8 июня, в одиннадцать часов, мы достигли Южного рукава Платт у обычного брода. Лига за лигой пустынное однообразие пейзажа было почти нерушимо; холмы были усеяны маленькими пучками сморщенной травы, но между ними белый песок ослепительно сверкал на солнце; а русло реки, почти на одном уровне с равниной, было всего лишь одним большим песчаным ложем шириной около полумили. Оно было покрыто водой, но столь скудно, что дно едва скрывалось; ибо, какой бы широкой она ни была, средняя глубина Платт в этом месте не превышает полутора футов. Остановившись у ее берега, мы собрали bois de vache [коровьи лепешки] и пообедали бизоньим мясом. Вдалеке, на другой стороне, виднелся зелёный луг, где мы могли разглядеть белые палатки и фургоны лагеря эмигрантов; и прямо напротив нас у кромки воды можно было различить группу людей и животных. Вскоре четыре или пять всадников въехали в реку и через десять минут перешли ее вброд и вскарабкались на рыхлый песчаный берег. Это были дурно выглядящие парни, худые и смуглые, с изможденными, тревожными лицами и крепко сжатыми губами. У них была веская причина для тревоги; прошло три дня с тех пор, как они впервые разбили здесь лагерь, и в ночь их прибытия они потеряли 123 своих лучших вола, угнанных волками из-за халатности часового. Это обескураживающее и тревожное бедствие было не первым, что с ними приключилось. С тех пор как они покинули поселения, они не встречали ничего, кроме неудач. Некоторые из их отряда умерли; один человек был убит Поуни; а около недели назад они были ограблены Дакотами, которые забрали всех их лучших лошадей, и те жалкие животные, на которых сидели наши посетители, были единственными оставшимися.

Они рассказали нам, что разбили лагерь около заката у берега Платт, и их волы бродили по лугу, в то время как табун лошадей пасся чуть поодаль. Внезапно гребни холмов ожили от толпы конных индейцев, не менее шестисот человек, которые с оглушительным воем хлынули вниз к лагерю, подскакав на несколько родов [единица длины, около 5 метров], к великому ужасу эмигрантов; но внезапно развернувшись, они пронеслись вокруг табуна лошадей и через пять минут исчезли со своей добычей через проходы в холмах.

Пока эти эмигранты рассказывали свою историю, мы увидели, как приближаются еще четверо мужчин. Ими оказались Р. и его спутники, с которыми не случилось никаких неприятностей, а они лишь слишком далеко забрели в погоне за дичью. Они сказали, что не видели индейцев, а только «миллионы бизонов»; и у Р., и у Сореля за седлами болталось мясо.

Эмигранты переправились обратно через реку, и мы приготовились последовать за ними. Сначала тяжелые волы с фургонами нырнули с берега и медленно поволоклись по песчаному ложу; иногда копыта волов едва смачивались тонким слоем воды; а в следующий момент река кипела у их боков и яростно кружилась вокруг колес. Дюйм за дюймом они удалялись от берега, уменьшаясь с каждым мгновением, пока наконец не показалось, что они плывут далеко посреди самой реки. Нас ждал более рискованный эксперимент; ибо наша маленькая мулиная повозка была плохо приспособлена для переправы через столь быстрый поток. Мы с тревогой следили за ней, пока она не превратилась в маленькую неподвижную белую точку посреди вод; и она БЫЛА неподвижна, ибо крепко застряла в зыбучих песках. Маленькие мулы теряли опору, колеса погружались все глубже и глубже, и вода начала просачиваться через дно, заливая товары внутри. Все мы, оставшиеся на этом берегу, поскакали на выручку; мужчины прыгнули в воду, добавив свою силу к силе мулов, пока после больших усилий повозка не была высвобождена и благополучно переправлена на другую сторону.

