Лето 1846 года было сезоном сильного воинственного возбуждения среди всех западных групп Дакотов. В 1845 году они потерпели большие неудачи. Было отправлено множество военных отрядов; некоторые из них были полностью уничтожены, другие вернулись разбитыми и удручёнными, так что вся нация была в трауре. Среди прочих, десять воинов отправились в страну Снейков [Шошонов], ведомые сыном видного вождя Оглалов по имени Вихрь. Пересекая равнины Ларами, они столкнулись с превосходящим числом врагов, были окружены и перебиты до последнего человека. Совершив этот подвиг, Снейки встревожились, опасаясь мести Дакотов, и поэтому поспешили выразить своё желание мира, отправив скальп убитого партизана вместе с небольшим свёртком табака его соплеменникам и родственникам. Они использовали в качестве гонца старого торговца Васкисса, и скальп был тем самым, что висел в нашей комнате в форте. Но Вихрь оказался неумолим. Хотя его характер едва ли соответствует его имени, он тем не менее индеец и всей душой ненавидит Снейков. Задолго до прибытия скальпа он приготовился к мести. Он отправил гонцов с подарками и табаком ко всем Дакотам в радиусе трёхсот миль, предлагая грандиозное объединение для наказания Снейков и назначив место и время сбора. План был охотно принят, и в этот момент многие деревни, вероятно, насчитывавшие в целом пять-шесть тысяч душ, медленно ползли по прериям, направляясь к общему центру в лагере Ла-Бонт на Платт. Здесь их воинственные обряды должны были быть отпразднованы с необычайной торжественностью, и, как говорили, тысяча воинов должна была отправиться во вражескую страну. Характерный результат этих приготовлений проявится впоследствии.

Я был очень рад услышать об этом. Я приехал в эту страну почти исключительно с целью наблюдать характер индейцев. С детства испытывая любопытство к этому предмету и полностью не сумев удовлетворить его чтением, я решил прибегнуть к наблюдению. Я хотел удостовериться относительно положения индейцев среди рас человечества; пороков и добродетелей, порожденных их врожденным характером и их образом жизни, их управлением, их суевериями и их домашним бытом. Чтобы осуществить мою цель, необходимо было жить среди них и стать, так сказать, одним из них. Я предложил присоединиться к деревне и стать обитателем одного из их типи; и с этого момента моё повествование, поскольку касается меня, будет в основном свидетельством того, как развивался, казалось бы, легко осуществимый замысел и неожиданных препятствий, которые ему противостояли.

Мы решили ни в коем случае не пропустить сбор в лагере Ла-Бонт. Наш план состоял в том, чтобы оставить Делорье в форте присматривать за нашим снаряжением и лучшей частью наших лошадей, в то время как мы взяли с собой только оружие и худших животных. Весьма вероятно, что среди столь многих орд свирепых импульсивных дикарей, собравшихся вместе без общего вождя, и многие из которых были чужаками с далеких прерий и гор, возникнут ревность и ссоры. Мы были обязаны по здравому смыслу быть осторожными, чтобы не возбудить чувство алчности. Таков был наш план, но, к несчастью, нам не суждено было посетить лагерь Ла-Бонт таким образом; ибо однажды утром молодой индеец пришёл в форт и принёс дурные вести. Новоприбывший был щёголем первой воды. Его уродливое лицо было выкрашено киноварью; на голове развевался хвост прерийного петуха (крупного вида фазана, не встречающегося, как я слышал, восточнее Скалистых Гор); в ушах висели серьги из раковин, и вокруг него был обёрнут пламенеющий красный плед. В руке он нёс драгунскую саблю, исключительно для показухи, поскольку нож, стрела и ружьё – арбитры любой схватки в прерии; но никто в этой стране не выходит безоружным, и щёголь нёс за спиной лук и стрелы в колчане из выдровой кожи. В таком виде и восседая на своём жёлтом коне с видом крайнего достоинства, Конь, ибо так его звали, въехал в ворота, не поворачивая ни направо, ни налево, а лишь бросая косые взгляды на группы скво, которые со своим смешанным потомством сидели на солнце перед своими дверьми. Дурные вести, принесённые Конём, были следующего содержания: индейская жена Генри Шатийона, женщина, с которой его связывали годами сильнейшие узы, существующие в той стране между полами, была опасно больна. Она и её дети были в деревне Вихря, на расстоянии нескольких дней пути. Генри стремился увидеть женщину до её смерти и обеспечить безопасность и поддержку своих детей, к которым он был чрезвычайно привязан. Отказать ему в этом было бы грубой бесчеловечностью. Мы оставили наш план присоединиться к деревне Дыма и следовать с ней к месту сбора и решили встретить Вихря и отправиться в его компании.

