Рейнал однажды услышал выстрелы в миле или двух от лагеря. Он мгновенно занервничал. Видения военных отрядов Кроу начали преследовать его воображение; и когда мы вернулись (ибо мы все отсутствовали), он возобновил свои жалобы на то, что его оставляют одного с канадцами и скво. На следующий день выяснилась причина тревоги. Четыре траппера, один по имени Моран, другой Сарафин, а остальные по прозвищам «Руло» и «Жан Грас», пришли в наш лагерь и присоединились к нам. Именно они выстрелили и потревожили сны нашего союзника Рейнала. Они вскоре расположились лагерем рядом с нами. Их ружья, почерневшие и побитые тяжелой службой, стояли вместе с нашими прислоненными к старому дереву; их крепкие грубые седла, их бизоньи шкуры, их ловушки и несколько простых и грубых предметов их походного снаряжения были сложены рядом с нашей палаткой. Их горные лошади были отпущены пастись на лугу среди наших собственных; а сами мужчины, не менее грубые и выносливые, привыкли лежать полдня в тени нашего дерева, развалясь на траве, лениво куря и рассказывая истории о своих приключениях; и я бросаю вызов анналам рыцарства, чтобы найти запись о жизни более дикой и опасной, чем жизнь траппера Скалистых гор.

С этим эффективным подкреплением волнение нервов Рейнала улеглось. Он начал питать своего рода привязанность к нашему старому месту стоянки; однако пора было менять расположение, поскольку слишком долгое пребывание на одном месте должно привести к определенным неприятным последствиям, которых нельзя вынести, кроме как в случае крайней необходимости. Трава больше не представляла собой гладкую поверхность дерна; она была вытоптана в грязь и глину. Поэтому мы перешли к другому старому дереву, еще большему, росшему у берега реки на расстоянии фурлонга. Его ствол был полных шесть футов в диаметре; с одной стороны он был помечен группой индейцев различными необъяснимыми иероглифами, увековечивающими какое-то военное предприятие, а высоко среди ветвей были остатки помоста, куда когда-то, согласно индейскому обычаю, помещали мертвые тела.

«Идет Бычий Медведь», – сказал Генри Шатийон, когда мы сидели на траве за обедом. Подняв глаза, мы увидели нескольких всадников, приближающихся по соседнему холму, и через мгновение четверо статных молодых людей подъехали и спешились. Один из них был Бычий Медведь, или Махто-Татонка, составное имя, которое он унаследовал от своего отца, самого могущественного вождя в группе Оглалов. Его сопровождали один из братьев и два других молодых человека. Мы пожали руки гостям, и когда закончили нашу трапезу – ибо это ортодоксальный способ угощения индейцев, даже лучших из них – мы вручили каждому жестяную чашку кофе и галету, на что они из глубины горла восклицали: «Хау! хау!» – односложное восклицание, которым индеец умудряется выразить половину эмоций, на которые он способен. Затем мы зажгли трубку и передали ее им, когда они сидели на корточках на земле.

«Где деревня?»

«Там», – сказал Махто-Татонка, указывая на юг; – «она придет через два дня».

«Они пойдут на войну?»

«Да».

Никто не филантроп в прерии. Мы приняли эти новости крайне сердечно и поздравили себя с тем, что корыстные усилия Бордо отвратить Вихря от его врожденного призвания кровопролития не увенчались успехом, и что никакие дополнительные препятствия не встанут между нами и нашим планом отправиться к месту сбора в лагерь Ла-Бонт.

В тот и несколько последующих дней Махто-Татонка и его друзья оставались нашими гостями. Они пожирали остатки наших трапез; они набивали трубку для нас и также помогали нам курить ее. Иногда они растягивались рядом в тени, предаваясь насмешкам и практическим шуткам, плохо сочетающимся с достоинством храбрых и честолюбивых воинов, каковыми двое из них на самом деле и были.