Когда мы достигли другого берега, нас окружила грубая группа мужчин. Они не были крепкими, ни крупного телосложения, однако имели вид закаленной выносливости. Не находя дома простора для своих пылких энергий, они удалились в прерию; и в них, казалось, возродился с удвоенной силой тот свирепый дух, что гнал их предков, едва ли более беззаконных, чем они сами, из немецких лесов, затоплять Европу и крушить Римскую империю. Две недели спустя эта несчастная партия проходила мимо форта Ларами, когда мы были там. Ни одного из их пропавших волов не нашли, хотя они оставались в лагере целую неделю в их поисках; и им пришлось бросить большую часть своего багажа и провизии, и запрячь коров и тёлок в свои фургоны, чтобы продолжить путь, самая трудная и опасная часть которого все еще лежала перед ними.

Стоит заметить, что на Платт иногда можно увидеть разбитые обломки старинных столов на когтистых ножках, хорошо навощенных и натертых, или массивные резные дубовые бюро. Они, многие из них, без сомнения, реликвии былого процветания предков в колониальные времена, должны были пережить странные превратности судьбы. Возможно, изначально привезенные из Англии; затем, с падением благосостояния их владельцев, перевезенные через Аллеганы в отдаленную глушь Огайо или Кентукки; затем в Иллинойс или Миссури; и теперь наконец заботливо уложенные в семейный фургон для бесконечного путешествия в Орегон. Но суровые лишения пути мало кем предвидятся. Дорогая реликвия вскоре выбрасывается, чтобы обгореть и потрескаться на жаркой прерии.

Мы возобновили наше путешествие; но мы проехали едва милю, как Р. крикнул сзади:

– Мы разобьем лагерь здесь.

– Зачем тебе здесь становиться? Посмотри на солнце. Еще нет и трех часов.

– Мы разобьем лагерь здесь!

Это был единственный ответ, который он удостоил нас дать. Делорье был впереди со своей повозкой. Увидев, как мулиный фургон сворачивает с тропы, он начал разворачивать свою упряжку в том же направлении.

– Поезжай дальше, Делорье, – и маленькая повозка снова двинулась вперед. Пока мы ехали, мы вскоре услышали, как фургон наших союзников скрипит и подпрыгивает позади нас, а возница, Райт, разражается яростной тирадой ругательств в адрес своих мулов; без сомнения, изливая на них гнев, который не смел направить на более подходящий объект.

Нечто подобное происходило часто. Наш английский друг отнюдь не благоволил к нам, и мы усматривали в его поведении намеренное желание мешать и досаждать нам, особенно замедляя движение отряда, которое мы, как янки, стремились ускорить. Поэтому он настаивал на том, чтобы разбивать лагерь в совершенно неподходящие часы, говоря, что пятнадцать миль – достаточный дневной переход. Обнаружив, что наши пожелания систематически игнорируются, мы взяли руководство делами в свои руки. Всегда оставаясь впереди, к невыразимому негодованию Р., мы разбивали лагерь тогда и там, где считали нужным, мало заботясь о том, последуют ли за нами остальные. Однако они всегда делали это, ставя свои палатки рядом с нашими, с угрюмыми и гневными лицами.

Путешествовать вместе на таких приятных условиях не соответствовало нашим вкусам; уже некоторое время мы размышляли о расставании. Связь с этой партией стоила нам различных задержек и неудобств; и вопиющее отсутствие учтивости и здравого смысла, проявленное их фактическим лидером, не располагало нас терпеть эти досады с большим терпением. Мы решили покинуть лагерь рано утром и двигаться вперед как можно быстрее к форту Ларами, до которого мы надеялись добраться, при усердной езде, за четыре или пять дней. Капитан вскоре подскакал между нами, и мы объяснили наши намерения.

