Оглядываясь по прошествии года на форт Ларами и его обитателей, я вижу их теперь скорее не как реальность, а как некую причудливую картину стародавних времён; настолько отличалась эта картина от всего, что может представить благоустроенная сторона света. Высокие индейцы, закутанные в свои белые бизоньи плащи, широко шагали по плацу или возлежали во весь рост на плоских крышах строений, его окружавших. Многочисленные скво, пёстро и безвкусно разодетые, сидели группами перед занимаемыми ими помещениями; их полукровное потомство, неугомонное и крикливое, сновало во всех направлениях по территории форта; а трапперы, торговцы и энгаже этого заведения были заняты своим трудом или развлечениями.

У ворот нас встретили, но отнюдь не радушно. Более того, мы казались объектом некоторого недоверия и подозрений, пока Генри Шатийон не объяснил, что мы не торговцы, а мы в подтверждение его слов вручили буржуа рекомендательное письмо от его хозяев. Он взял его, перевернул вверх тормашками и изо всех сил пытался прочесть; но его познаний в грамоте не хватило для этой задачи, и он обратился за помощью к приказчику – упитанному, улыбчивому французу по имени Монталон. Когда письмо было прочитано, Бордо (так звали буржуа) постепенно, казалось, начал осознавать, чего от него ждут. Хотя ему и не были чужды гостеприимные намерения, он совершенно не привык играть роль хозяина-распорядителя. Отбросив все формальности приема, он не удостоил нас ни единым словом, а быстро зашагал через плац, а мы последовали за ним, испытывая некоторое изумление, к изгороди и лестнице напротив входа. Он знаком показал, что нам лучше привязать наших лошадей к изгороди; затем поднялся по ступеням, прошагал вдоль грубо сколоченного балкона и, пнув ногой открыв дверь, предъявил нашему взору большую комнату, отделанную чуть тщательнее, чем сарай. В качестве мебели в ней были грубая кровать без постели, два стула, комод, жестяное ведро для воды и доска для резки табака. На стене висела латунное распятие, а рядом, на гвозде, болтался свежий скальп с волосами длиной почти в ярд. Мне еще предстоит упомянуть этот мрачный трофей, чья история связана с историей наших последующих действий.

Это помещение, лучшее в форте Ларами, обычно занимал законный буржуа, Папен; в его отсутствие командование перешло к Бордо. Последний, коренастый, прямодушный малый, сильно вознесенный сознанием своей новой власти, принялся орать, требуя бизоньих шкур. Их принесли и разостлали на полу, образовав наши постели – куда лучшие, чем те, к которым мы привыкли в последнее время. Устроившись, мы вышли на балкон, чтобы неспешно окинуть взглядом долгожданную гавань, куда мы наконец прибыли. Под нами была квадратная площадь, окруженная маленькими комнатками или, скорее, каморками, которые в нее выходили. Они служили разным целям, но в основном предоставлялись для размещения людей, работавших в форте, или столь же многочисленных скво, которых им дозволялось здесь содержать. Напротив нас возвышалась над воротами блокгаузовая башня; она была украшена изображением, которое до сих пор преследует мою память: конь на полном скаку, намалёванный на досках красной краской и демонстрирующий степень мастерства, которая могла бы соперничать с той, что проявляют индейцы, выполняя подобные узоры на своих плащах и типи. На площади разворачивалась оживленная сцена. Фургоны Васкисса, старого торговца, собирались отправиться к удаленному посту в горах, и канадцы суетливо завершали приготовления, в то время как то тут, то там стоял индеец, наблюдая за происходящим с невозмутимой важностью.