Два дня тянулись, и на утро третьего мы уверенно надеялись увидеть индейскую деревню. Она не пришла; поэтому мы выехали на ее поиски. Вместо ожидаемых нами восьмисот индейцев мы встретили одного-единственного дикаря, едущего к нам по прерии, который сообщил нам, что индейцы изменили свои планы и не придут в течение трех дней; тем не менее он настаивал, что они идут на войну. Взяв с собой этого вестника дурных вестей, мы вернулись по своим следам в лагерь, по пути развлекаясь проклятиями в адрес индейского непостоянства. Когда мы увидели нашу маленькую белую палатку под большим деревом, то заметили, что она больше не стоит в одиночестве. Огромный старый типи был поставлен рядом с ней, выцветший от дождей и бурь, прогнивший от старости, с нелепыми фигурами лошадей и людей, и протянутыми руками, нарисованными на нем, почти стершимися. Длинные шесты, поддерживающие это жалкое жилище, беззастенчиво торчали из его заостренной вершины, а над входом были подвешены «медицинская трубка» и различные другие инструменты магического искусства. Пока мы были еще на расстоянии, мы заметили значительно увеличившееся население различных цветов и размеров, кишащее вокруг нашего спокойного лагеря. Моран, траппер, отсутствовавший день или два, вернулся, как оказалось, приведя с собой всю свою семью. Он взял себе жену, за которую заплатил установленную цену в одну лошадь. Это выглядит дешевым на первый взгляд, но на самом деле покупка скво – это сделка, в которую ни один мужчина не должен вступать без зрелого размышления, поскольку она включает не только оплату первоначальной цены, но и грозное бремя кормления и содержания алчной орды родственников невесты, которые считают себя вправе кормиться за счет неосмотрительного белого человека. Они собираются вокруг, как пиявки, и высасывают из него все, что у него есть.

Моран, как и Рейнал, не породнился с аристократическим кругом. Его родственники занимали лишь презренное положение в обществе Оглалов; ибо среди тех диких демократов прерии, как и среди нас, существуют виртуальные различия ранга и места; хотя у них есть это великое преимущество перед нами, что богатство не играет роли в определении таких различий. Партнерша Морана была не самой красивой среди своего пола, и у него был чрезвычайно дурной вкус облачать ее в старое ситцевое платье, купленное у эмигрантки, вместо аккуратной и изящной туники из выбеленной оленьей кожи, которую обычно носят скво. Движущим духом заведения, в более чем одном смысле, была отвратительная старуха лет восьмидесяти. Человеческое воображение никогда не создавало более уродливого гоблина или ведьмы. Можно было пересчитать все ее ребра сквозь морщины кожистой кожи, покрывавшей их. Ее иссохшее лицо больше походило на старый череп, чем на лицо живого существа, вплоть до впалых, потемневших глазниц, на дне которых сверкали ее маленькие черные глаза. Ее руки истощились до одних только жил и проволоки. Ее волосы, наполовину черные, наполовину седые, висели в полном запустении почти до земли, и ее единственной одеждой был остаток выброшенной бизоньей шкуры, обвязанной вокруг ее талии веревкой из кожи. Тем не менее, тощая анатомия старой скво была удивительно сильной. Она ставила типи, навьючивала лошадей и выполняла самую тяжелую работу в лагере. С утра до ночи она суетилась вокруг типи, визжа, как сова, когда что-то ее не устраивало. Затем был ее брат, «медицинский человек», или колдун, столь же тощий и жилистый, как и она сама. Его рот растягивался от уха до уха, и его аппетит, как мы имели полную возможность узнать, был ненасытен соответственно. Другими обитателями типи были молодая невеста и жених; последний – один из тех праздных, ни на что не годных парней, которые кишат в индейской деревне, как и в более цивилизованных сообществах. Он не годился ни для охоты, ни для войны; и это можно было заключить по тупому бессмысленному выражению его лица. Счастливая пара только что вступила в медовый месяц. Они натягивали бизонью шкуру на шесты, чтобы защититься от жарких лучей солнца, и, расстилая под этим грубым навесом роскошную постель из мехов, сидели нежно бок о бок полдня, хотя я не мог обнаружить, чтобы между ними происходило много разговоров. Возможно, им было нечего сказать; ибо запас тем для разговоров у индейца далеко не обилен. Было также полдюжины детей, игравших и кричавших вокруг лагеря, стрелявших птиц из маленьких луков и стрел или строивших миниатюрные вигвамы из палочек, как дети другого цвета кожи строят дома из кубиков.

Прошел день, и индейцы начали быстро прибывать. Группы по два, три или более человек подъезжали и молча садились на траву. Наступил наконец четвертый день, когда около полудня всадники внезапно появились на вершине соседнего хребта. Они спустились, а за ними следовала дикая процессия, торопливо и беспорядочно спешащая вниз с холма и по равнине внизу; лошади, мулы и собаки, тяжело нагруженные travaux, вооруженные воины, скво, идущие среди толпы, и множество детей. Целых полчаса они продолжали стекать вниз; и направляясь прямо к изгибу ручья, в пределах фурлонга от нас, они вскоре собрались там, темной и смутной толпой, пока, словно по волшебству, не выросли 150 высоких палаток. Внезапно пустынная равнина превратилась в место миниатюрного города. Бесчисленные лошади вскоре паслись на лугах вокруг нас, и вся прерия оживилась беспокойными фигурами, скачущими верхом или степенно шествующими в своих длинных белых накидках. Вихрь наконец прибыл! Один вопрос оставался без ответа: «Пойдет ли он на войну, чтобы мы, с таким почтенным эскортом, могли перебраться к несколько опасному месту сбора в лагере Ла-Бонт?»