– Очень необычный поступок, честное слово! – заметил он. Затем он начал распространяться о чудовищности этого замысла. Самым ярким впечатлением в его уме, очевидно, было то, что мы поступаем низко и вероломно, покидая его отряд на том этапе пути, который он считал очень опасным. Чтобы смягчить чудовищность нашего поведения, мы осмелились предположить, что нас всего четверо, в то время как в его отряде все еще шестнадцать человек; и более того, раз мы собирались двигаться вперед, а они следовать за нами, по крайней мере, полная доля опасностей, которых он опасался, выпадет на нас. Но суровость черт капитана не смягчилась. «Очень необычный поступок, джентльмены!» – и, повторив это, он ускакал, чтобы посовещаться со своим начальником.

По счастливой случайности мы нашли луг со свежей травой и большую лужу дождевой воды посреди него. Мы разбили здесь лагерь на закате. Вокруг валялось множество бизоньих черепов, выбеленных на солнце; и густо усыпанная среди травы была великое множество странных цветов. Мне больше нечего было делать, и, собрав горсть, я сел на бизоний череп, чтобы изучить их. Хотя порождение дикой природы, их структура была хрупкой и нежной, а цвета чрезвычайно насыщенными; чисто белый, темно-синий и прозрачный малиновый. Путешественник в этой стране редко имеет досуг думать о чем-либо, кроме суровых черт пейзажа и его составляющих, или практических деталях каждого дня пути. Как и они, он и его мысли становятся жесткими и грубыми. Но теперь эти цветы внезапно пробудили ряд ассоциаций, столь же чуждых грубой сцене вокруг меня, как и они сами; и на мгновение мои мысли вернулись в Новую Англию. Толпа милых и хорошо памятных лиц возникла, живо, как сама жизнь, передо мной. «Есть хорошие вещи, – подумал я, – в дикой жизни, но что она может предложить взамен тем сильным и облагораживающим влияниям, которые могут достигать неослабленными более трех тысяч миль гор, лесов и пустынь?»

Перед восходом солнца на следующее утро наша палатка была свернута; мы запрягли наших лучших лошадей в повозку и покинули лагерь. Но сначала мы пожали руки нашим друзьям-эмигрантам, которые искренне пожелали нам безопасного путешествия, хотя некоторые другие члены отряда легко бы утешились, встреть мы по пути индейский военный отряд. Капитан и его брат стояли на вершине холма, закутанные в свои пледы, словно духи тумана, с тревогой наблюдая за табуном лошадей внизу. Мы помахали им рукой на прощание, когда уезжали с места. Капитан ответил приветствием величайшего достоинства, которое Джек попытался скопировать; но, будучи мало практикующимся в жестах вежливого общества, его попытка не была очень успешной.

Через пять минут мы достигли подножия холмов, но здесь мы остановились. Старый Гендрик был в оглоблях, и, будучи воплощением упрямого и грубого упорства, он наотрез отказался двигаться. Делорье хлестал и ругался, пока не устал, но Гендрик стоял, как скала, ворча себе под нос и косился на своего врага, пока не увидел благоприятный момент для мести, когда он ударил под оглоблю с такой хладнокровной злобой, что Делорье избежал удара лишь внезапным подскоком в воздух, на который был способен только француз. Шоу и он тогда объединили усилия и хлестали с обеих сторон сразу. Тупое животное постояло некоторое время, пока не смогло больше терпеть, и вдруг начало лягаться и брыкаться, грозя полным разрушением повозки и упряжи. Мы бросили взгляд на лагерь, который был в полной видимости. Наши спутники, воодушевленные соперничеством, уже сворачивали свои палатки и загоняли скот и лошадей.

– Выпряги лошадь, – сказал я.

Я снял седло с Понтиака и надел его на Гендрика; первый был мгновенно запряжен в повозку. «Avance donc!» – крикнул Делорье. Понтиак зашагал вверх по холму, подергивая за собой маленькую повозку, словно она была легка, как перо; и хотя, достигнув вершины, мы увидели, как фургоны наших покинутых товарищей только начинают движение, мы мало боялись, что они смогут нас догнать. Оставив тропу, мы напрямик пересекли местность и пошли кратчайшим путем, чтобы достичь основного потока Платт. Внезапно нас прервал глубокий овраг. Мы двигались вдоль его краев, пока не нашли их менее крутыми, а затем пробились сквозь него как могли. Пройдя позади песчаных оврагов, называемых «Пепельная лощина», мы остановились на короткий полденный привал у лужи дождевой воды; но вскоре возобновили наше путешествие и за несколько часов до заката спускались по оврагам и ущельям, открывавшимся вниз к Платт к западу от Пепельной лощины. Наши лошади брели по песку до пута; солнце палило, как огонь, и воздух кишел песчаными мухами и комарами.