Форт Ларами – один из постов, основанных Американской Пушной компанией, которая почти монополизировала торговлю с индейцами во всём этом регионе. Здесь её представители правят с абсолютной властью; рука Соединённых Штатов почти бессильна, ибо когда мы там были, самые крайние аванпосты её войск находились примерно в семистах милях к востоку. Маленький форт построен из кирпича-сырца, внешне имеет продолговатую форму, с глиняными бастионами в виде обычных блокгаузов по двум углам. Стены высотой около пятнадцати футов увенчаны невысоким частоколом. Крыши помещений внутри, пристроенных вплотную к стенам, служат вместо банкета (стрелковой площадки). Внутри форт разделён перегородкой; с одной стороны – квадратная площадь, окруженная кладовыми, конторами и жилыми помещениями обитателей; с другой – загон, тесное пространство, обнесённое высокими глиняными стенами, куда на ночь или при появлении опасных индейцев сгоняли для сохранности лошадей и мулов форта. Главный вход имеет двое ворот с арочным проходом между ними. Небольшое квадратное окно, расположенное довольно высоко над землей, ведет из соседней комнаты в этот проход; так что когда внутренние ворота закрыты и заперты, человек снаружи все еще может общаться с находящимися внутри через этот узкий проем. Это избавляет от необходимости впускать подозрительных индейцев для торговли внутрь форта; ибо когда ощущается опасность, внутренние ворота наглухо закрываются, и все сделки ведутся через маленькое окошко. Эта мера предосторожности, хотя и крайне необходимая на некоторых постах компании, сейчас редко применяется в форте Ларами; где, хотя люди в его окрестностях гибнут часто, теперь уже не опасаются каких-либо широких враждебных замыслов со стороны индейцев.

Нам недолго пришлось наслаждаться покоем в новых апартаментах. Дверь бесшумно отворилась, и на нас уставились два глазных яблока и чёрное, как ночь, лицо; затем в проём втиснулись красная рука и плечо, и высокий индеец, скользнув внутрь, пожал нам руки, хрипло пробормотал приветствие и уселся на пол. За ним последовали другие, лицами естественного оттенка; и сбросив тяжёлые плащи с плеч, они с полным комфортом уселись полукругом перед нами. Теперь надлежало закурить трубку и передавать её по кругу от одного к другому; и это было единственное развлечение, которого они в данный момент от нас ожидали. Эти визитеры были отцами, братьями или другими родственниками скво, живших в форте, которым дозволялось здесь оставаться, слоняясь в полном безделье. Все, кто курил с нами, были людьми положения и репутации. Вошли также двое-трое других; молодые парни, которые ни годами, ни подвигами не могли равняться со стариками и воинами и которые, смущённые присутствием старших, стояли поодаль, не отводя от нас глаз. Их щеки были украшены красной краской, уши – подвесками из раковин, а шеи – бусами. Ни разу ещё не отличившись как охотники и не совершив почетного подвига – убийства человека, они пользовались небольшим уважением и соответственно были робки и застенчивы. Приток посетителей сопровождался некоторыми серьёзными неудобствами. Они жаждали осмотреть всё в комнате; и наше снаряжение, и наша одежда подверглись их пристальному изучению; ибо хотя и утверждается обратное, мало кто может сравниться с индейцами в любопытстве касательно предметов, входящих в круг их обычных представлений. Что же до других вещей, они действительно казались совершенно равнодушными. Они не станут утруждать себя вопросами о том, чего не могут постичь, а вполне удовлетворятся тем, что прикроют рты руками в знак изумления и воскликнут, что это «великая магия». С таким всеобъемлющим объяснением индеец никогда не останется в растерянности. Он никогда не пускается в умозрения и домыслы; его разум движется по проторенной колее. Его душа спит; и никакие усилия миссионеров, иезуитов или пуритан, Старого Света или Нового, до сих пор не смогли её пробудить.