Это все еще оставалось под сомнением. Характерная нерешительность осложняла их советы. Индейцы не могут действовать большими группами. Хотя их цель имеет высочайшую важность, они не могут объединиться для ее достижения серией связанных усилий. Король Филип, Понтиак и Текумсе все почувствовали это на своей шкуре. У Оглалов когда-то был военный вождь, который мог управлять ими; но он умер, и теперь они были оставлены на волю своих собственных неустойчивых импульсов.

Эта индейская деревня и её обитатели займут видное место в остальной части повествования, и, возможно, не будет лишним бросить взгляд на дикий народ, частью которого они являются.

Дакоты (я предпочитаю это национальное обозначение бессмысленному французскому имени «Сиу») кочуют на огромной территории от реки Сент-Питер до самых Скалистых гор. Они разделены на несколько независимых групп, не объединённых центральной властью и не признающих общего вождя. Единственной связью между ними служат общий язык, обычаи и суеверия. Они не объединяются даже для войны. Восточные группы сражаются против Оджибвеев на Верхних озёрах; западные ведут непрерывную войну со змеевидными индейцами в Скалистых горах. Как весь народ делится на группы, так и каждая группа делится на селения. В каждом селении есть вождь, которого почитают и слушаются лишь настолько, насколько его личные качества внушают уважение и страх. Иногда он всего лишь номинальный предводитель; иногда его власть немногим уступает абсолютной, а слава и влияние достигают даже за пределами его селения, так что вся группа, к которой он принадлежит, готова признать его своим главой. Так было несколько лет назад с Оглалами. Смелость, ловкость и предприимчивость могут возвести любого воина на вершину почета, особенно если он сын бывшего вождя или член многочисленной семьи, готовой его поддерживать и мстить за его обиды; но когда он достигает достоинства вождя, и старейшины и воины особым обрядом формально утверждают его, не думайте, что он принимает какие-либо внешние знаки ранга и почёта. Он слишком хорошо знает, насколько шатко его положение. Он должен расположить к себе своих ненадежных подданных. Многие в селении живут лучше, владеют большею числом скво и лошадей и одеваются богаче, чем он. Подобно древним тевтонским вождям, он заигрывает с молодежью, делая им подарки, зачастую доводя себя до бедности. Если ему не удастся снискать их благосклонность, они пренебрегут его властью и могут покинуть его в любой момент, ибо обычаи его народа не предусматривают санкций, с помощью которых он мог бы утвердить свою власть. Очень редко случается, по крайней мере среди этих западных групп, что вождь достигает большой власти, если только он не глава многочисленной семьи. Часто селение состоит главным образом из его родственников и потомков, и бродячая община приобретает во многом патриархальный характер. Народ, столь слабо объединенный и, к тому же, раздираемый застарелой враждой и завистью, не может обладать значительной силой или действенностью.

Западные Дакоты не имеют постоянных жилищ. Охотясь и воюя, они непрерывно кочуют и летом и зимой. Одни следуют за стадами бизонов по бескрайней прерии; другие пересекают Черные холмы, толпами на конях и пешими продвигаясь сквозь темные ущелья и мрачные теснины под громадными расщепленными утёсами и выходя наконец на «Парки» – те прекрасные, но опаснейшие охотничьи угодья. Бизон снабжает их почти всем необходимым для жизни: жилищами, пищей, одеждой и топливом; тетивами для луков, нитками, веревками и поводками для лошадей, покрышками для сёдел, сосудами для воды, челнами для переправы через потоки, клеем и средствами для покупки всего, чего они пожелают, у торговцев. Когда бизоны исчезнут, они тоже обречены на вымирание.

Война – это их стихия. К большинству соседних племён они питают смертельную, непримиримую ненависть, передаваемую от отца к сыну и разжигаемую постоянными нападениями и отмщением. Много раз в году в каждом селении взывают к Великому Духу, соблюдают посты, проводят военные парады, и воины выходят горстями, один за другим, против врага. Этот свирепый и злобный дух пробуждает в них самые страстные стремления и вызывает величайший подъем сил. Именно это главным образом спасает их от летаргии и полного унижения. Без этого мощного стимула они были бы подобны мирным племенам по ту сторону гор, которые, как звери, прячутся в пещерах и среди скал, питаясь кореньями и пресмыкающимися. Эти последние едва ли сохранили что-либо человеческое, кроме облика; но гордый и честолюбивый воин Дакотов иногда может похвастаться доблестными качествами. Очень редко отличия и влияние достигаются среди них каким-либо иным путем, кроме воинских подвигов. Однако их суеверие иногда дает большую власть тем, кто притязает на роль колдунов. Их дикие сердца также чувствуют силу красноречия и оказывают почтение его мастерам.