Наконец мы достигли Платт. Проследовав вдоль нее около пяти миль, мы увидели, как раз когда солнце садилось, большой луг, усеянный сотнями голов скота, а за ними – лагерь эмигрантов. Группа из примерно дюжины человек вышла нам навстречу, взирая на нас сначала с холодными и подозрительными лицами. Увидев четверых людей, отличающихся внешностью и снаряжением от них самих, выезжающих из холмов, они приняли нас за авангард столь страшных мормонов, встречи с которыми они очень опасались. Мы раскрыли нашу истинную сущность, и тогда они приветствова нас сердечно. Они выразили большое удивление, что столь маленький отряд осмелился пересекать эту местность, хотя на самом деле такие попытки нередко предпринимаются трапперами и индейскими торговцами. Мы поехали с ними к их лагерю. Фургоны, числом около пятидесяти, с тут и там стоящей палаткой, были расположены, как обычно, по кругу; в пределах этого круга были привязаны лучшие лошади, и вся окружность светилась тусклым светом костров, показывая формы женщин и детей, толпившихся вокруг. Эта патриархальная сцена была достаточно любопытна и впечатляюща; но мы покинули это место со всей возможной поспешностью, будучи измучены назойливым любопытством мужчин, толпившихся вокруг нас. Янки-любопытство было ничто по сравнению с ихним. Они требовали наши имена, откуда мы, куда направляемся и каковы наши занятия. Последний вопрос был особенно затруднителен; поскольку путешествие в этой стране, да и вообще где-либо, из какого-либо другого мотива, кроме выгоды, было идеей, которую они не признавали. Тем не менее это были прекрасно выглядящие парни, с отпечатком откровенности, щедрости и даже учтивости, пришедшие из одного из наименее варварских приграничных округов.

Мы проехали около мили за ними и разбили лагерь. Будучи слишком малочисленными, чтобы стоять на посту без чрезмерной усталости, мы потушили наш костер, чтобы он не привлек внимания бродячих индейцев; и, привязав наших лошадей близко вокруг себя, проспали не потревоженными до утра. Три дня мы путешествовали без помех, и вечером третьего дня разбили лагерь у известного источника на Скоттс-Блафф.

Генри Шатийон и я выехали утром и, спустившись по западной стороне Блаффа, пересекали равнину за ним. Нечто, показавшееся мне вереницей бизонов, возникло в поле зрения, спускаясь с холмов в нескольких милях перед нами. Но Генри натянул поводья своей лошади и, внимательно вглядываясь через прерию более зорким и опытным глазом, вскоре обнаружил ее истинную природу. «Индейцы!» – сказал он. «Палатки Старого Дыма, я полагаю. Поехали! Давай! Вах! поднимайся, Пятьсот Долларов!» И, усердно хлеща, он помчался вперед, а я ехал рядом с ним. Вскоре на прерии, в двух милях от нас, стала видна черная точка. Она становилась все больше и больше; она приняла форму человека и лошади; и вскоре мы могли различить голого индейца, несущегося во весь опор к нам. На расстоянии фурлонга он развернул свою лошадь в широкий круг и заставил ее описать различные мистические фигуры на прерии; и Генри немедленно заставил Пятьсот Долларов проделать подобные эволюции. «Это деревня Старого Дыма, – сказал он, интерпретируя эти сигналы, – разве я не говорил?»