Я несколько недель слегка хворал, но на третью ночь после прибытия в форт Ларами меня разбудила сильная боль, и я обнаружил, что подвергся той же болезни, которая причинила такие тяжёлые потери армии на Рио-Гранде. За день с половиной я был доведён до крайней слабости, так что не мог ходить без боли и усилий. Приняв за это время шесть гран опиума без малейшего благотворного эффекта и не имея медицинского советника или выбора диеты, я решил положиться на Провидение в выздоровлении, используя, безотносительно к болезни, любую долю сил, которая могла у меня остаться. Итак, 20 июня мы отправились из форта Ларами навстречу деревне Вихря. Хотя мне помогало высоколукое «горное седло», я с трудом удерживался в седле. Прежде чем покинуть форт, мы наняли ещё одного человека, длинноволосого канадца с лицом, похожим на совиное, странно контрастировавшим с живым лицом Делорье. Это было не единственное подкрепление нашей партии. Бродячий индейский торговец по имени Рейнал присоединился к нам вместе со своей скво Марго и её двумя племянниками, нашим щеголеватым другом Конём и его младшим братом, Градом. С таким сопровождением мы отправились в прерию, оставив проторённую тропу и пройдя по пустынным холмам, фланкирующим низовья ручья Ларами. Всего, индейцев и белых, насчитывалось восемь мужчин и одна женщина.

Рейнал, торговец, воплощение сытого и самодовольного эгоизма, нёс в руке драгунскую саблю Коня, по-видимому, наслаждаясь этой бесполезной показухой; ибо, проведя половину жизни среди индейцев, он перенял не только их привычки, но и образ мыслей. Марго, женская особь весом более двухсот фунтов, лежала в корзине travail, как я ранее описывал; помимо её массивной туши, к транспортному средству были прикреплены различные домашние utensili, и она вела за повод вьючную лошадь, несшую покрытие палатки Рейнала. Делорье бодро шагал рядом с повозкой, а Раймонд шёл сзади, ругаясь на запасных лошадей, за которыми обязан был приглядывать. Беспокойные молодые индейцы, с колчанами за спиной и луками в руках, скакали по холмам, часто вспугивая волка или антилопу из густых зарослей полыни. Шоу и я соответствовали остальной грубой кавалькаде, в отсутствие другой одежды приняв одежду из оленьей кожи, как у трапперов. Генри Шатийон ехал впереди всех. Так мы миновали холм за холмом и лощину за лощиной, по стране сухой, пересечённой и столь выжженной солнцем, что ни одно из растений, знакомых нашей более благодатной почве, не могло бы процветать на ней, хотя было множество странных лекарственных трав, особенно полыни, покрывавшей каждый склон, и кактусов, свисавших, как рептилии, по краям каждого оврага. Наконец мы взобрались на высокий холм, наши лошади ступали по гальке из кремня, агата и грубого яшмы, пока, достигнув вершины, мы не взглянули вниз на дикие низовья ручья Ларами, который далеко внизу извивался, как извивающаяся змея, из стороны в сторону узкого промежутка, среди зарослей полуразрушенных тополей и ясеней. Линии высоких утесов, белых, как мел, замыкали эту зеленую полосу лесов и лугов, куда мы спустились и расположились на ночь. Утром мы миновали широкую травянистую равнину у реки; впереди была роща, и в её тени виднелись руины старого торгового форта из брёвен. Роща цвела мириадами диких роз, их сладкий аромат был полон воспоминаний о доме. Когда мы вышли из деревьев, гремучая змея, толщиной в руку мужчины и длиной более четырёх футов, лежала свернувшись на камне, яростно гремя хвостом и шипя на нас; серый заяц, вдвое больше тех, что в Новой Англии, выпрыгнул из высоких папоротников; кроншнепы кричали над нашими головами, и целая толпа маленьких луговых собачек сидела, тявкая на нас у входов в свои норы на сухой равнине вдали. Внезапно антилопа выскочила из зарослей полыни, жадно посмотрела на нас и затем, подняв белый хвост, умчалась, как гончая. Два индейских мальчика нашли в лощине белого волка размером с телёнка и, издав пронзительный вопль, помчались за ним; но волк прыгнул в поток и переплыл на другую сторону. Затем раздался выстрел из ружья, пуля безвредно просвистела над его головой, пока он карабкался по крутому склону, срывая в воду камни и землю. Продвинувшись немного дальше, мы увидели на дальнем берегу ручья зрелище, необычное даже для той местности; ибо, выходя из-за деревьев, стадо из примерно двухсот лосей появилось на лугу, их рога стучали, когда они шли вперед плотной толпой. Увидев нас, они бросились бежать, пронесясь через открытое пространство и исчезнув среди деревьев и разрозненных рощ. Слева от нас была бесплодная прерия, простиравшаяся до горизонта; справа – глубокая пропасть с ручьем Ларами на дне. Наконец мы оказались на краю крутого спуска; узкая долина с длинной густой травой и разбросанными деревьями протянулась перед нами на милю или более вдоль течения ручья. Достигнув дальнего конца, мы остановились и расположились лагерем. Старое огромное тополиное дерево раскидывало ветви горизонтально над нашей палаткой. Ручей Ларами, огибая наш лагерь, почти окружал нас; он протекал по дну линии высоких белых утесов, которые смотрели на нас с дальнего берега. Справа от нас были густые заросли; утёсы тоже были наполовину скрыты кустарником, хотя позади нас несколько тополей, усеивавших зелёную прерию, одни препятствовали обзору, и друг или враг могли быть различимы в том направлении на расстоянии мили. Здесь мы решили остаться и ждать прибытия Вихря, который наверняка пройдет этим путем, направляясь к лагерю Ла-Бонт. Идти на его поиски было нецелесообразно, как из-за пересечённого и труднопроходимого характера местности, так и из-за неопределённости его положения и передвижений; кроме того, наши лошади были почти изношены, и я был не в состоянии путешествовать. У нас была хорошая трава, хорошая вода, сносная рыба из ручья и множество мелкой дичи, такой как антилопы и олени, хотя бизонов не было. Было одно маленькое неудобство для нашего удовлетворения – обширный участок кустарника и сухой травы прямо позади нас, в который было крайне нежелательно заходить, поскольку он укрывал многочисленное потомство гремучих змей. Генри Шатийон снова отправил Коня в деревню с сообщением своей скво, чтобы она и её родственники оставили остальных и как можно быстрее двигались к нашему лагерю.