Но вернемся. Загляните в нашу палатку или войдите, если выдержите удушливый дым и спертый воздух. Там, тесно сгрудившись, вы увидите круг крепких воинов, передающих трубку, шутящих, рассказывающих истории и веселящихся по-своему. Нас также донимали маленькие медного цвета голые мальчишки и девочки со змеиными глазками. Они подходили к нам, бормоча определенные слова, которые в переводе означали краткое приглашение: «Пойдём есть». Тогда мы вставали, проклиная настойчивость дакотаского гостеприимства, которое едва оставляло час отдыха между восходом и заходом солнца и которому мы были обязаны воздавать честь, если не хотели обидеть хозяев. Для меня эта необходимость была особенно обременительной, так как из-за болезни я едва мог ходить и, конечно, был плохо подготовлен к тому, чтобы поглощать по двадцать трапез в день. Образчик этих роскошных пиров я привел в предыдущей главе, где была описана трагическая судьба маленькой собачки. Такое щедрое угощение выглядит как излияние доброй воли; но, без сомнения, по меньшей мере половина наших добрых хозяев, встретив нас в одиночку и безоружными в прерии, ограбила бы нас, отняв лошадей, и, возможно, наградила бы нас ещё и стрелой. Не доверяйте индейцу. Пусть ваше ружье всегда будет в вашей руке. Носите в сердце старинный рыцарский девиз: «SEMPER PARATUS» («Всегда готов»).

Однажды утром мы были приглашены в типи старого человека, поистине Нестора своего племени. Мы застали его полусидящим, полулежащим на груде бизоньих шкур; его длинные волосы, иссиня-черные даже сейчас, хотя он видел около восьмидесяти зим, ниспадали по обе стороны худого лица. Те, кто хорошо знаком с индейцами в их жилищах, едва ли поверят мне, когда я утверждаю, что в его облике и осанке было достоинство. Его тощее, но стройное телосложение не яснее показывало следы былой силы, чем его смуглые, измождённые черты, всё ещё выразительные и властные, несли печать умственной энергии. Глядя на него, я вспомнил красноречивую метафору ирокезского сахема: «Я – древняя тсуга; ветра ста зим прошумели в моих ветвях, и вершина моя мертва!» Напротив патриарха сидел его племянник, молодой честолюбец Махто-Татонка; кроме них, в типии была одна или две женщины.

История старика своеобразна и особенно наглядно иллюстрирует суеверный обычай, который сохраняет полную силу среди многих индейских племен. Он принадлежал к могущественной семье, прославленной воинскими подвигами. Будучи совсем молодым человеком, он подвергся странному обряду, через который проходит большинство соплеменников, прежде чем вступить в жизнь. Он выкрасил лицо в черный цвет; затем, отыскав пещеру в уединенной части Черных холмов, пролежал несколько дней, постясь и молясь Великому Духу. В видениях и грезах, порожденных его ослабленным и возбужденным состоянием, ему, как и всем индейцам, казалось, что он видит сверхъестественные откровения. Снова и снова перед ним возникал образ антилопы. Антилопа – это изящный дух мира у Оглалов; но редко случается, чтобы такое кроткое видение являлось молодым людям во время их посвятительного поста. Обычно является ужасный гризли, божество войны, чтобы воспламенить их воинственным пылом и жаждой славы. Наконец антилопа заговорила. Она сказала юноше, что ему не следует идти по пути войны; что ему предназначена жизнь мира и спокойствия; что отныне он должен вести народ своими советами и защищать его от зол внутренних распрей и раздоров. Другие будут снискать славу в битвах с врагом; но для него уготовано величие иного рода.

Видения, являвшиеся во время этого поста, обычно определяют всю дальнейшую жизнь видящего, ибо индеец скован железными суевериями. С той поры Ле-Борнь (единственное имя, под которым мы его знали) оставил все мысли о войне и посвятил себя трудам мира. Он поведал о своем видении народу. Те почтили его предназначение и уважали в его новой роли.