Когда индеец приблизился, мы остановились, чтобы подождать его, как вдруг он исчез, словно провалившись в землю. Он наткнулся на один из глубоких оврагов, которые повсюду пересекают эти прерии. В мгновение ока грубая голова его лошади показалась из-за края, и всадник со скакуном выкарабкались наружу и помчались к нам; внезапный рывок поводья остановил дико пыхтящую лошадь на полном скаку. Затем последовала необходимая формальность рукопожатия. Я забыл имя нашего гостя. Он был молодым парнем, не известным в своем народе; однако своей внешностью и снаряжением он был хорошим образцом воина-Дакота в его обычной походной одежде. Как и большинство его соплеменников, он был почти шести футов ростом; гибкий и грациозный, но крепко сложенный; и с кожей удивительно чистой и нежной. Он не был раскрашен; голова его была обнажена; и его длинные волосы были собраны в пучок сзади, к верхушке которого поперек был прикреплен, отчасти для украшения, отчасти как талисман, мистический свисток, сделанный из крыловой кости военного орла и наделенный различными магическими свойствами. От затылка спускалась линия сверкающих латунных пластинок, сужающихся от размера дублона до размера пол-дайма, громоздкое украшение, очень модное среди Дакотов и за которое они платят торговцам чрезвычайно высокую цену; его грудь и руки были обнажены, бизонья шкура, надетая на них во время отдыха, спадала вокруг его талии и была закреплена там поясом. Это, вместе с яркими мокасинами на ногах, завершало его наряд. В качестве оружия он нес за спиной колчан из собачьей кожи, а в руке – грубый, но мощный лук. У его лошади не было уздечки; шнур из волос, обмотанный вокруг ее челюсти, служил вместо нее. Седло было самой необычной конструкции; оно было сделано из дерева, покрытого сыромятной кожей, и оба, лука и задняя лука, поднимались перпендикулярно на целых восемнадцать дюймов, так что воин был плотно зажат на своем сиденье, откуда ничто не могло его сместить, кроме лопнувших подпруг.

Продвигаясь вперед с нашим новым спутником, мы нашли еще больше его соплеменников, сидящих в кругу на вершине холма; в то время как грубая процессия растянулась по соседней лощине, мужчины, женщины и дети, с лошадьми, тащившими за собой шесты для типи. Всё то утро, пока мы двигались вперед, высокие дикари молча крались вокруг нас. В полдень мы достигли Хорс-Крик; и когда мы переходили вброд мелководье, мы увидели дикую и впечатляющую сцену. Основная часть индейцев прибыла раньше нас. На дальнем берегу стоял крупный и сильный мужчина, почти голый, держа за длинный шнур белую лошадь и наблюдая за нами по мере нашего приближения. Это был вождь, которого Генри называл «Старый Дым». Прямо позади него его младшая и любимая скво сидела верхом на прекрасном муле; он был покрыт попонами из выбеленных шкур, украшенных синими и белыми бусами, и обшит маленькими металлическими украшениями, которые звякали при каждом движении животного. У девушки был светлый чистый цвет лица, оживленный пятном киновари на каждой щеке; она улыбалась, не сказать – скалилась, нам, показывая два сверкающих ряда белых зубов. В руке она держала длинное копье своего не рыцарственного господина, развевающееся перьями; его круглый белый щит висел на боку ее мула; а его трубка была переброшена у нее за спиной. Ее одеждой была туника из оленьей кожи, сделанная прекрасно белой с помощью особой глины, найденной в прерии, и украшенная бусами, расположенными в узорах более ярких, чем изящных, и с длинной бахромой на всех швах. Неподалеку от вождя стояла группа величественных фигур, их белые бизоньи шкуры наброшены на плечи, холодно взирая на нас; а в тылу, на протяжении нескольких акров, земля была покрыта временным лагерем; мужчины, женщины и дети кишели, как пчелы; сотни собак всех размеров и цветов беспокойно бегали вокруг; а совсем рядом, широкий мелкий поток кишел мальчиками, девочками и молодыми скво, плескавшимися, кричавшими и смеявшимися в воде. В то же время длинная вереница фургонов эмигрантов пересекала ручей и, медленно и тяжело продвигаясь, проходила мимо лагеря людей, которых они и их потомки, в течение столетия, сотрут с лица земли.

