Из форта Ларами прибыл канадец и принес любопытное известие. Траппер, только что спустившийся с гор, воспылал страстью к девице из Миссури, принадлежавшей к семье, которая с другими переселенцами уже несколько дней стояла лагерем в окрестностях форта. Если храбрость – самая сильная добродетель для завоевания расположения прекрасного пола, то ни один ухажер не мог быть более неотразимым, чем траппер со Скалистых гор. В настоящем случае ухаживание не было тщетным. Влюбленные задумали план и тотчас приступили к его исполнению со всей возможной поспешностью. Группа переселенцев покинула форт, и в ночь после следующей остановилась на обычный ночлег, выставив караул. Немного после полуночи влюбленный траппер приблизился, верхом на крепкой лошади и ведя за повод другую. Привязав обоих животных к дереву, он крадучись двинулся к фургонам, как если бы подкрадывался к стаду бизонов. Уклонившись от бдительности караульного, вероятно, наполовину уснувшего, он встретил свою возлюбленную по условленному месту на окраине лагеря, посадил её на запасную лошадь и умчался с ней во тьму. Продолжение этого приключения не дошло до наших ушей, и мы так и не узнали, понравилось ли легкомысленной красавице жить в индейском жилище, а безрассудному трапперу – быть её супругом.

Наконец Вихрь и его воины решили двинуться. Они постановили после всех приготовлений не идти на сходку в Ла-Бонт, а пройти через Черные холмы и провести несколько недель в охоте на бизонов по ту сторону, пока не набьют достаточно, чтобы обеспечить себя запасом провизии и шкурами для изготовления палаток на следующий сезон. Сделав это, они должны были отправить небольшой самостоятельный боевой отряд против врага. Их окончательное решение поставило нас в некоторое затруднение. Если мы отправимся в Ла-Бонт, не исключено, что другие селения окажутся такими же непостоянными и нерешительными, как Вихрь, и никакого собрания вовсе не состоится. Наш старый спутник Рейналь проникся к нам симпатией, вернее, к нашему сухарю и кофе и к небольшим подаркам, которые мы ему время от времени делали. Он очень хотел, чтобы мы пошли вместе с селением, с которым он сам намеревался идти. Он утверждал, что уверен – никакие индейцы не соберутся на сходке, и добавлял, кроме того, что провезти нашу телегу и багаж через Черные холмы будет легко. Говоря это, он, как обычно, изрек вопиющую ложь. Ни он, ни кто-либо из белых, бывших с нами, никогда не видели трудных и малодоступных теснин, через которые индейцы намеревались проложить свой путь. Я проходил их потом и с большим трудом заставлял своего измученного коня продвигаться по узким оврагам и через расселины, куда дневной свет едва проникал. Нашу телегу с таким же успехом можно было бы перевезти через вершину Пайкс-Пика. Предвидя трудности и неопределенность попытки добраться до места сходки, мы вспомнили старую пословицу о «синице в руках» и решили следовать за селением.

Оба лагеря, индейский и наш, снялись утром 1 июля. Я был так слаб, что лишь помощь могучего вспомогательного средства – ложка виски, глотаемая через короткие промежутки, – позволила мне просидеть на моей выносливой маленькой кобыле Полине в течение короткого перехода того дня. На полмили впереди и полмили позади нас прерия была покрыта далеко и широко движущейся толпой дикарей. Бесплодная, изрытая равнина простиралась вправо и влево, а далеко впереди поднимался мрачный обрывистый кряж Черных холмов. Мы продвигались вперед, к голове растянувшейся колонны, обгоняя нагруженные травуа, тяжело навьюченных вьючных лошадей, тощих старух, идущих пешком, веселых молодых скво верхом, неугомонных детей, бегущих среди толпы, стариков, шагающих в своих белых бизоньих плащах, и группы молодых воинов на своих лучших конях. Генри Шатийон, оглядываясь назад на дальнюю прерию, вдруг воскликнул, что приближается всадник, и в самом деле мы могли лишь с трудом различить маленькую черную точку, медленно движущуюся по поверхности далекого взгорья, словно муха, ползущая по стене. По мере приближения она быстро росла.

«Белый, думаю, – сказал Генри, – гляди, как он едет! Индеец так никогда не ездит. Да; у него ружье на седле спереди».