Наш распорядок дня скоро стал таким же регулярным, как в благоустроенном домашнем хозяйстве. Побитое погодой старое дерево было в центре; наши ружья обычно стояли прислоненными к его огромному стволу, а сёдла были разбросаны на земле вокруг него; его искривлённые корни были так переплетены, что образовывали одно или два удобных кресла, где мы могли сидеть в тени, читать или курить; но время еды стало, в общем, самыми интересными часами дня. Антилопа или олень обычно висели на крепкой ветке, а окорока были подвешены к стволу. Этот лагерь запечатлелся в моей памяти, как дагерротип: старое дерево, белая палатка, с Шоу, спящим в её тени, и жалкое жилище Рейнала близко к берегу ручья. Это было убогое печкообразное сооружение из закопчённых и рваных бизоньих шкур, натянутых на каркас из шестов; одна сторона была открыта, и у края отверстия висели пороховница и пулевница владельца вместе с его длинной красной трубкой и богатым колчаном из выдровой кожи с луком и стрелами; ибо Рейнал, индеец во всём, кроме цвета кожи, предпочитал охотиться на бизонов с этими примитивными оружиями. Во мраке этого пещероподобного жилища можно было разглядеть мадам Марго, прятавшая свои мощные телеса среди её домашней утвари, мехов, накидок, одеял и раскрашенных коробок из парфлеша, в которых хранилось сушёное мясо. Здесь она сидела от восхода до заката, раздутое воплощение обжорства и лени, в то время как её любящий хозяин курил, или выпрашивал у нас мелкие подарки, или лгал о своих собственных достижениях, или, быть может, занимался более полезным делом – готовил какой-нибудь прерийный деликатес. Рейнал был мастером в этом деле; он и Делорье объединили усилия и усердно работали вместе у огня, в то время как Раймонд расстилал, в качестве скатерти, бизонью шкуру, тщательно выбеленную глиной для трубок, на траве перед палаткой. Здесь он с показной демонстративностью расставлял чашки и тарелки; а затем, ползя на четвереньках, как собака, просовывал голову в отверстие палатки. На мгновение мы видели его круглые совиные глаза, дико вращающиеся, как будто идея, которую он пришёл сообщить, вдруг ускользнула от него; затем, собрав рассеянные мысли, как бы усилием, он сообщал, что ужин готов, и немедленно удалялся.

Когда наступал закат, и в тот час дикая и пустынная сцена обретала новый вид, лошадей загоняли. Они паслись весь день на соседнем лугу, но теперь их привязывали близко около лагеря. Когда прерия темнела, мы сидели и беседовали у костра, пока, становясь сонными, мы не расстилали свои седла на земле, заворачивались в одеяла и ложились. Мы никогда не выставляли караула, став к тому времени слишком ленивыми; но Генри Шатийон прятал своё заряженное ружьё в то же одеяло, которым укрывался он сам, замечая, что он всегда берёт его с собой в постель, когда располагается лагерем в этом месте. Генри был слишком смелым человеком, чтобы принимать такую предосторожность без веской причины. Мы время от времени получали намеки, что наше положение не самое безопасное; несколько военных отрядов Кроу были известны поблизости, и один из них, прошедший здесь некоторое время назад, содрал кору с соседнего дерева и вырезал на белой древесине определённые знаки, чтобы обозначить, что они вторглись на территории своих врагов, Дакотов, и бросили им вызов. Однажды утром густой туман покрыл всю местность. Шоу и Генри выехали прокатиться и вскоре вернулись с тревожным известием; они обнаружили в пределах ружейного выстрела от нашего лагеря свежие следы примерно тридцати всадников. Это не могли быть белые, и они не могли быть Дакотами, поскольку мы знали, что таких отрядов поблизости нет; следовательно, это должны были быть Кроу. Благодаря тому дружественному туману мы избежали тяжёлой битвы; они несомненно атаковали бы нас и наших индейских спутников, если бы заметили наш лагерь. Какие бы сомнения мы ни испытывали, они были полностью развеяны день или два спустя двумя или тремя Дакотами, которые пришли к нам с рассказом, как они прятались в овраге в то самое утро, откуда видели и сосчитали Кроу; они сказали, что осторожно следовали за ними, оставаясь вне поля зрения, пока те проходили вверх по Чугуотер; что здесь Кроу обнаружили пять мёртвых тел Дакотов, помещённых согласно национальному обычаю на деревьях, и, сбросив их на землю, приставили к ним ружья и разнесли их в клочья.

Если наш лагерь и не был полностью безопасен, он всё же был достаточно комфортным; по крайней мере, для Шоу, ибо я был измучен болезнью и раздражен задержкой в осуществлении моих замыслов. Когда передышка в моём недуге возвращала мне некоторую силу, я выезжал хорошо вооружённым в прерию, или купался с Шоу в ручье, или вёл мелкую войну с обитателями соседней деревни луговых собачек. Вокруг нашего костра по ночам мы занимались тем, что изливали негодование на непостоянство и переменчивость индейцев и проклинали Вихря и всю его деревню. Наконец это стало невыносимым.