Сам лагерь был лишь временным, на время дневного зноя. Ни одна палатка не была поставлена; но их тяжёлые кожаные покрытия и длинные шесты, используемые для их поддержки, были разбросаны повсюду вокруг, среди оружия, домашней утвари и грубой упряжи мулов и лошадей. Скво каждого ленивого воина соорудила ему укрытие от солнца, натянув несколько бизоньих шкур или угол покрытия вигвама на шесты; и здесь он сидел в тени, с любимой молодой скво, быть может, рядом, сверкающей всеми вообразимыми побрякушками. Перед ним стояли знаки его достоинства как воина: его белый щит из бычьей кожи, его медицина-мешок, его лук и колчан, его копье и трубка, поднятые на треногу из трех шестов. За исключением собак, самыми активными и шумными обитателями лагеря были старые женщины, уродливые, как ведьмы Макбета, с волосами, развевающимися на ветру, и лишь оборванные лоскуты старой бизоньей шкуры, чтобы скрыть их иссохшие жилистые конечности. День их благоволения миновал два поколения назад; теперь на них ложились самые тяжелые работы в лагере; им предстояло запрягать лошадей, ставить палатки, выделывать бизоньи шкуры и приносить мясо для охотников. С хриплыми голосами этих старух, гамом собак, криками и смехом детей и девочек и безучастным спокойствием воинов, вся сцена производила слишком живое и живописное впечатление, чтобы когда-либо быть забытой.

Мы остановились неподалеку от индейского лагеря и, пригласив некоторых вождей и воинов на обед, предложили им роскошное угощение из галет и кофе. Расположившись на земле полукругом, они вскоре управились с ним. Когда мы отправились в путь после полудня, несколько из наших недавних гостей сопровождали нас. Среди прочих был огромный, раздутый дикарь весом более трехсот фунтов, нареченный La Cochon [Свинья], ввиду его нелепых размеров и некоторых соответствующих черт его характера. «Свинья» восседал на маленькой белой лошадке, едва способной выдержать огромную ношу, хотя, чтобы поддерживать необходимый стимул, всадник постоянно двигал обеими ногами, попеременно бьющими по ее ребрам. Старик не был вождем; у него никогда не было достаточно честолюбия, чтобы стать им; он не был ни воином, ни охотником, ибо был слишком толст и ленив; но он был самым богатым человеком во всей деревне. Богатство среди Дакотов состоит в лошадях, и у Свиньи их скопилось более тридцати. У него уже было в десять раз больше, чем ему нужно, но все же его аппетит к лошадям был ненасытен. Подскакав ко мне, он пожал мне руку и дал понять, что он очень преданный друг; а затем начал серию самых настойчивых знаков и жестикуляций, его маслянистое лицо сияло улыбками, а маленькие глазки выглядывали с хитрым блеском из-за масс плоти, почти скрывавших их. Ничего не зная в то время о языке жестов индейцев, я мог только догадываться о его значении. Поэтому я позвал Генри объяснить.

Свинья, оказывается, стремился заключить матримониальную сделку. Он сказал, что у него в жилище есть очень красивая дочь, которую он отдаст мне, если я отдам ему свою лошадь. Эти лестные предложения я предпочел отвергнуть; после чего Свинья, все еще смеясь с неугасающим добродушием, собрал свою шкуру на плечах и ускакал.

