Непонимание границ часто называют главной проблемой нашего поколения. Неумение спокойно определить свою психологическую дистанцию от окружающих, которую они понимают и принимают, проявляется в отношениях и с родителями, и с детьми. Во многом понятие границ закладывается в раннем детстве и определяется теми первыми связями, которые образовались у нас с нашими главными взрослыми. Так считает теория привязанности, и об этом я хочу поговорить.

#приглашение к эксперименту

Но перед тем как излагать теорию, я предлагаю вам пройти тест[26]. Если вам интересно понять глубже свои отношения с близкими, выберите один из четырех типов, который наилучшим образом вас описывает, и ниже я объясню, что это значит.

1. Мне относительно легко строить близкие отношения с людьми. Я чувствую себя комфортно, когда я завишу от кого-то или когда кто-то зависит от меня. Я не боюсь быть один (одна). Я не особенно страдаю, когда кто-то меня не принимает.

2. Я чувствую себя комфортно без близких отношений. Мне очень важно быть независимым (независимой) и полагаться на себя. Я предпочитаю не зависеть от других и не люблю, когда кто-то зависит от меня.

3. Я стремлюсь к установлению тесной эмоциональной связи, и зачастую мне кажется, что мой партнер хочет этого меньше, чем я. Мне тяжело без близких отношений. Иногда я переживаю, что люди не ценят меня так, как я ценю их и близость с ними.

4. Мне некомфортно сближаться с людьми. Я хочу близких отношений, но мне тяжело доверяться людям, и я не люблю быть от них зависимым (зависимой). Я иногда боюсь, что, если сближусь с каким-либо человеком, он причинит мне боль.

Запишите, какой из четырех типов вас лучше всего характеризует, и мы обсудим это позже.

Согласно теории привязанности, первые связи с мамой-няней-папой-бабушкой могут многое прояснить об отношениях с людьми в дальнейшем, и я хочу об этом подробно поговорить. Но перед этим мне важно подчеркнуть вот что. Все эти теоретические наблюдения неоднократно подтверждены в исследованиях по всему миру. Однако это не значит, что это верно для каждого из нас. Любой человек может быть исключением из правила, наука знает все обо всех и ничего о каждом, помните?

И еще одна важная оговорка.

Анализируя свое детство и детство наших детей, хорошо бы помнить, что все мамы-няни-папы-бабушки изо всех сил старались растить своих малышей так, как считали правильным. Это не всегда получалось, подчас такая мама сама выросла, имея неидеальные связи со своими главными взрослыми. Поэтому эти новые знания нам даны, чтобы понять, что происходит и что можно изменить, а что придется принять. А совсем не для того, чтобы найти очередного виновника или, в свою очередь, найти еще один повод посыпать голову пеплом.

Человек, появившийся на свет, изучает этот мир через отношения с теми, кого он видит первым, с теми, кто его кормит, укрывает и успокаивает. В зависимости от того, как себя ведут эти главные взрослые, новый человек делает выводы о мире, в который он пришел. Он видит его глазами своих нянек и постепенно учится: насколько здесь безопасно, насколько он нужен, есть ли смысл плакать, будет ли он услышан, страшно ли оставаться одному, на кого можно положиться, как долго придется терпеть, когда голодно и холодно, и так далее. Все эти вопросы получают ответ приблизительно в первые год-два. К этому возрасту малыш понимает, на что он может рассчитывать со стороны главных взрослых и насколько безопасно от них отдалиться и остаться одному.

Идея теории привязанности состоит в том, что эти самые первые выводы о мире и о надежности близких формируют у ребенка основу для всех дальнейших отношений с близкими – романтических и не только. Основоположник теории привязанности Джон Боулби[27] утверждал, что эта привязанность обусловлена эволюционно и обеспечивает биологическую и психологическую защиту ребенка.

Первым исследованием, приведшим к появлению и развитию теории привязанности, стал знаменитый эксперимент детского психолога Мэри Эйнсворт[28]. Он вошел в историю под названием «незнакомая ситуация». Детей в возрасте от года до полутора лет поочередно приглашали с мамами в лабораторию, полную игрушек. Со всеми малышами проводили одну и ту же последовательность действий и наблюдали за их реакцией. Со временем оказалось, что реакции детей на незнакомую ситуацию можно разбить на четыре типа, каждый из которых по-разному демонстрирует жизненно важную привязанность к главному взрослому.