«Завтра утром, – сказал я, – я отправлюсь к форту и посмотрю, не услышу ли там каких новостей». Поздно вечером, когда огонь угас, и весь лагерь спал, из темноты раздался громкий крик. Генри вскочил, узнал голос, ответил на него, и наш щеголеватый друг, Конь, въехал в наш лагерь, только что вернувшись из стойбища. Он хладнокровно привязал свою кобылу, не говоря ни слова, сел у костра и начал есть, но его незыблемая привычка философски молчать оказалась слишком тяжела для нашего терпения. Где была деревня? примерно в пятидесяти милях к югу от нас; она двигалась медленно и не прибудет меньше чем через неделю; а где была скво Генри? она шла так быстро, как могла, с Махто-Татонкой и остальными её братьями, но она не осилит дорогу, ибо она умирала и каждое мгновение спрашивала о Генри. Мужественное лицо Генри омрачилось и поникло; он сказал, что если мы согласны, он утром отправится найти её, на что Шоу предложил сопровождать его.

Мы оседлали лошадей на восходе. Рейнал яростно протестовал против того, чтобы его оставили одного с одними только двумя канадцами и молодыми индейцами, когда поблизости шныряют враги. Пренебрегая его жалобами, мы оставили его и, выйдя к устью Чугуотера, разделились, Шоу и Генри свернув направо, вверх по берегу ручья, в то время как я направился к форту.

Оставив на время моего друга и несчастную скво, я расскажу как эпизод, что я видел и делал в форте Ларами. Он был не более чем в восемнадцати милях, и я достиг его за три часа; иссохшая маленькая фигура, закутанная с головы до ног в грязную белую канадскую capote, стояла в воротах, держа за шнур из бычьей кожи лохматую дикую лошадь, которую он недавно поймал. Его острые выдающиеся черты и маленькие зоркие змеиные глаза выглядывали из-под теневого капюшона capote, натянутого на его голову точь-в-точь как капюшон капуцинского монаха. Его лицо было чрезвычайно худым и походило на старый кусок кожи, а рот растягивался от уха до уха. Протянув свою длинную жилистую руку, он приветствовал меня более сердечно, чем обычное холодное приветствие индейца, ибо мы были прекрасными друзьями. Он произвёл обмен лошадьми к нашей взаимной выгоде; и Поль, считая себя хорошо обслуженным, объявил повсюду, что у белого человека доброе сердце. Он был Дакот с Миссури, считавшийся сыном метиса-переводчика Пьера Дориона, так часто упоминаемого в «Астории» Ирвинга. Он сказал, что направляется в торговый дом Ришара, чтобы продать свою лошадь некоторым эмигрантам, расположившимся там лагерем, и попросил меня поехать с ним. Мы вместе переправились вброд через ручей, Поль таща за собой свою дикую добычу. Когда мы пересекли песчаные равнины за ним, он стал довольно разговорчивым. Поль был космополитом в своём роде; он бывал в поселениях белых и посещал в мире и войне большинство племен в радиусе тысячи миль. Он говорил на смеси французского и на другой смеси английского, однако тем не менее он был настоящим индейцем; и когда он рассказывал о кровавых деяниях своего народа против их врагов, его маленький глаз загорался свирепым блеском. Он рассказал, как Дакоты истребили деревню Хохей на Верхнем Миссури, вырезав мужчин, женщин и детей, и как подавляющая сила их отрезала шестнадцать храбрых Делаваров, которые сражались, как волки, до конца, среди толпы своих врагов. Он рассказал мне также другую историю, которой я не поверил, пока она не подтвердилась из стольких независимых источников, что не осталось места для сомнений. Мне хочется привести её здесь.

Шесть лет назад один парень по имени Джим Беквит, помесь французской, американской и негритянской крови, торговал для Меховой Компании в очень большой деревне Кроу. Джим Беквит прошлым летом был в Сент-Луисе. Он бандит первой величины, кровавый и вероломный, без чести и честности; по крайней мере, такова репутация, которую он имеет в прерии. Однако в его случае все стандартные правила характера не работают, ибо хотя он без колебаний заколет спящего человека, он также совершает самые отчаянные акты храбрости; такие, например, пока он был в деревне Кроу, военный отряд Блэкфут, численностью от тридцати до сорока человек, пробирался крадучись через страну, убивая отставших и угоняя лошадей. Воины Кроу взяли их след и так плотно преследовали, что те не могли спастись, после чего Блэкфуты, соорудив полукруглое бревенчатое укрепление у подножия утёса, спокойно ожидали их приближения. Брёвна и палки, сложенные в четыре-пять рядов, защищали их спереди. Кроу могли бы перемахнуть через укрепление и истребить своих врагов; но хотя они превосходили их числом в десять раз, им и в голову не приходило штурмовать маленькое укрепление. Такое действие было бы совершенно чуждо их представлениям о войне. Визжа и крича, и прыгая из стороны в сторону, как воплощенные дьяволы, они осыпали бревна пулями и стрелами; ни один Блэкфут не был ранен, но несколько Кроу, несмотря на их прыжки и увёртки, были сражены. В такой ребяческом манере бой продолжался час или два. Время от времени воин Кроу в экстазе доблести и тщеславия выкрикивал свою боевую песню, хвастаясь, что каждый из них – самый храбрый и великий из людей, и, схватив томагавк, бросался вперёд и ударял им по укреплению, а затем, отступая к своим товарищам, падал замертво под градом стрел; однако никакой комбинированной атаки, казалось, и не думали предпринимать. Блэкфуты оставались в безопасности за своим укреплением. Наконец Джиму Беквиту надоело.