Там, где мы расположились на ночь, рукав Платт протекал между высокими утесами; он был мутным и быстрым, как прежде, но на его осыпающихся берегах росли деревья, и между водой и холмом была ниша травы. Незадолго до того, как войти в это место, мы увидели, как эмигранты разбивают лагерь в двух или трех милях справа; в то время как вся индейская толпа хлынула вниз по соседнему холму в надежде на такое же угощение, какое они получили от нас. В диком пейзаже перед нашим лагерем ничто, кроме шума Платт, не нарушало тишины. Сквозь ободранные ветви деревьев, обветшалые и полумертвые, мы видели, как солнце садится в багрянце за пиками Черных Холмов; неспокойная грудь реки была залита красным; наша белая палатка была окрашена в этот цвет, и бесплодные утесы, вплоть до венчающих их скал, тоже приобрели тот же огненный оттенок. Он вскоре исчез; не осталось света, кроме того, что от нашего костра, ярко пылавшего среди темных деревьев и кустов. Мы лежали вокруг него, завернувшись в одеяла, куря и беседуя до позднего часа, а затем удалились в нашу палатку.

Мы пересекли выжженную солнцем равнину следующим утром; линия старых тополей, окаймлявших берег Платт, образовывала ее дальнюю границу. Затаившись, казалось, прямо под ними, мы могли различить вдали нечто похожее на здание. По мере приближения оно обретало форму и размеры и оказалось грубой постройкой из бревен. Это был маленький торговый форт, принадлежащий двум частным торговцам; и первоначально предназначенный, как и все форты в этой стране, образовывать полый квадрат, с помещениями для жилья и хранения, выходящими во внутренний двор. Были завершены только две его стороны; место теперь было так же плохо приспособлено для целей обороны, как и те маленькие бревенчатые дома, которые на нашей постоянно смещающейся границе так часто успешно оборонялись от подавляющего превосходства индейцев. Два типи были поставлены близко к форту; солнце палило на бревна; ни одно живое существо не шевелилось, кроме одной старой скво, высунувшей свою круглую голову из отверстия ближайшего типи, и трёх или четырёх крепких молодых щенков, которые выглядывали с выражением нетерпеливого любопытства из-под покрытия. Через мгновение дверь открылась, и вышел маленький, смуглый, черноглазый француз. Его наряд был довольно своеобразен; его черные кудрявые волосы были разделены посередине головы и ниспадали ниже плеч; на нем был узкий кафтан из прокопченной оленьей кожи, очень ярко украшенный фигурами, вышитыми окрашенными иглами дикобраза. Его мокасины и леггины также были щедро украшены таким же образом; и у последних, кроме того, была линия длинной бахромы, спускавшейся по швам. Маленькое телосложение Ришара, ибо под этим именем Генри представил его нам, было в высшей степени атлетичным и крепким. Не было ничего лишнего, и действительно, среди активных белых мужчин этой страны это редкость, но каждый член был компактным и твердым; каждое сухожилие имело полный тонус и упругость, и весь человек носил отпечаток смеси выносливости и жизнерадостности.

Ришар поручил наших лошадей рабу-навахо, жалкому на вид парню, взятому в плен на мексиканской границе; и, с готовой учтивостью освободив нас от наших ружей, повел нас в главное помещение своего заведения. Это была комната десять футов в квадрате. Стены и пол были из черной грязи, а крыша из грубого леса; там был огромный камин, сложенный из четырех плоских камней, подобранных в прерии. Индейский лук и колчан из выдровой кожи, несколько ярких предметов роскоши Скалистых гор, индейский медицина-мешок, трубка и табачный мешочек украшали стены, а в углу стояли ружья. Не было никакой мебели, кроме некоего грубого диванчика, покрытого бизоньими шкурами, на котором возлежал высокий метис с волосами, приклеенными массами на каждом виске и пропитанными киноварью. Еще два или три «горца» сидели на полу, скрестив ноги. Их наряд мало отличался от наряда самого Ришара; но самой впечатляющей фигурой в группе был голый индейский мальчик лет шестнадцати, с красивым лицом и легкими, подвижными формами, который сидел в небрежной позе в углу у двери. Ни один из его членов не шелохнулся на ширину волоса; его взгляд был неподвижно устремлен не на кого-либо из присутствующих, а, как казалось, на выступающий угол камина напротив него.