На первом этапе ребенку давали время расположиться и привыкнуть к ситуации: на ковре много новых и привлекательных игрушек, рядом сидят мама и незнакомая женщина маминого возраста. Со временем малыши осваивались достаточно для того, чтобы слезть с маминых колен и начать самостоятельно играть на ковре. После этого наступал второй этап, в течение которого мама молча вставала и покидала комнату. Как только малыш обнаруживал, что мамы нет, он поднимал крик, и никакие увещевания незнакомой тети, никакие игрушки его больше не интересовали. На этом этапе сепарации, как его называют психологи, все дети вели себя одинаково. Самые главные отличия связаны с третьим, последним этапом эксперимента. Именно реакция детей на возвращение мамы позволила ученым определить четыре типа привязанности.

Если после возвращения мамы ребенок радостно кидался к ней на руки, успокаивался и постепенно вновь принимался за игрушки, этот тип привязанности считался безопасным. Ребенок, относящийся к этому типу привязанности, уже знает: «В этом мире не всегда все понятно, иногда страшно, иногда мамы вдруг внезапно нет, но в конце все будет хорошо. Я немного погорюю – и мама вернется. Похоже, в этом мире довольно безопасно и в основном есть на кого положиться». Такие дети составляют большинство населения. Они, конечно, страдают от расставания, когда приходят в садик, и очень радуются вечером приходу родителей. Но днем, в отсутствие близких, они спокойно играют и доверяют окружающим.

Разумеется, они грустят, тоскуют и даже плачут первые несколько дней в летнем лагере. Однако потом осваиваются, заводят новых друзей и рыдают теперь уже при расставании. Они опасаются перехода в новую школу, но со временем подстраиваются и привыкают. Они могут спокойно молчать в купе поезда, никому не навязываясь, но готовы поддержать разговор, если к ним обратятся. Их главные взрослые передали им в раннем детстве спокойную уверенность, что в мире есть люди, на которых можно рассчитывать, когда трудно. А если их нет в данную минуту, то это тоже не страшно, да и одному побыть иногда не помешает. Такие дети умеют строить эмоциональные связи и в то же время спокойно обходиться без них.

Если после возвращения мамы в эксперименте «незнакомая ситуация» ребенок кидается к ней, успокаивается и уже больше от нее не отходит – даже если мама вместе с ним сядет на пол к игрушкам, – этот тип привязанности считается тревожным. Ребенок, для которого характерен такой тип привязанности, понял из самых первых опытов общения с главными взрослыми: «Мир – страшный и непредсказуемый. В нем в любую минуту жди беды, иначе меня бы так не берегли и не защищали каждую минуту. Поэтому нужно быть как можно ближе к своим, постоянно наблюдать за их реакцией и не терять их из виду ни при каком раскладе». Такие дети не хотят идти в садик ни в первый месяц, ни в дальнейшем. Такие дети не доверяют новым людям, не отпускают мамин подол, плачут и вздрагивают при новых незнакомых звуках и ситуациях. Они на интуитивном уровне переняли у своего главного взрослого беспокойство и недоверие к миру. Они постоянно напряжены и словно готовы к самому плохому. Им трудно заснуть, им трудно расслабиться, они просыпаются при каждом скрипе и стуке. Они все время мониторят ситуацию и оглядываются по сторонам, ища маму. Этим детям приходили на помощь при первом же неудобстве, их держали на руках даже спящими, их почти не оставляли одних, отвечая на каждый запрос немедленно. У таких детей мамы (или другие главные взрослые), как правило, тоже тревожные, и этот повышенный тонус передается по наследству. Вот эта привычка сравнивать, оценивать, беспокоиться и мониторить – главное, что отличает людей с тревожным видом привязанности. У них, как правило, низкая самооценка и неуверенность в себе, они ищут поддержку и ответы на все вопросы о себе в своих близких и в окружении, но не внутри себя.

Если после возвращения мамы в эксперименте «незнакомая ситуация» ребенок продолжает плакать и сердиться и не так уж хочет с ней обниматься, если он неохотно вступает в общение заново, если он предпочитает поскорее вернуться в свое одиночество на ковре с игрушками, каким бы неприятным оно ни было, то такой тип привязанности именуют избегающим. Он появляется из необходимости с самого раннего детства успокаивать себя самому. К этим детям не подходили, когда они плакали, не брали на руки, «чтобы не привыкал к рукам». Их кормили строго по часам, не обращая внимания на голодные капризы. Их оставляли в садике, отрывая от себя и объясняя, что папе пора на работу, а мальчики не плачут. Их редко тискали, гладили, целовали, «чтобы не испортить этими нежностями». Отношения с ними были выстроены на заботе, но только с практической стороны, без ее эмоциональной составляющей. Здесь важно понять: это, скорее всего, не было связано с нелюбовью или равнодушием! Родители поступали так, как считали правильным и лучшим для ребенка.