«Вы все дураки и старухи, – сказал он Кроу, – идите со мной, если кто-нибудь из вас достаточно смел, и я покажу вам, как сражаться».

Он сбросил свою трапперскую куртку из оленьей кожи и обнажился, как сами индейцы. Он оставил свое ружьё на земле и, взяв в руку маленький легкий томагавк, побежал по прерии направо, скрытый лощиной от глаз Блэкфутов. Затем, взобравшись на скалы, он достиг вершины утёса позади них. Сорок или пятьдесят молодых воинов Кроу последовали за ним. По крикам и воплям, доносившимся снизу, он понял, что Блэкфуты как раз под ним; и, побежав вперед, он прыгнул со скалы в самую их гущу. Падая, он схватил одного за длинные распущенные волосы и, стащив его вниз, разрубил томагавком; затем, ухватив другого за пояс на талии, он тоже нанёс ему оглушающий удар и, вскочив на ноги, издал боевой клич Кроу. Он так яростно размахивал томагавком вокруг себя, что изумлённые Блэкфуты отступили и дали ему место. Он мог бы, если бы захотел, перепрыгнуть через укрепление и спастись; но в этом не было необходимости, ибо с дьявольскими воплями воины Кроу стали падать один за другим со скалы среди своих врагов. Основной отряд Кроу тоже ответил на клич и одновременно бросился на укрепление. Судорожная борьба внутри укрепления была ужасна; мгновение Блэкфуты сражались и кричали, как тигры в клетке; но бойня скоро завершилась, и изуродованные тела лежали в куче под утёсом. Ни один Блэкфут не спасся.

Когда Поль закончил свою историю, мы увидели форт Ришара. Он стоял посреди равнины; вокруг него беспорядочная толпа людей, а лагерь эмигрантов немного впереди.

«Ну, Поль, – сказал я, – где ваши типи Минниконжу?»

«Ещё не пришли, – сказал Поль, – может, завтра».

Две большие деревни одной группы Дакотов прошли триста миль от Миссури, чтобы присоединиться к войне, и ожидалось, что они достигнут Ришарова этим утром. Пока не было никаких признаков их приближения; поэтому, пробившись сквозь шумную, пьяную толпу, я шагнул в помещение из брёвен и грязи, самое большое в форте; оно было полно людей различных рас и оттенков кожи, все более или менее пьяных. Компания калифорнийских эмигрантов, как оказалось, с опозданием обнаружила, что обременяла себя слишком большим количеством припасов для своего путешествия. Поэтому часть они выбросили или продали с большим убытком торговцам, но решили избавиться от своего обильного запаса миссурийского виски, выпив его на месте. Здесь были сентиментальные скво, растянувшиеся на кучах бизоньих шкур; жалкие мексиканцы, вооружённые луками и стрелами; индейцы, степенно пьяные; длинноволосые канадцы и трапперы, и американские первопроходцы в коричневых домотканых одеждах, с любимыми пистолетом и боуи-ножом, открыто висящими на боку. Посреди комнаты высокий, долговязый человек в поношенном сюртуке ораторствовал перед компанией, словно на митинге. Одной рукой он пилил воздух, а другой крепко сжимал коричневый кувшин виски, который каждое мгновение подносил к губам, забывая, что давно осушил содержимое. Ришар формально представил меня этой персоне, которая была не кем иным, как полковником Р., некогда лидером партии. Мгновенно полковник схватил меня за кожаную бахрому моей куртки в отсутствие пуговиц и начал определять свою позицию. Его люди, сказал он, взбунтовались и сместили его; но всё же он оказывал на них влияние превосходящего ума; во всем, кроме имени, он все еще был их вождем. Пока полковник говорил, я оглядел дикое сборище и не мог не подумать, что он мало подходил для того, чтобы вести таких людей через пустыню в Калифорнию. Среди прочих выделялись три высоких молодых человека, внуки Дэниэла Буна. Они явно унаследовали авантюрный характер этого принца первопроходцев; но я не видел признаков того тихого и спокойного духа, который так замечательно отличал его.

Ужасной была судьба, которая через несколько месяцев постигла некоторых членов той партии. Генерал Кирни, недавно вернувшийся из Калифорнии, привез известие, как они были застигнуты глубокими снегами среди гор и, обезумев от холода и голода, питались плотью друг друга.