Когда мы на закате глядели со стены на дикие и пустынные равнины, окружающие форт, мы заметили вдали, на фоне красного западного неба, группу странных предметов, похожих на помосты. На них возлежали какие-то странного вида грузы; а у их подножия поблёскивало что-то белое, похожее на кости. Это было место захоронения некоторых вождей Дакотов, чьи останки их соплеменники любили размещать вблизи форта в надежде, что так они будут защищены от осквернения врагами. Однако случалось не раз, и совсем недавно, что военные отряды индейцев Кроу, рыскавшие по стране, сбрасывали тела с помостов и разбивали их на куски под вопли Дакота, которые оставались запертыми в форте, слишком малочисленные, чтобы защитить почитаемые останки от надругательства. Белые предметы на земле были бизоньими черепами, расположенными в мистическом круге, обычно встречающемся на индейских местах захоронений в прерии.

Вскоре мы различили в сумерках приближающийся к форту табун из пятидесяти или шестидесяти лошадей. Это были животные, принадлежащие форту; их, под присмотром вооружённых охранников, выгоняли на кормёжку на луга внизу, а теперь загоняли обратно на ночь. Маленькие ворота вели в этот загон; рядом с ними стоял один из охранников, старый канадец с седыми лохматыми бровями и драгунским пистолетом, заткнутым за пояс; в то время как его товарищ, верхом на лошади, с ружьем, положенным поперек седла перед ним, и длинными волосами, развевающимися перед его смуглым лицом, ехал позади беспорядочного табуна, подгоняя их вверх по склону. В мгновение ока узкий загон наполнился полудикими лошадьми, лягающимися, кусающимися и беспокойно толкающими друг друга.

Нестройный перезвон колокола, в который бил канадец на дворе, призвал нас к ужину. Это роскошное пиршество было сервировано на грубом столе в одной из нижних комнат форта и состояло из лепешек хлеба и сушёного бизоньего мяса – отличной вещи для укрепления зубов. За этой трапезой сидели хозяева и высшие сановники заведения, среди которых был достойно включен и Генри Шатийон. Едва она закончилась, как стол был накрыт во второй раз (роскошь хлеба, однако, была опущена) для пользы некоторых охотников и трапперов низшего ранга; в то время как простые канадские engagés угощались сушеным мясом в одной из своих спален. Чтобы проиллюстрировать домашнее хозяйство форта Ларами, нелишним будет привести здесь историю, ходившую среди людей, когда мы были там.

Был старик по имени Пьер, чьей обязанностью было приносить мясо из кладовой для рабочих. Старый Пьер, по доброте душевной, обычно выбирал для своих товарищей самые жирные и лучшие куски. Это недолго ускользало от зоркого глаза хозяина, который был весьма обеспокоен такой расточительностью и искал способы ее прекратить. Наконец он придумал план, который как раз ему подошел. Сбоку от мясной кладовой, отделенное от нее глиняной перегородкой, находилось другое помещение, использовавшееся для хранения мехов. Оно не имело другого сообщения с фортом, кроме квадратного отверстия в перегородке; и, конечно, было совершенно темным. Однажды вечером хозяин, выждав момент, когда его никто не видел, юркнул в мясную кладовку, влез через отверстие и устроился среди мехов и бизоньих шкур. Вскоре после этого старый Пьер вошёл со своим фонарём; и, бормоча себе под нос, начал перебирать тюки с мясом и выбирать лучшие куски, как обычно. Но вдруг из внутреннего помещения раздался глухой и могильный голос: «Пьер! Пьер! Оставь это жирное мясо! Бери только постное!» Пьер уронил фонарь и выскочил в форт, крича в приступе ужаса, что дьявол в кладовой; но споткнувшись на пороге, он рухнул на гравий и лежал без сознания, оглушенный падением. Канадцы выбежали на помощь. Некоторые подняли несчастного Пьера; а другие, соорудив импровизированный крест из двух палок, собирались атаковать дьявола в его логове, когда хозяин с поникшим видом появился в дверях. К его унижению добавилось то, что он был вынужден объяснить Пьеру весь замысел, чтобы привести последнего в чувство.