Совсем другим человеком был его брат, Махто-Татонка, передавший своё имя, черты лица и многие характерные качества своему сыну. Он был отцом скво Генри Шатийона, обстоятельство, оказавшееся для нас выгодным, так как обеспечило нам дружбу семьи, возможно, самой знатной и могущественной во всём племени Оглала. Махто-Татонка, по-своему, был героем. Ни один вождь не мог соперничать с ним в воинской славе или власти над соплеменниками. У него был бесстрашный дух и чрезвычайно пылкая и непреклонная решимость. Его воля была законом. Он был хитер и проницателен, и с истинно индейской хитростью всегда дружил с белыми, хорошо зная, что может извлечь из этого большую выгоду для себя и своих сторонников. Когда он решался на какой-либо поступок, он делал воинам пустой комплимент, созывая их для совета, и после их прений спокойно излагал собственное мнение, которое никто никогда не оспаривал. Последствия противодействия его властной воле были слишком грозны, чтобы с ними сталкиваться. Горе тем, кто навлекал на себя его неудовольствие! Он мог ударить или заколоть их на месте; и это действие, которое, будь оно совершено любым другим вождём, мгновенно стоило бы ему жизни, благоговейный страх, внушаемый его именем, позволяло ему повторять снова и снова безнаказанно. В общине, где с незапамятных времен никто не признавал иного закона, кроме собственной воли, Махто-Татонка силой своей бесстрашной решимости возвысился до власти, мало чем уступавшей деспотической. Его высокомерная карьера подошла к концу. У него было множество врагов, только и ждавших удобного случая для мести, и наш старый друг Дым, в частности, вместе со всеми своими родичами ненавидел его всей душой. Однажды Дым сидел в своём типи посреди своего собственного селения, когда Махто-Татонка вошел туда один и, приблизившись к жилищу врага, громко позвал его выйти, если он мужчина, и сразиться. Дым не шевельнулся. Тогда Махто-Татонка провозгласил его трусом и старой бабой и, шагнув к самому входу в типи, заколол лучшего коня вождя, привязанного там. Дым был запуган, и даже это оскорбление не заставило его выйти. Махто-Татонка гордо удалился; все расступались перед ним, но час расплаты был близок.

В один жаркий день, лет пять или шесть назад, многочисленные типи родичей Дыма собрались вокруг некоторых людей меховой компании, торговавших с ними разными товарами, в том числе виски. Махто-Татонка тоже был там с несколькими своими людьми. Когда он лежал в своём типи, между его сторонниками и родичами его врага вспыхнула ссора. Раздался боевой клич, полетели пули и стрелы, и лагерь пришёл в смятение. Вождь вскочил и, выбежав в ярости из палатки, закричал сражавшимся с обеих сторон, чтобы они прекратили. Мгновенно – ибо нападение было заранее условлено – прозвучали выстрелы двух или трёх ружей и звон десятка тетив, и дикий герой, смертельно раненный, грохнулся головой вперёд на землю. Рулó был там и рассказал мне подробности. Смятение стало всеобщим и не утихло, пока с обеих сторон не пало несколько человек. Когда мы были в той стране, вражда между двумя семьями все еще тлела и вряд ли должна была скоро прекратиться.

Так погиб Махто-Татонка, но он оставил после себя изрядное войско потомков, чтобы увековечить его славу и отомстить за его судьбу. Помимо дочерей у него было тридцать сыновей, число, которое не должно шокировать тех, кто хорошо знаком с индейскими обычаями и нравами. Мы видели многих из них, всех отмеченных темным цветом лица и тем же своеобразным строением черт. Наш гость, молодой Махто-Татонка, был старшим из них, и некоторые говорили, что он, вероятно, унаследует почести отца. Хотя ему, казалось, было не больше двадцати одного года, он уже чаще бил врага и украл больше лошадей и скво, чем любой другой молодой человек в селении. Мы, люди цивилизованного мира, не склонны придавать большого значения последнему виду подвигов; но известно, что в прериях конокрадство – путь к отличию, и другой вид хищения считается не менее заслуженным. Не то чтобы сам по себе этот акт мог принести славу. Любой может украсть скво, и если он потом пожелает сделать адекватный подарок ее законному владельцу, легкомысленный муж большей частью остается доволен, его жажда мести засыпает, и вся опасность с этой стороны отводится. Однако это считается жалкой и малодушной сделкой. Опасность отведена, но и слава подвига тоже утрачена. Махто-Татонка действовал более благородным и лихим образом. Из нескольких дюжин скво, которых он украл, он мог похвастаться, что ни за одну не заплатил, но, щелкнув пальцами перед лицом оскорбленного мужа, бросал вызов пределу его негодования, и до сих пор никто не осмелился поднять на него руку. Он близко следовал по стопам своего отца. Молодые воины и молодые скво, каждый по-своему, восхищались им. Одни всегда следовали за ним на войну, и он, как считалось, обладал неоспоримой притягательностью в глазах других. Возможно, его безнаказанность вызывает некоторое удивление. Стрела, пущенная из оврага, удар ножом в темноте не требуют большой храбрости и особенно соответствуют индейской натуре; но у Махто-Татонки была сильная защита. Не одна только его смелость и дерзкая воля позволяли ему так лихо носиться среди сверстников. Его враги не забывали, что он был одним из тридцати воинственных братьев, всех достигших зрелости. Если бы они излили на него свой гнев, многие зоркие глаза следили бы за ними, многие свирепые сердца жаждали бы их крови. Мститель преследовал бы их повсюду. Убить Махто-Татонку было бы не лучше, чем совершить самоубийство.