Мне надоела суматоха. «Пойдём, Поль, – сказал я, – уедем». Поль сидел на солнце у стены форта. Он вскочил, сел на лошадь, и мы поехали к форту Ларами. Когда мы достигли его, человек вышел из ворот с котомкой за спиной и ружьём на плече; другие собирались вокруг него, пожимая руку, как будто прощаясь. Мне показалось странным, что человек отправляется один и пешком в прерию. Вскоре я получил объяснение. Перро – так, если я правильно помню, звали канадца – поссорился с хозяином, и форт стал для него слишком жарким местом. Бордо, раздутый своей временной властью, оскорбил его и получил удар в ответ. Затем мужчины бросились друг на друга и схватились посреди форта. Бордо оказался на земле в мгновение ока, во власти разъярённого канадца; если бы не старый индеец, брат его скво, не схватил его противника, тому пришлось бы плохо. Перро вырвался из рук старого индейца, и оба белых побежали в свои комнаты за ружьями; но когда Бордо, выглянув из своей двери, увидел канадца с ружьём в руке, стоящего на дворе и вызывающего его выйти и сразиться, его сердце дрогнуло; он предпочёл остаться там, где был. Тщетно старый индеец, возмущённый трусостью своего зятя, призывал его выйти в прерию и сразиться по-белому; и собственная скво Бордо, столь же разгневанная, кричала своему господину и хозяину, что он собака и старая баба. Всё было напрасно. Благоразумие Бордо взяло верх над его храбростью, и он не шевельнулся. Перро стоял, осыпая недавнего хозяина оскорбительными эпитетами. Устав от этого, он собрал котомку сушёного мяса и, перекинув её за спину, отправился один в форт Пьер на Миссури, на расстояние трёхсот миль, через пустынную страну, кишащую враждебными индейцами.

Я остался в форту на ту ночь. Утром, когда я выходил после завтрака, беседуя с торговцем по имени Маккласки, я увидел странного индейца, прислонившегося к стене у ворот. Он был высоким, сильным мужчиной с тяжёлыми чертами лица.

«Кто это?» – спросил я. «Это Вихрь, – сказал Маккласки. – Это тот самый, кто поднял всю эту суматоху насчет войны. С Сиу всегда так; они никогда не перестают резать друг другу глотки; это всё, на что они годны; вместо того чтобы сидеть в своих жилищах и добывать шкуры для торговли с нами зимой. Если эта война продолжится, мы, полагаю, в следующем сезоне плохо поторгуем».

И это было мнение всех торговцев, которые яростно противились войне из-за серьёзного ущерба, который она должна была нанести их интересам. Вихрь покинул свою деревню днём ранее, чтобы нанести визит в форт. Его воинственный пыл значительно поубавился с тех пор, как он впервые задумал отомстить за смерть своего сына. Долгая и сложная подготовка к экспедиции оказалась слишком тяжела для его изменчивого, непостоянного нрава. В то утро Бордо набросился на него, делал ему подарки и говорил, что если он отправится на войну, то погубит своих лошадей и не убьёт бизонов для торговли с белыми; короче говоря, что он дурак думать о таком и ему лучше решиться спокойно сидеть в своём типи и курить трубку, как мудрый человек. Вихря явно колебался; он, как ребёнок, устал уже от своего любимого разговора. Бордо ликовал, предсказывая, что тот не пойдёт на войну. Моя филантропия в то время не могла сравниться с моим любопытством, и я был раздражён тем, что, в конце концов, я могу упустить редкую возможность увидеть грозные церемонии войны. Однако Вихрь лишь бросил головню; пожар стал общим. Все западные группы Дакотов были настроены на войну; и, как я слышал от Маккласки, шесть больших деревень, уже собравшихся на маленьком ручье в сорока милях отсюда, ежедневно взывали к Великому Духу о помощи в их предприятии. Маккласки только что уехал и описал их как находящихся на пути к лагерю Ла-Бонт, которого они достигнут через неделю, ЕСЛИ ТОЛЬКО НЕ УЗНАЮТ, ЧТО ТАМ НЕТ БИЗОНОВ. Мне не нравилось это условие, ибо в этом сезоне бизоны были редки в округе. Были также две деревни Минниконжей, о которых я упоминал ранее; но около полудня явился индеец из форта Ришара с новостью, что они ссорятся, распадаются и рассеиваются. Вот что делает виски эмигрантов! Обнаружив, что не могут выпить всё, они продали остаток этим индейцам, и не нужно было пророка, чтобы предсказать результаты; искра, упавшая в пороховой погреб, не произвела бы более быстрого эффекта. Мгновенно давние зависть и соперничество и тлеющие распри, существующие в индейской деревне, вырвались наружу в яростные ссоры. Они забыли военное предприятие, ради которого прошли триста миль. Они казались необузданными детьми, воспламенёнными самыми свирепыми страстями мужчин. Несколько из них были заколоты в пьяной сумятице; а утром они разбрелись и двинулись обратно к Миссури небольшими группами. Я боялся, что, в конце концов, давно запланированная встреча и церемонии, которые должны были её сопровождать, могут никогда не состояться, и я упущу столь прекрасную возможность увидеть индейца в его самом грозном и характерном обличье; однако, отказавшись от этого, я избегал весьма вероятной возможности быть ограбленным и обобранным, а то и заколотым или застреленным в придачу. Утешая себя этим размышлением, я приготовился отнести новости, какими они были, в лагерь.

Я поймал свою лошадь и с огорчением обнаружил, что она потеряла подкову и рассекла свой нежный белый копыт о камни. Лошадей подковывают в форте Ларами по умеренной цене три доллара за ногу; поэтому я привязал Гендрика к балке в загоне и позвал кузнеца Рубиду. Рубиду, с копытом между коленями, работал молотком и напильником, и я наблюдал за процессом, когда незнакомый голос обратился ко мне.

«Ещё двое отправились! Ну, нас ещё осталось много. Вот Жан Гар и я завтра отправляемся в горы. Наша очередь следующая, полагаю. В любом случае, тяжёлая жизнь!»