На следующее утро мы сидели в проходе между воротами, беседуя с торговцами Васкиссом и Мэем. Эти двое мужчин, вместе с нашим упитанным другом, клерком Монталоном, были, я полагаю, единственными людьми в форту в то время, кто умел читать и писать. Мэй рассказывал любопытную историю о путешественнике Кэтлине, когда уродливый, тщедушный индеец, на жалкой лошадке, подскакал галопом и проехал мимо нас в форт. На вопрос он ответил, что деревня Дыма близко. Соответственно, прошло всего несколько минут, как холмы за рекой покрылись беспорядочной толпой дикарей, верхом и пешими. Мэй закончил свою историю; и к тому времени вся вереница спустилась к ручью Ларами и начала переправляться через него массой. Я спустился к берегу. Ручей широк, и тогда был глубиной между тремя и четырьмя футами, с очень быстрым течением. На протяжении нескольких родов вода кишела собаками, лошадьми и индейцами. Длинные шесты, используемые для установки палаток, переносятся лошадьми, будучи прикреплены более тяжёлым концом, по два или три с каждой стороны, к грубому вьючному седлу, в то время как другой конец волочится по земле. Примерно в футе позади лошади между шестами подвешена своего рода большая корзина или панно, а на спину лошади прочно привязаны сложены различные предметы багажа; корзина также полна домашней утвари или, столь же часто, выводком щенков, детенышей или дряхлого старика. Множество этих любопытных средств передвижения, называемых на смешанном языке страны travaux, теперь плескались вместе через поток. Среди них плавали бесчисленные собаки, часто обремененные миниатюрными travaux; и мчась вперед верхом сквозь толпу, появлялись великолепно сложенные воины, к которым сзади цеплялась тонкая фигура какого-нибудь рысьеглазого мальчика. Женщины восседали на вьючных седлах, добавляя немало к ноше уже перегруженных лошадей. Смятение было невероятным. Собаки выли и завывали хором; щенки в travaux подняли жалобный визг, когда вода вторглась в их удобное убежище; маленькие черноглазые дети, от года и старше, цепко держались обеими руками за край своей корзины и с тревогой заглядывали вниз на воду, бурлящую так близко от них, плюясь и кривя рожицы, когда она плескалась им в лица. Некоторые собаки, обремененные ношей, уносились течением, жалобно взвизгивая; и старые скво бросались в воду, хватали своих любимцев за шею и вытаскивали. Когда каждая лошадь достигала берега, она карабкалась на него как могла. Заблудшие лошади и жеребята оказались среди прочих, часто прорываясь на полной скорости сквозь толпу, преследуемые старыми каргами, визжавшими по-своему при любом возбуждении. Здоровые молодые скво, цветущие во всех прелестях киновари, стояли тут и там на берегу, высоко держа копья своих господ, как сигнал собрать рассеянные части их хозяйства. Через несколько мгновений толпа рассеялась; каждая семья со своими лошадьми и снаряжением потянулась к равнине позади форта; и здесь, в течение получаса, поднялось шестьдесят или семьдесят их сужающихся кверху палаток. Их лошади паслись сотнями по окружающей прерии, а их собаки рыскали повсюду. Форт был полон мужчин, а дети неумолчно орали и кричали под стенами.