Хотя он находил такую благосклонность в глазах прекрасного пола, он не был щеголем. Как среди нас люди высших достоинств и воспитания наиболее просты в манерах и одежде, так и наш честолюбивый молодой друг был равнодушен к ярким украшениям и уборам своих товарищей. Он довольствовался тем, что основывал свои шансы на успехе на собственных воинских заслугах. Он никогда не наряжался в пестрые одеяла и сверкающие ожерелья, но предоставлял своей статуе подобной фигуре, членам подобным Аполлону из бронзы, самой проложить путь к благосклонности. Его голос был удивительно низким и сильным. Он звучал из его груди, как низкие ноты органа. И все же он был всего лишь индейцем. Посмотрите на него, как он лежит на солнце перед нашей палаткой, болтая в воздухе пятками и перекидываясь шутками с братом. Похож ли он на героя? А теперь посмотрите на него в час его славы, когда на закате все селение высыпает посмотреть на него, ибо завтра их любимый молодой партизан выходит против врага. Его великолепный головной убор украшен гребнем из перьев боевого орла, поднимающимся волнистым гребнем над его челом и ниспадающим далеко назад. Его круглый белый щит висит на груди, с перьями, расходящимися из центра, как звезда. Его колчан за спиной; его длинное копье в руке, железный наконечник сверкает на фоне заходящего солнца, в то время как длинные скальповые пряди его врагов развеваются на древке. Так, великолепный, как боец в полном вооружении, он объезжает круг за кругом внутри большого круга вигвамов, грациозно покачиваясь в такт свободным движениям своего боевого коня, в то время как со спокойным челом он поет свою песню Великому Духу. Молодые воины-соперники косились на него; девушки с нарумяненными щеками смотрели с восхищением, мальчишки вопили и визжали от восторга, а старухи выкликали его имя и провозглашали его хвалы от палатки к палатке.

Махто-Татонка, возвращаясь к нему, был лучшим из всех наших индейских друзей. Час за часом и день за днем, когда полчища дикарей всех возрастов, полов и состояний осаждали наш лагерь, он лежал в нашей палатке, его рысьи глаза всегда были открыты, чтобы охранять наше имущество от грабежа.

Вихрь однажды пригласил нас в свой типи. Пир был окончен, и трубка пошла по кругу. Это была необычно большая и красивая трубка, и я выразил свое восхищение ее формой и размерами.

«Если Менеаска нравится трубка, – спросил Вихрь, – почему он не берет её?»

Такая трубка среди Оглалов ценится в стоимость лошади. Царский подарок, подумает читатель, достойный вождя и воина. Щедрость Вихря не поднималась до такой высоты. Он дал мне трубку, уверенно ожидая, что я в ответ сделаю ему подарок равной или большей ценности. Это подразумеваемое условие каждого подарка среди индейцев, как и среди восточных народов, и если оно не соблюдается, подарок обычно истребуется обратно дарителем. Поэтому я разложил на ярком ситцевом платке набор румян, табаку, ножей и пороха и, призвав вождя в лагерь, заверил его в своей дружбе и попросил принять небольшой знак ее. Воскликнув «Хау! Хау!», он завернул дары и удалился в свой типи.

Прошло несколько дней, и мы с индейцами оставались лагерем рядом друг с другом. Они не могли решить, идти ли им на войну. Под вечер десятки их окружали нашу палатку, представляя живописную группу. Однажды ближе к вечеру группа их верхом на лошадях внезапно появилась из-за кустов, окаймлявших берег потока, ведя с собой мула, на спине которого сидел несчастный негр, удерживаемый в седле только высокими передней и задней луками индейского седла. Его щёки были ввалившимися и втянутыми в углубления челюстей; глаза неестественно расширены, а губы казались ссохшимися и оттянутыми от зубов, как у трупа. Когда они привели его к нашей палатке и сняли с седла, он не мог ни ходить, ни стоять, но прополз небольшое расстояние и с видом полного отчаяния сел на траву. Все дети и женщины хлынули из окружающих нас типи и с криками и воплями тесно обступили его кругом, в то время как он сидел, опираясь на руки, и смотрел по сторонам пустым взглядом. Несчастный умирал от голода! Тридцать три дня он скитался один по прерии, без какого-либо оружия; без обуви, мокасин или какой-либо иной одежды, кроме старой куртки и штанов; без ума и сноровки, чтобы направлять свой путь, или какого-либо знания о том, чем можно питаться в прерии. Все это время он питался кузнечиками и ящерицами, диким луком и тремя яйцами, которые нашел в гнезде прерийной голубки. Он не видел ни одного человека. Совершенно растерянный в безграничной, безнадежной пустыне, раскинувшейся вокруг него и не предлагавшей его неопытному глазу никаких ориентиров, он шел в отчаянии, пока мог идти, а потом полз на коленях, пока не обнажилась кость. Для путешествия он выбирал ночь, днем ложась спать под палящим солнцем и всегда, как он говорил, видя во сне похлёбку и лепёшки, которые он ел под навесом своего старого хозяина в Миссури. Каждый в лагере, и белый и краснокожий, был изумлен его чудесным спасением не только от голода, но и от гризли, которые водятся в той местности, и волков, вывших вокруг него каждую ночь.