Я поднял глаза и увидел маленького человека, не выше пяти футов, но очень квадратного и крепкого сложения. На вид он был особенно неопрятен; ибо его старая куртка из оленьей кожи была черной и лоснившейся от времени и сала, а его пояс, нож, сумка и пороховница, казалось, видели самую суровую службу. Первый сустав каждой ступни был полностью отсутствующим, отмороженным несколько зим назад, и его мокасины были соответственно укорочены. Его весь вид и снаряжение говорили о «вольном траппере». У него было круглое румяное лицо, одушевлённое беззаботностью и весёлостью, совсем не соответствующими словам, которые он только что произнёс.

«Ещё двое отправились, – сказал я, – что вы имеете в виду?»

«О, – сказал он, – Арапахи только что убили двоих из нас в горах. Старый Бычий Хвост пришёл сказать нам. Одного закололи сзади, а другого застрелили его же ружьём. Вот так мы здесь живём! Я намерен бросить трапперство после этого года. Моя скво говорит, что хочет иноходца и красных лент; я добуду достаточно бобров, чтобы достать их для неё, и тогда всё! Я спущусь с гор и буду жить на ферме».

«Твои кости высохнут в прерии, Руло!» – сказал другой траппер, стоявший рядом; крепкий, грубоватый на вид парень с лицом угрюмым, как у бульдога.

Руло только рассмеялся и начал напевать мелодию и отбивать танец на своих обрубках ног.

«Вы увидите нас, прежде чем долго, проходящими нашим путём», – сказал другой человек. «Ну, – сказал я, – остановитесь и выпейте с нами чашку кофе»; и так как было уже довольно поздно, я приготовился немедленно покинуть форт.

Когда я выезжал, через ручей переправлялась вереница фургонов эмигрантов. «Куда вы направляетесь, чужеземец?» Так меня окликнули два или три голоса одновременно.

«Около восемнадцати миль вверх по ручью».

«Слишком поздно ехать так далеко! Спешите, вам лучше, и держите глаза открытыми для индейцев!»

Я счёл совет слишком хорошим, чтобы его игнорировать. Переправившись через ручей, я проехал быстрой рысью по равнинам за ним. Но «чем больше спешки, тем хуже скорость». Я доказал правоту пословицы к тому времени, как достиг холмов в трех милях от форта. Тропа была едва заметна, и, продвигаясь вперёд с большей поспешностью, чем осторожностью, я потерял её из виду. Я продолжал двигаться прямо, руководствуясь ручьём Ларами, который я мог видеть время от времени темно поблескивающим в вечернем солнце на дне лесистой пропасти справа от меня. За полчаса до заката я вышел на его берега. Было что-то волнующее в диком уединении этого места. Антилопа внезапно выскочила из полыни передо мной. Когда она грациозно прыгнула не в тридцати ярдах перед моей лошадью, я выстрелил, и мгновенно она завертелась и упала. Совершенно уверенный в ней, я повел лошадь к ней, не спеша перезаряжая ружьё, когда, к моему удивлению, она вскочила и побежала быстро на трёх ногах в тёмные глубины холмов, куда у меня не было времени следовать. Через десять минут я проезжал по дну глубокой долины и, случайно оглянувшись, увидел в тусклом свете, что что-то следует за мной. Полагая, что это волк, я соскользнул с седла и сел позади лошади, чтобы выстрелить в него; но когда оно приблизилось, я по его движениям понял, что это ещё одна антилопа. Она приблизилась на сто ярдов, изогнула свою грациозную шею и пристально вглядывалась. Я прицелился в белое пятно на её груди и уже собирался выстрелить, как она рванулась с места, побежала сначала в одну сторону, затем в другую, как судно, лавирующее против ветра, и наконец умчалась на полной скорости. Затем она снова остановилась, любопытно оглянулась и пошла рысью, как прежде; но не так смело, ибо скоро замерла и стояла, глядя на меня. Я выстрелил; она подпрыгнула и упала на свои следы. Измерив расстояние, я обнаружил, что оно составляет 204 шага. Когда я встал рядом с ней, антилопа подняла на меня свой угасающий глаз. Он был как у прекрасной женщины, темный и насыщенный. «К счастью, я спешу, – подумал я, – а то мог бы мучиться угрызениями совести, если бы было время».

Разделав животное, не самым искусным образом, я повесил мясо на заднюю луку седла и поехал дальше. Холмы (я не мог запомнить ни одного из них) сомкнулись вокруг меня. «Слишком поздно, – подумал я, – идти вперёд. Я останусь здесь на ночь и поищу тропу утром». Однако в последней попытке я взобрался на высокий холм, откуда, к моему великому удовлетворению, я мог видеть ручей Ларами, протянувшийся передо мной, извивающийся из стороны в сторону среди неровных участков леса; и вдали, прямо под тенью деревьев, были видны руины старого торгового форта. Я достиг их в сумерках. Было далеко не приятно, в том неопределённом свете, пробираться сквозь густые деревья и кустарник рощи за ними. Я тревожно прислушивался к шагам человека или зверя. Ничто не шевелилось, кроме одной безобидной коричневой птицы, чирикавшей среди ветвей. Я был рад, когда снова оказался на открытой прерии, где мог видеть, если что-либо приближается. Когда я подъехал к устью Чугуотера, было совершенно темно. Ослабив поводья, я позволил лошади идти самостоятельно. Она побежала рысью с безошибочным инстинктом, и к девяти часам уже спускалась по крутому склону к лугам, где мы стояли лагерем. Пока я тщетно искал свет костра, Гендрик, с более острым восприятием, громко заржал; тут же услышал в ответ пронзительный звук издалека. Через мгновение меня окликнул из темноты голос Рейнала; он вышел с ружьём в руках посмотреть, кто приближается.