Едва эти новоприбывшие появились, как Бордо уже бежал через форт, крича своей скво принести ему подзорную трубу. Покорная Мари, сама модель скво, достала инструмент, и Бордо поспешил с ним на стену. Направляя его на восток, он воскликнул с бранью, что едут семьи. Прошло всего несколько мгновений, как можно было увидеть тяжелый караван фургонов эмигрантов, неуклонно приближающийся с холмов. Они достигли реки и, не сворачивая и не останавливаясь, погрузились в нее; они переправились и, медленно поднимаясь на противоположный берег, продолжали свой путь мимо форта и индейской деревни, пока, достигнув места в четверти мили, не свернули в круг. Некоторое время наше спокойствие оставалось ненарушенным. Эмигранты готовили свой лагерь; но едва это было сделано, как форт Ларами был взят штурмом. Толпа широкополых шляп, худых лиц и вытаращенных глаз внезапно появилась у ворот. Высокие неуклюжие мужчины в коричневых домотканых одеждах; женщины с мертвенно-бледными лицами и длинными тощими фигурами толпились вместе и, будто вдохновленные самим демоном любопытства, обшарили каждый уголок форта. Устрашенные этим вторжением, мы поспешно удалились в нашу комнату, тщетно надеясь, что она окажется неприкосновенным святилищем. Эмигранты продолжали свои изыскания с неослабевающим рвением. Они проникли в комнаты, или, скорее, берлоги, населенные изумленными скво. Они исследовали покои мужчин и даже комнату Мари и хозяина. Наконец многочисленная депутация появилась у нашей двери, но была немедленно изгнана. Будучи совершенно лишёнными какого-либо чувства деликатности или приличия, они, казалось, были полны решимости докопаться до сути каждой тайны.

Удовлетворив наконец своё любопытство, они перешли к делам. Мужчины занялись добыванием припасов для дальнейшего пути; либо покупая их за деньги, либо обменивая на лишние вещи из своих.

Эмигранты питали сильное предубеждение против «французских индейцев», как они называли трапперов и торговцев. Они считали, и не без оснований, что эти люди не питают к ним доброй воли. Многие из них твердо верили, что французы подстрекают индейцев нападать и истреблять их. Посетив лагерь, мы были сразу поражены необычайным смятением и нерешительностью, царившими среди эмигрантов. Они казались людьми, совершенно не в своей стихии; озадаченными и изумленными, как отряд школьников, заблудившихся в лесу. Невозможно было долго находиться среди них, не осознавая высокого и смелого духа, которым были одушевлены большинство из них. Но ЛЕС – дом для первопроходца. На отдаленной прерии он совершенно теряется. Он сильно отличается от настоящего «горца», дикого охотника прерий, как канадский вояжер, гребущий на каноэ по порогам Оттавы, отличается от американского моряка среди штормов мыса Горн. Тем не менее, мы с моим спутником несколько затруднялись объяснить это тревожное состояние ума. Это не могла быть трусость; эти люди были той же закваски, что и добровольцы при Монтерее и Буэна-Висте. И все же, по большей части, они были самыми грубыми и невежественными из приграничного населения; они абсолютно ничего не знали о стране и ее обитателях; они уже испытали много неудач и опасались еще больше; они не видели ничего из человеческого общества и никогда не испытывали свои собственные силы.

Полная доля подозрений пала на нас. Будучи чужаками, мы рассматривались как враги. Имея нужду в запасе свинца и нескольких других необходимых вещах, мы обычно отправлялись в лагерь эмигрантов, чтобы их достать. После некоторых колебаний, сомнительных взглядов и пошаривания руками в карманах, условия согласовывались, цена предлагалась, и эмигрант уходил, чтобы принести требуемый предмет. Не дождавшись его возвращения, мы отправлялись на его поиски и находили его сидящим на дышле своего фургона.

«Ну, чужеземец, – замечал он, видя наше приближение, – я полагаю, я не буду торговать!»

Какой-нибудь его друг последовал за ним с места сделки и шепнул ему на ухо, что мы явно собираемся его обмануть, и ему лучше не иметь с нами дела.

Эта робость эмигрантов была вдвойне неудачной, поскольку подвергала их реальной опасности. Примите в присутствии индейцев смелый вид, уверенный в себе, но бдительный, и вы найдете их довольно безопасными соседями. Но ваша безопасность зависит от уважения и страха, которые вы способны внушить. Если вы проявите робость или нерешительность, вы превратите их с этого момента в коварных и опасных врагов. Дакота ясно видели смятение эмигрантов и немедленно воспользовались им. Они стали чрезвычайно наглыми и требовательными в своих притязаниях. У них установился обычай приходить в лагерь каждой партии, по мере ее прибытия к форту, и требовать угощения. Деревня Дыма пришла с этой конкретной целью, проделав несколько дней пути с единственной целью насладиться чашкой кофе и двумя-тремя галетами. Итак, «угощение» было потребовано, и эмигранты не посмели отказать.