Всадник исчез в ложбине прерии, но мы скоро снова увидели его, и когда он поскакал галопом к нам сквозь толпу индейцев, его длинные волосы развеваясь по ветру за спиной, мы узнали румяное лицо и старую замшевую куртку траппера Жана Гра. Он только что прибыл из форта Ларами, где был в гостях, и сказал, что у него для нас сообщение. Торговец по имени Бизонетт, один из друзей Генри, недавно пришел из поселений и намеревался отправиться с группой людей в Ла-Бонт, где, как заверил нас Жан Гра, непременно соберутся десять или двенадцать селений индейцев. Бизонетт желал, чтобы мы переправились туда и встретились с ним, и обещал, что его люди позаботятся о наших лошадях и багаже, пока мы будем среди индейцев. Шоу и я остановили лошадей и держали совет, и в злополучный час решили ехать.

Остаток того дня наш путь и путь индейцев совпадал. Менее чем через час мы достигли места, где высокая бесплодная прерия обрывалась, круто спускаясь вниз; и стоя на этих высотах, мы увидели внизу огромную ровную луговину. Ручей Ларами окаймлял ее слева, извиваясь в тени склонов и протекая своим мелким и быстрым потоком как раз под нами. Мы сидели верхом, ожидая и наблюдая, пока вся дикая процессия изливалась мимо нас, спеша вниз по склону и рассыпаясь по лугу внизу. Через несколько мгновений равнина кишела движущейся массой, одни лишь едва виднелись, как точки вдали, другие все еще проходили, спускаясь вниз и переправляясь через поток с суетой и неразберихой. На краю высот сидели полдюжины старейших воинов, важно куря и с бесстрастными лицами взирая на дикое и поразительное зрелище.

Вверх по ручью по его берегу встали типи кругом. Ради спокойствия мы разбили свою палатку среди деревьев на расстоянии полумили. После полудня мы были в селении. День был великолепный, и весь лагерь, казалось, оживился и пришел в движение в унисон. Группы детей и молодых девушек весело смеялись снаружи типи. Щиты, копья и луки были сняты с высоких треног, на которых они обычно висели перед жилищами их владельцев. Воины садились на коней и один за другим уезжали по прерии к соседним холмам.

Шоу и я сидели на траве возле типи Рейналя. Старуха, с истинно индейским гостеприимством, принесла миску вареной оленины и поставила перед нами. Мы забавлялись, наблюдая за полудюжиной молодых скво, которые играли вместе и гонялись друг за другом, вбегая и выбегая из одного из типи. Вдруг с холмов донесся пронзительный дикий боевой клич. Появилась толпа всадников, несущихся вниз по склонам и скачущих во весь опор к селению, длинные волосы каждого воина развеваясь за ним по ветру, как вымпел корабля. По мере приближения беспорядочная толпа приняла правильный порядок и, въезжая по двое, они поскакали галопом по кругу вокруг площади, каждый воин распевая свою боевую песню. Некоторые из их нарядов были великолепны. На них были роскошные головные уборы из перьев и облегающие куртки из шкуры антилопы, украшенные бахромой из скальповых прядей врагов; их щиты тоже часто развевались перьями боевого орла. У всех за спиной были луки и стрелы; некоторые несли длинные копья, а немногие были вооружены ружьями. Белый Щит, их партизан, ехал во главе в великолепном убранстве, верхом на черно-белой лошади. Махто-Татонка и его братья не принимали участия в этом параде, ибо они были в трауре по своей сестре и все сидели в своих типи, их тела с головы до ног вымазаны белой глиной, и прядь волос срезана с лба у каждого.

Воины трижды объехали кругом селения; и когда проезжал каждый прославленный боец, старухи выкрикивали его имя в честь его храбрости и чтобы возбудить соревнование у молодых воинов. Маленькие сорванцы, не достигшие двух лет, следили за воинственным зрелищем сверкающими глазами и смотрели с жадным изумлением и восхищением на тех, чьи заслуги провозглашались всенародным голосом селения. Так рано прививается урок войны в сознании индейца, и таковы стимулы, возбуждающие его жажду воинской славы.

Процессия выехала из селения тем же порядком, каким и въехала, и через полчаса все воины вернулись снова, тихо входя поодиночке или группами по двое-трое.

Когда на следующее утро взошло солнце, мы взглянули через луг и увидели, как типи падают и индейцы собираются вместе, готовясь покинуть лагерь. Их путь лежал на запад. Мы повернули на север со своими людьми, за нами следовали четыре траппера с индейской семьей Моран. Мы путешествовали до ночи. Я изрядно страдал от боли и слабости. Мы расположились лагерем среди деревьев возле маленького ручья, и здесь в течение всего следующего дня мы лежали в ожидании Бизонетта, но Бизонетт не появлялся. Здесь же двое наших друзей-трапперов покинули нас и отправились к Скалистым горам.