Рейналь узнал его в тот момент, когда индейцы привели его. Он сбежал от своего хозяина около года назад и присоединился к партии господина Ришара, который как раз уходил тогда с границы в горы. С тех пор он жил у Ришара, пока в конце мая он вместе с Рейналем и несколькими другими людьми не отправился на поиски отбившихся лошадей, когда во время бури он отстал от остальных, и с тех пор о нем не было ни слуху ни духу. Зная его неопытность и беспомощность, никто не думал, что он мог выжить. Индейцы нашли его лежащим без сил на земле.

Пока он сидел там, а индейцы молча смотрели на него, его изможденное лицо и застывшие глаза были отвратительны. Делорие приготовил ему миску каши, но он оставил её нетронутой перед собой. Наконец он вяло поднес ложку к губам; сделал это ещё раз, и ещё; и тут его аппетит, казалось, внезапно вспыхнул безумием, ибо он схватил миску, проглотил все содержимое за несколько секунд и жадно потребовал мяса. Мы отказали, велев подождать до утра, но он так умолял, что мы дали ему небольшой кусок, который он пожрал, разрывая его, как собака. Он сказал, что ему нужно ещё. Мы сказали, что его жизни угрожает опасность, если он будет так неумерен сначала. Он согласился и сказал, что знает, что поступает глупо, но ему нужно мясо. Мы наотрез отказали, к великому негодованию бестолковых скво, которые, когда мы не следили за ним, украдкой приносили вяленое мясо и «белые яблоки» (земляные груши) и клали их на землю рядом с ним. Но и этого ему было мало. Когда стемнело, он умудрился проползти между ног лошадей и перебраться в индейское селение, ярдах в двухстах вниз по потоку. Там он наелся досыта, и его привели обратно утром, когда Жан Гра, траппер, посадил его на лошадь и отвёз в форт. Ему удалось пережить последствия своего безумного обжорства, и хотя, когда мы покидали ту часть страны, он был слегка не в себе, в остальном он был в сносном здравии и выражал твердое убеждение, что его ничто не может убить.

Когда солнце было ещё на час выше горизонта, в селении царило оживление. Воины степенно прохаживались среди типи или вдоль берега потоков, или выходили посмотреть на табуны лошадей, пасшихся в прерии. Половина населения покинула тесные и жаркие типи и отправилась к воде; и здесь можно было видеть мальчиков, девочек и молодых скво, плескающихся, плавающих и ныряющих под полуденным солнцем с веселым смехом и визгом. Но когда солнце уже касалось зубчатых вершин, и пурпурные горы отбрасывали свои длинные тени на мили по прерии; когда наше мрачное старое дерево, освещенное горизонтальными лучами, обретало вид мирного покоя, какой любишь после сцен смятения и волнения; и когда весь пейзаж вздымающихся равнин и разбросанных рощ смягчался в тихую красоту, тогда наш лагерь представлял поразительное зрелище. Если бы Сальватор Роза мог перенести его на своё полотно, это прибавило бы новую славу его кисти. Дикие фигуры окружали нашу палатку, с колчанами за спиной и ружьями, копьями или томагавками в руках. Некоторые сидели верхом, неподвижные, как конные статуи, скрестив руки на груди и устремив на нас неподвижный, немигающий взор. Некоторые стояли прямо, закутанные с головы до ног в свои длинные белые плащи из бизоньей кожи. Некоторые сидели вместе на траве, держа за веревку своих косматых лошадей, с обнаженными могучими темными торсами, когда их плащи спадали с плеч. Другие снова стояли небрежно среди толпы, ничем не скрывая безупречную соразмерность своих статей; и я не преувеличиваю, когда говорю, что лишь в прерии и в Ватикане я видел такие безукоризненные образцы человеческого тела. Посмотрите на того воина, стоящего у дерева, возвышающегося на шесть с половиной футов. Ваш взгляд может скользить по всей его грациозной и величавой фигуре и не обнаружить ни одного изъяна или пятна. С его свободной и благородной осанкой, с луком в руке и колчаном за спиной, он мог бы показаться, если бы не черты его лица, самим Пифийским Аполлоном. Такая фигура предстала воображению Веста, когда он, впервые увидев Бельведерского Аполлона в Ватикане, воскликнул: «Клянусь Богом, Могиканин!»