Этот подход к воспитанию малышей был особенно распространен в 1960-70-е годы. Он обоснован строгим подходом к воспитанию, который призывал с самого раннего детства не баловать ребенка, приучать его обходиться малым и не рассчитывать на поблажки. Этих детей приучали к горшку еще до года, тогда как сейчас это принято начинать значительно позже, в соответствии с готовностью ребенка. Малыш с таким избегающим типом привязанности довольно рано усвоил: «В этом мире можно полагаться только на себя. Никто не придет и не кинется помогать и успокаивать. Нечего и ожидать. Уж лучше вообще ни к кому не привязываться, чем потом разочаровываться и плакать. Ничего, не очень-то и надо, сам справлюсь». Такие дети не выносят проявлений нежностей и тисканий бабушками и тетями. Таких детей трудно довести до слез, они скорее будут драться и злиться, чем рыдать у всех на виду. Они научились с детства справляться с трудностями самостоятельно и, как правило, имеют высокую самооценку. Они не умеют и не любят проявлять к кому-то эмоции и привязанность, им хорошо в одиночку. Всем своим видом они демонстрируют окружающим, что обойдутся без нежностей и любви. И снова замечу наследственность: часто такие дети растут у мам, которых когда-то тоже не ласкали и не брали на руки, оставляя в темноте успокаиваться самостоятельно.

Есть еще четвертый тип привязанности, самый редкий. В этом случае реакция ребенка на возвращение мамы в комнату в эксперименте «незнакомая ситуация» похожа на реакцию маленького испуганного зверька-хищника. Такой ребенок, например, может упасть на пол и истерично вопить без устали; или спрятаться куда-то под стол и не вылезать оттуда, а если его пытаются достать – физически сопротивляться. Эта реакция на сепарацию связана с базовым страхом и недоверием к близким. Несмотря на то что ребенку явно нужна мама и ее объятия, он не рискует приблизиться и страдает от этого, выражая эти чувства, как умеет. Этот тип привязанности называется испуганная отстраненность и характеризует детей, которые за свой короткий опыт общения с главными взрослыми так и не поняли, можно ли на них положиться. Непредсказуемость реакций главных взрослых наносит неисправимый вред психике малыша. Этот опыт дети получают в семье алкоголиков, наркоманов, у матерей с расстройствами психики: один день их обнимают и кормят, на другой день к ним равнодушны и не подходят, а то и стукнуть могут… Такие дети не имеют понятия, чего ожидать от этого мира, они тянутся к нему, но при этом опасаются его жестокости и непредсказуемости. Такие дети часто проходят через детские дома и вырастают хищными зверьками, живущими своими ограниченными интересами и выживающими за счет других. Некоторые психиатры считают, что именно из этого типа привязанности вырастают психопаты и социопаты, которые с детства не научились сочувствовать и ценить жизнь другого. Это те, кто мучает животных и наслаждается чужими мучениями. К счастью, процент такого вида привязанности в общей популяции невелик.

После эксперимента Мэри Эйнсворт с незнакомой ситуацией теория привязанности прошла несколько модификаций и выросла в большую основополагающую систему понятий и причинно-следственных связей, которая довольно точно описывает и предсказывает отношение к людям и к миру во взрослом возрасте. Взгляд на то, насколько первая привязанность к главным взрослым подлежит изменениям, тоже менялся и усложнялся. В современной психологии принято считать, что, несмотря на очень важную роль самых первых эмоциональных паттернов, любой человек может отредактировать свой тип привязанности, работая над собой при помощи психолога или же самостоятельно.

Почему так важно понять, о каком виде привязанности идет речь в вашем случае? (Кстати, в тесте, с которого мы начали, 1-й вариант ответа соответствует безопасному типу, 2-й – избегающему, 3-й – тревожному, 4-й – испуганно-отстраненному.) Во-первых, эти паттерны мы получаем от родителей и, возможно, передаем своим детям, и важно это понять и принять. Во-вторых, наш тип привязанности определяет, насколько счастливыми будут наши близкие отношения. Если, например, избегающий и тревожный типы будут пытаться создать семью, то одному будет постоянно всего мало – проявлений любви, общения, эмоций, а другой будет задыхаться, как в петле, и требовать оставить его в покое. Об отношениях в паре я поговорю когда-нибудь подробнее, а сейчас важно понять, какую роль играют наши родители и их тип привязанности в нашем становлении.

Остановимся на двух типах привязанности родителей: тревожном и избегающем. Эти два типа оказывают разное влияние на детей в детстве, и, воспользовавшись «линзами» теоретиков привязанности, мы сможем легче понять многое из того, что с нами происходит.