В этих прериях обычай курить с друзьями редко опускается, будь то среди индейцев или белых. Поэтому трубка была снята со стены, и ее большая красная чаша набита табаком и шонгашей, смешанными в подходящих пропорциях. Затем она обошла круг, каждый человек вдыхая несколько затяжек и передавая ее соседу. Пробыв здесь полчаса, мы попрощались; предварительно пригласив наших новых друзей выпить с нами чашку кофе в нашем лагере, в миле выше по реке. К этому времени, как читатель может представить, мы стали довольно потрепанными; наша одежда разорвалась в лохмотья; и что хуже, у нас было очень мало средств для обновления. Форт Ларами был всего в семи милях перед нами. Будучи совершенно против появления в таком виде в обществе, которое могло похвастаться приближением к цивилизованному, мы вскоре остановились у реки, чтобы привести себя в порядок как могли. Мы повесили маленькие зеркала на деревья и побрились, операция, которой пренебрегали шесть недель; мы совершили омовение в Платт, хотя полезность такой процедуры была сомнительна, вода выглядела точь-в-точь как чашка шоколада, а берега состояли из мягчайшей и богатейшей желтой грязи, так что нам пришлось, в качестве предварительной меры, построить мостку из крепких веток и прутьев. Надев также сияющие мокасины, полученные от скво из заведения Ришара, и сделав другие улучшения, которые позволяли наши стесненные обстоятельства, мы уселись на траву с чувством значительно возросшей респектабельности, чтобы дождаться прибытия наших гостей. Они пришли; пиршество завершилось, и трубка была выкурена. Попрощавшись с ними, мы повернули головы наших лошадей к форту.

Прошел час. Бесплодные холмы сомкнулись перед нами, и мы не могли видеть дальше; пока, взобравшись на них, мы не увидели у подножия спуска быстрый поток, впадающий в Платт; за ним был зеленый луг, усеянный кустами, и среди них, в месте слияния двух рек, стояли низкие глинобитные стены форта. Это был не форт Ларами, а другой пост более ранней постройки, который, уступив своему успешному конкуренту, теперь был заброшен и разрушен. Через мгновение холмы, казалось, расступились по мере нашего продвижения, открыв сам форт Ларами, его высокие бастионы и перпендикулярные глинобитные стены, венчающие возвышенность слева за ручьем, в то время как позади тянулась линия засушливых и пустынных хребтов, а за ними снова, вздымаясь на семь тысяч футов, возвышались мрачные Черные Холмы.

Мы попытались перейти вброд ручей Ларами почти напротив форта, но поток, вздувшийся от дождей в горах, был слишком быстр. Мы двинулись вверх вдоль его берега, чтобы найти лучшее место для переправы. Люди собрались на стене, чтобы посмотреть на нас. «Вон Бордо!» – крикнул Генри, его лицо прояснилось, когда он узнал своего знакомого; – «вон тот с подзорной трубой; и вон старый Васкисс, и Такер, и Мэй; и, ей-богу! вон Симонэ!» Этот Симонэ был близким другом Генри и единственным человеком в стране, который мог соперничать с ним в охоте.

Мы вскоре нашли брод. Генри повёл путь, пони приблизился к берегу с видом полного равнодушия, укрепив ноги и скользнув в поток с невозмутимейшим спокойствием.

При первом погружении конь погрузился низко,

И вода хлынула через переднюю луку седла

Мы последовали; вода кипела у наших сёдел, но наши лошади легко пронесли нас через неё. Несчастные маленькие мулы едва не пошли ко дну вместе с повозкой, и мы с некоторым беспокойством наблюдали, как они карабкаются по рыхлым круглым камням на дне и упорно противостоят потоку. Все благополучно высадились наконец; мы пересекли маленькую равнину, спустились в лощину и, поднявшись по крутому берегу, оказались перед воротами форта Ларами, под нависающим блокгаузом, возведенным над ними для защиты входа.