Когда небо потемнело и начали появляться звёзды; когда прерия погрузилась во мрак и лошадей загнали и привязали вокруг лагеря, толпа начала расходиться. Кое-где загорались огни, смутно выявляя грубых трапперов и изящных индейцев. Одна из семей по соседству с нами всегда собиралась вокруг яркого костра, который выявлял смутные очертания их палатки и посылал свои отблески далеко вверх, в массу листвы над головой, золотя мёртвые и ободранные ветви. Ссохшиеся, подобные ведьмам, старухи сновали вокруг огня, и здесь час за часом сидел круг детей и девушек, смеющихся и болтающих, их круглые весёлые лица пылая в красноватом свете. Мы могли слышать монотонные звуки барабана из индейского селения, с пением боевой песни, приглушённым расстоянием, и длинный хор дрожащих воплей, где боевой танец продолжался в самом большом типи. Также несколько ночей подряд мы слышали дикие и скорбные крики, поднимавшиеся и замиравшие, подобно печальному голосу волка. Они исходили от сестер и родственниц Махто-Татонки, которые рассекали себе ножиками конечности и оплакивали смерть скво Генри Шатийона. Часам к поздним все в лагере укладывались спать. Тогда угли костров тускло тлели, люди растягивались в своих одеялах на земле, и ничего не было слышно, кроме беспокойных движений скученных лошадей.

Я вспоминаю эти сцены со смешанным чувством удовольствия и боли. В то время я был так истощён болезнью, что едва мог ходить, не шатаясь, как пьяный, и когда я поднимался с земли с сиденья, пейзаж внезапно мутнел перед моими глазами, деревья и типи, казалось, качались взад и вперед, а прерия поднималась и опускалась, как океанские волны. Подобное состояние нигде нельзя назвать завидным. В стране, где жизнь человека в любой момент может зависеть от силы его руки или, может быть, от быстроты его ног, это особенно неудобно. Медицинской помощи, конечно, не было; у меня также не было возможности соблюдать какую-либо диету; а сон на сырой земле с периодическими промоканиями под дождем едва ли можно было рекомендовать как полезный. Я иногда испытывал крайнюю слабость и изнеможение, и хотя в то время я не чувствовал опасений относительно конечного результата, я с тех пор узнал, что мое положение было критическим.

Кроме других грозных неудобств, я в значительной мере обязан отдаленным последствиям того злополучного недуга тому, что из-за слабого зрения я вынужден пользоваться рукой другого, чтобы записывать этот рассказ с моих слов; и я очень хорошо усвоил, что сильный приступ дизентерии в прерии – это вещь, слишком серьезная для шутки. Я пробовал покой и очень скудную диету. Долгое время, с примерным терпением, я слонялся по лагерю или, в крайнем случае, ковылял в индейское селение и ходил слабый и одурманенный среди типи. Это не помогало, и я прибегнул к голоданию. В течение пяти дней я поддерживал жизнь одним маленьким сухарем в день. По истечении этого времени я стал слабее, чем прежде, но болезнь, казалось, пошатнулась в своей крепости, и очень постепенно я начал переходить на менее строгую диету. Не успел я это сделать, как те же ненавистные симптомы посетили меня вновь; мой старый враг возобновил свои настойчивые атаки, хотя уже не с прежней силой и постоянством, и хотя недели прошли, прежде чем я восстановил хоть какую-то долю своей обычной силы, и месяцы миновали, прежде чем недуг оставил меня, все же, благодаря старым привычкам к деятельности и милосердному Провидению, я смог устоять против него.

Я часто лежал вялый и мечтательный перед нашей палаткой и размышлял о прошлом и будущем, и когда больше всего одолевала слабость, мои глаза всегда обращались к далеким Черным холмам. В горах есть дух энергии и силы, и они сообщают его всем, кто приближается к ним. В то время я не знал, сколько мрачных суеверий и зловещих легенд связывают индейцы с теми горами, но я чувствовал страстное желание проникнуть в их скрытые глубины, исследовать страшные расселины и обрывы, черные потоки, безмолвные леса, которые, как мне представлялось, скрывались там.