Одним вечером, около заката, деревня опустела. Мы встречали стариков, воинов, скво и детей в ярких нарядах, толпами уходящих в лагерь с лицами, полными ожидания; и, придя туда, они усаживались полукругом. Дым занимал центр, с воинами по обе стороны; далее шли молодые мужчины и мальчики, а скво и дети образовывали рога полумесяца. Галеты и кофе были поглощены с крайней поспешностью, в то время как эмигранты смотрели на своих диких гостей разинув рты. С каждой новой партией эмигрантов, прибывавшей в форт Ларами, эта сцена повторялась; и с каждым днем индейцы становились все более алчными и самонадеянными. Один вечер они, из чистой злонамеренности, разбили вдребезги чашки, из которых их угощали; и это так разозлило эмигрантов, что многие из них схватились за ружья, и их едва удержали от стрельбы в наглую толпу индейцев. Прежде чем мы покинули эту страну, этот опасный дух со стороны Дакотов поднялся на ещё более высокий уровень. Они начали открыто угрожать эмигрантам уничтожением и фактически открыли огонь по одной или двум группам белых. Военная сила и военный закон настоятельно необходимы в этом опасном регионе; и если войска не будут скоро размещены в форте Ларами или где-либо еще по соседству, как эмигранты, так и другие путешественники окажутся под самой неминуемой угрозой.

Оглалы, Брюле и другие западные группы Дакотов – настоящие дикари, не тронутые никаким соприкосновением с цивилизацией. Ни один из них не говорит на европейском языке и никогда не посещал американских поселений. До последнего года или двух, когда эмигранты начали проходить через их страну по пути в Орегон, они не видели белых, кроме горстки работающих на постах Меховой Компании. Они считали их мудрым народом, уступающим только им самим, живущим в кожаных палатках, подобно их собственным, и питающимся бизонами. Но когда рой менеаска [длинные ножи, белые], с их волами и фургонами, начал вторгаться к ним, их изумление не знало границ. Они едва могли поверить, что земля содержит такое множество белых людей. Их удивление теперь уступает место негодованию; и результат, если не принять бдительных мер, может быть в высшей степени прискорбным.

Но бросим взгляд внутрь типи. Шоу и я часто их посещали. Действительно, мы проводили большинство наших вечеров в индейской деревне; притворство Шоу в медицинской роли давало нам хороший предлог. В качестве образца остальных я опишу один из таких визитов. Солнце только что село, и лошадей загнали в загон. Прерийный Петух, известный щеголь, вошел в ворота с группой молодых девушек, с которыми он начал танцевать на дворе, водя их по кругу, в то время как он издавал из груди череду монотонных звуков, под которые они выбивали такт жалобным напевом. За воротами мальчики и молодые мужчины беззаботно резвились; а рядом, мрачно глядя на них, стоял воин в своей накидке, с лицом, выкрашенным в черный цвет в знак того, что он недавно снял скальп с Поуни. Минуя их, высокие тёмные палатки поднимались между нами и красным западным небом. Мы направились прямо к типи самого Старого Дыма. Он ничем не был лучше других; действительно, он был довольно потрепанным; ибо в этом демократическом сообществе вождь никогда не принимает превосходящего положения. Дым сидел, скрестив ноги, на бизоньей шкуре, и его приветственное кряхтение, когда мы вошли, было необычайно сердечным, без сомнения, из уважения к медицинскому статусу Шоу. Вокруг типи сидели несколько скво и множество детей. Жалоба пациентов Шоу была, по большей части, сильным воспалением глаз, вызванным пребыванием на солнце, видом расстройства, которое он лечил с некоторым успехом. Он привез с собой гомеопатическую аптечку и был, я полагаю, первым, кто ввел эту безвредную систему лечения среди Оглалов. Едва шкура была расстелена у входа типи для нашего размещения, и мы уселись на нее, как появилась пациентка; сама дочь вождя, которая, по справедливости, была самой хорошенькой девушкой в деревне. Будучи в прекрасных отношениях с врачом, она охотно подчинилась его рукам и с хорошей миной терпела его манипуляции, смеясь ему в лицо во время всего процесса, ибо скво почти не умеет улыбаться. Когда с этим случаем было покончено, последовал другой, иного рода. Уродливая, измождённая старуха сидела в самом тёмном углу палатки, раскачиваясь от боли и пряча глаза от света, прижимая ладони обеих рук к лицу. По приказу Дыма она вышла вперёд, очень неохотно, и продемонстрировала пару глаз, почти исчезнувших от чрезмерного воспаления. Едва доктор ухватился за неё, как она затянула жалобный стон и так извивалась в его хватке, что он потерял терпение, но, будучи полон решимости добиться своего, в конце концов сумел применить свои любимые средства.