Он со своей скво, двумя канадцами и индейскими мальчиками были единственными обитателями лагеря, Шоу и Генри Шатийон всё ещё отсутствовали. В полдень следующего дня они вернулись, их лошади выглядели не лучше после путешествия. Генри казался подавленным. Женщина умерла, и его дети отныне будут предоставлены, без защитника, тяготам и превратностям индейской жизни. Даже в разгар своего горя он не забыл своей привязанности к своему хозяину, ибо добыл среди своих индейских родственников две прекрасно украшенные бизоньи шкуры, которые расстелил на земле в качестве подарка нам.

Шоу закурил трубку и в нескольких словах рассказал мне историю своего путешествия. Когда я отправился к форту, они оставили меня, как я упоминал, у устья Чугуотера. Они следовали течению маленького ручья весь день, пересекая пустынную и бесплодную страну. Несколько раз они натыкались на свежие следы большого военного отряда – того самого, нападения которого мы так счастливо избежали. За час до заката, не встретив по пути ни одного человека, они наткнулись на палатки скво и её братьев, которые, в соответствии с посланием Генри, покинули индейскую деревню, чтобы присоединиться к нам в нашем лагере. Палатки, числом пять, были уже поставлены у ручья. Женщина лежала в одной из них, превратившись в скелет. Уже некоторое время она не могла двигаться или говорить. Действительно, лишь надежда увидеть Генри, к которому она была сильно и верно привязана, поддерживала её в живых. Едва он вошёл в типи, как она ожила и беседовала с ним большую часть ночи. Рано утром её подняли в travail, и вся партия отправилась в сторону нашего лагеря. Воинов было всего пятеро; остальные были женщины и дети. Все они были в великом страхе из-за близости военного отряда Кроу, которые наверняка уничтожили бы их без милости. Они продвинулись лишь на милю или две, когда вдали, на краю горизонта, различили всадника. Они все остановились, собравшись вместе в величайшей тревоге, от которой не оправились, пока всадник давно не исчез; затем они снова тронулись в путь. Генри ехал с Шоу несколько впереди индейцев, когда Махто-Татонка, младший брат женщины, торопливо окликнул их. Обернувшись, они увидели всех индейцев, толпящихся вокруг travail, в котором лежала женщина. Они подошли к ней как раз вовремя, чтобы услышать предсмертный хрип в её горле. Через мгновение она лежала мёртвой в корзине транспортного средства. Наступила полная тишина; затем индейцы подняли согласные крики скорби над телом, и среди них Шоу ясно различил те странные звуки, напоминающие слово «Аллилуйя», которые вместе с некоторыми другими случайными совпадениями породили абсурдную теорию, что индейцы происходят от десяти потерянных колен Израилевых.

Индейский обычай требовал, чтобы Генри, как и другие родственники женщины, сделал ценные подарки, которые должны были быть положены рядом с телом на его последнем месте упокоения. Оставив индейцев, он и Шоу отправились к лагерю и достигли его, как мы видели, благодаря усердному продвижению, около полудня. Получив необходимые вещи, они немедленно вернулись. Было очень поздно и совсем темно, когда они снова достигли палаток. Они все были расположены в глубокой лощине среди унылых холмов. Четыре из них были едва видны сквозь мрак, но пятый и самый большой был освещён румяным пламенем внутри, светившимся сквозь полупрозрачное покрытие из сырых шкур. При их приближении царила полная тишина. Типи казались необитаемыми. Ни одно живое существо не шевелилось – было что-то ужасное в этой сцене. Они подъехали к входу в палатке, и не было слышно ни звука, кроме топота их лошадей. Скво вышла и молча приняла животных. Войдя, они обнаружили типи полным индейцев; огонь горел посредине, и скорбящие окружили его в три ряда. Новоприбывшим уступили место у входа в типи, расстелили шкуру, чтобы они сели, и зажгли и подали им трубку в полной тишине. Так они провели большую часть ночи. Временами огонь угасал в кучу углей, пока тёмные фигуры, сидящие вокруг, едва были видны; затем скво бросала на него кусок бизоньего жира, и яркое пламя, мгновенно вспыхивая, внезапно высвечивало толпу диких лиц, неподвижных, как бронза. Тишина оставалась ненарушенной. Для Шоу было облегчением, когда вернулся дневной свет и он мог бежать из этого дома скорби. Он и Генри приготовились возвращаться домой; сначала, однако, они положили принесённые подарки рядом с телом скво, которое, облачённое в самое яркое, оставалось в сидячей позе в одной из палаток. Неподалёку была привязана прекрасная лошадь, предназначенная быть убитой тем утром для службы ее духу, ибо женщина была хромой и не могла путешествовать пешком по мрачным прериям к деревням мёртвых. Еда, а также домашняя утварь были приготовлены для ее использования в этом последнем путешествии. Генри оставил её на попечение родственников и немедленно пришёл с Шоу в лагерь. Прошло некоторое время, прежде чем он полностью оправился от своего уныния.