На второе утро, отчаявшись в приходе Бизонетта, мы возобновили путь, пересекая унылую и мрачную монотонность опаленных солнцем равнин, где не было видно ни единого живого существа, кроме попадавшихся тут и там антилоп, летевших перед нами как ветер. Когда наступил полдень, мы увидели необычайное и самое желанное зрелище: богатую и пышную рощу деревьев, отмечавшую течение маленького ручья по имени Хорсшу-Крик. Мы радостно повернули к нему. Там были высокие и раскидистые деревья, стоявшие на большом расстоянии друг от друга и поддерживающие густой полог листьев над поверхностью богатой, высокой травы. Ручей бежал быстро, чистый как хрусталь, сквозь лоно леса, сверкая над ложем из белого песка и вновь темнея, когда вступал в глубокий грот из листьев и ветвей. Я был совершенно измотан и бросился на землю, едва способный двигаться. Весь тот послеполуденный день я лежал в тени у ручья, и эти светлые леса и сверкающие воды связаны в моей памяти с воспоминаниями о слабости и полном изнеможении. Когда наступила ночь, я сел у огня, жаждая с такой силой, которую в этот момент с трудом могу себе представить, какого-нибудь мощного стимулятора.

Утром над нами взошло столь же великолепное солнце, какое когда-либо озаряло ту пустынную глушь. Мы двинулись вперед и скоро были окружены высокими голыми холмами, сплошь покрытыми с верху донизу кактусами-опунциями и другими кактусами, похожими на цепляющихся пресмыкающихся. Перед нами лежала равнина, плоская и твердая, почти без следов травы, и ряд высоких уродливых деревьев ограничивал вид впереди. Не было ни вида, ни звука человека или зверя, или любого живого существа, хотя за этими деревьями находилось долгожданное место сходки, где мы лелеяли надежду найти индейцев, собравшихся тысячами. Мы смотрели и прислушивались с тревогой. Мы устремились вперед с максимальной скоростью и заставили своих лошадей пробиваться сквозь деревья. За ними были небольшие заросли, со скудным ручейком, ползущим посередине; и когда мы продирались сквозь податливые ветви, олени вскакивали справа и слева. Наконец мы мельком увидели прерию по ту сторону. Вскоре мы выехали на нее и увидели не равнину, покрытую лагерями и кишащую жизнью, а обширную нетронутую пустыню, простирающуюся перед нами на лиги за лигами, без куста или дерева или чего-либо живого. Мы осадили коней и дали волю ветрам нашим чувствам относительно всего коренного народа Америки. Наше путешествие было напрасным и хуже чем напрасным. Что до меня, я был раздосадован и разочарован сверх всякой меры; ибо я хорошо знал, что небольшое обострение моей болезни сделает этот неверный шаг необратимым и сделает совершенно невозможным эффективно осуществить замысел, который заставил меня проделать трудное путешествие в три-четыре тысячи миль. Чтобы укрепить себя как можно лучше против такой случайности, я решил, что ни при каких обстоятельствах не попытаюсь покинуть страну, пока моя цель не будет полностью достигнута.

А где же были индейцы? Они собрались в большом числе в месте примерно в двадцати милях отсюда, и там в тот самый момент они были заняты своими воинственными церемониями. Недостаток бизонов в окрестностях Ла-Бонта, который сделал бы их запас провизии скудным и ненадежным, вероятно, помешал им собраться там; но обо всем этом мы ничего не знали до нескольких недель спустя.

Шоу стегнул свою лошадь и поскакал вперед; я, хотя и был гораздо более раздосадован, чем он, не был достаточно силен, чтобы воспользоваться этим удобным выходом для своих чувств; поэтому я следовал спокойным шагом, но в отнюдь не спокойном настроении. Мы подъехали к одинокому старому дереву, которое казалось единственным местом, пригодным для лагеря. Половина его ветвей была мертва, а остальные были так скудно покрыты листьями, что отбрасывали лишь скудную и жалкую тень, и лишь старый скрученный ствол давал достаточную защиту от солнца. Мы бросили наши седла в полосу тени, которую он отбрасывал, и сели на них. В безмолвном негодовании мы оставались, покуривая, час или более, передвигая свои седла вслед за движущейся тенью, ибо солнце было невыносимо жарким.