подсказки, чтобы направлять наш путь. По мере приближения к холмам появился проход, через который индейцы должны были пройти, если они вообще прошли этим путем. Медленно мы начали подниматься по нему. Я чувствовал самые унылые предчувствия неудачи, когда, оглядевшись, не мог обнаружить ни вмятины от копыта, ни следа ноги, ни знака от шеста вигвама, хотя проход был загроможден жуткими черепами бизонов. Мы услышали гул грома; приближалась буря.

Достигнув вершины прохода, вид за ним начал открываться. Сначала мы увидели длинную темную линию рваных облаков на горизонте, а над ними возвышалась вершина Медисин-Боу, авангард Скалистых гор; затем мало-помалу равнина открылась взору, однообразная зеленая пустыня, заброшенная и безлюдная, хотя ручей Ларами сверкал волнистой линией по ее поверхности, без куста или дерева на своих берегах. Пока что круглый выступающий склон холма перекрывал часть вида. Я ехал впереди, когда внезапно смог различить несколько темных точек на прерии, вдоль берега ручья.

«Бизоны!» – сказал я. Затем внезапная надежда вспыхнула во мне, и я смотрел снова жадно и тревожно.

«Лошади!» – воскликнул Раймонд с чудовищным ругательством, нахлёстывая своего мула. Всё больше и больше равнины открывалось, и в быстрой последовательности появлялось все больше и больше лошадей, разбросанных вдоль берега реки или пасущихся табунами по прерии. Затем внезапно, стоя кругом у ручья, кишащие своими дикими обитателями, мы увидели поднимающиеся перед нами высокие конусовидные палатки Оглалов.

Никогда сердце странника не радовалось больше при виде дома, чем мое при виде этих диких жилищ!