«Странно, – сказал он, когда операция была закончена, – что я забыл захватить с собой шпанских мушек; нам нужно здесь что-то в качестве противовоспалительного!»

Итак, за неимением лучшего, он схватил из огня раскалённую головешку и приложил её к виску старой скво, которая издала нечеловеческий вой, от чего остальные члены семьи разразились смехом.

Во время этих медицинских манипуляций старшая скво Дыма вошла в типи с каменным молотком в руке. Я ранее заметил выводок подросших чёрных щенков, уютно устроившихся среди бизоньих шкур в стороне; но эта новоприбывшая быстро нарушила их покой; ибо схватив одного за заднюю лапу, она вытащила его, понесла к выходу из палатки и стала молотить по голове, пока не убила. Будучи вполне сознающим, к чему идёт подготовка, я заглянул через дыру в задней части палатки, чтобы увидеть следующие её действия. Скво, держа щенка за ноги, раскачивала его взад-вперед над пламенем костра, пока шерсть не обгорела. Сделав это, она обнажила свой нож и разрезала его на мелкие кусочки, которые бросила в котел вариться. Через несколько мгновений перед нами поставили большое деревянное блюдо, наполненное этим изысканным блюдом. Мы сознавали оказываемую нам честь. Собачий пир – величайшее уважение, которое Дакоты могут оказать своему гостю; и зная, что отказ от еды будет оскорблением, мы набросились на маленькую собачку и сожрали её на глазах у её безучастной родительницы. Дым тем временем готовил свою большую трубку. Она была зажжена, когда мы закончили нашу трапезу, и мы передавали её из рук в руки, пока чаша не опустела. Сделав это, мы попрощались без дальнейших церемоний, постучали в ворота форта и, представившись, были допущены внутрь.

Одним утром, примерно через неделю после прибытия в форт Ларами, мы проводили наш обычный индейский прием, когда суета на дворе внизу возвестила о новом прибытии; и, глядя вниз с нашего балкона, я увидел знакомую рыжую бороду и усы в воротах. Они принадлежали капитану, который со своей партией только что пересек ручей. Мы встретили его на лестнице, когда он поднимался, и поздравили с безопасным прибытием его самого и его преданных спутников. Но он помнил наше предательство и был соответственно серьезен и важен; тенденция, которая усиливалась по мере того, как он замечал с нашей стороны расположение смеяться над ним. Пробыв час или два в форту, он уехал со своими друзьями, и мы с тех пор ничего о нем не слышали. Что касается Р., то он старательно держался в стороне. Было слишком очевидно, что мы имели несчастье утратить доброе расположение нашего лондонского попутчика.