Нередко слышишь от наших ровесников: мама меня никогда не обнимала, я и до сих пор не могу с ней поговорить по душам, она очень строгая и холодная. Или: от отца я ни разу за всю жизнь не услышал похвалы, зато за проступки он порол меня нещадно. Узнаваемо? Ознакомившись с азами теории привязанности, вам теперь легко понять: поведение таких родителей выглядит как избегающий тип. И немудрено. Их детство пришлось на военные или первые послевоенные годы. Их родители выживали, как умели. В семьях было много потерь, нищеты, мужчины вернулись с фронта с увечьями. Жили очень тесно и голодно. Поэтому все силы матери (и отца, в тех случаях, когда он вернулся живой) уходили на обеспечение самым необходимым. Многих детей сдавали в круглосуточные ясли, матерей к ним отпускали с работы покормить только в определенные часы. У нянечек таких вот орущих питомцев было очень много, всех на руки не возьмешь. Вот и учились послевоенные малыши засыпать и успокаиваться без помощи взрослых, рассчитывать только на себя. В израильском кибуце, кстати, в то же время таких детей домой не забирали вообще, они жили большими коммунами под присмотром воспитателей и родителей видели редко. Отцы этих послевоенных детей, прошедшие ужасы войны, переживали свое посттравматическое расстройство, как умели: кто-то пил, кто-то буянил, кто-то взрывался по любому поводу и колотил своих близких – наших будущих родителей. Никому не было известно, что посттравма – посттравматическое стрессовое расстройство (ПТСР) – это серьезное психическое заболевание, которое нуждается в лечении. Как правило, в послевоенные годы в распространенные методы воспитания детей не входил тесный физический и эмоциональный контакт и утешение плачущих детей. Откуда у людей, выросших в таких условиях, появится умение приласкать, обнять и успокоить уже своего малыша?

Поэтому неудивительно, что у многих наших родителей установился избегающий вид привязанности: выживать самому и ни на кого не рассчитывать. И, конечно, этот тип привязанности диктовал, как правильно растить уже следующее поколение – нас: главное, чтобы ребенок был в чистоте и накормлен, а телячьи нежности только разбалуют. Военное или послевоенное детство без ласки научило наших родителей идти по жизни стойкими оловянными солдатиками, которые чувствуют себя некомфортно в присутствии сильных эмоций. Они не любят подарки, дни рождения, не умеют радоваться отдыху или безделью… Только ближе к старости, с появлением внуков, вдруг прорастает в постаревших послевоенных детях трогательная стеснительная нежность и заботливость. Но не к нам, их выросшим детям, которых по-прежнему не хвалят и не обнимают, а к маленьким потомкам, которые своим появлением вдруг проломили лед многолетнего стоического родительства. Что делать с такими родителями, теперь уже довольно пожилыми? Ничего. Понять и принять. Они любят – по-своему. Они не умеют этого проявлять, тем более говорить об этом вслух. Их забота и любовь видны в поступках, и это уже немало. Наше собственное взросление помогает принять, что не все в них подлежит улучшению. Поэтому, если по-прежнему тяжело обнять родителей, свои ласки и поглаживания отдайте своим детям, чтобы не передавать такой избегающий взгляд на мир по наследству.

Другой тип привязанности, который характерен для поколения наших родителей, – тревожный. Это еще один вариант реакции малыша на то тяжелое время, которое досталось его родителям после войны, – цепляться, оглядываться, не отпускать от себя ни на минуту. Эти послевоенные дети, как и дети войны, приучены смотреть на мир как на постоянную опасность, которая требует быть настороже. Они никому не доверяют, во всем ищут подвох и учат своего ребенка (нас, следующее поколение) конформизму и осторожности. Они растят своих детей в постоянном сравнении, тревоге и оценках – чтобы не пропустить опасности извне и вовремя ее предупредить. «Чтобы не хуже, чем у других»; «Что люди подумают?»; «Кто тебе еще правду скажет!». Знакомо?

Такие родители безоговорочно становятся на сторону воспитателя и учителя, а дома выговаривают провинившемуся, что он позорит семью. Такие родители всегда считали себя правыми и никогда не извинялись. Они не видели необходимости стучаться в дверь к ребенку, читали его личный дневник, запросто заглядывали в сумку. Они с самого детства не прошли сепарацию со своими главными взрослыми и по-прежнему не соблюдают границ между своим и чужим. Дети в их понимании являлись продолжением их самих, поэтому их лечили, кормили и развивали, не считаясь с их мнением. «Я замерз или проголодался?» – это про такое воспитание. Эти тревожные родители (и поддерживающие их бабушки и дедушки) паниковали после каждого чиха.

Непонимание границ приводило к парадоксу: о теле ребенка и о его здоровье, сцепив зубы, заботились – но его самого не принимали во внимание! Как точно выразилась одна подросшая девочка, мама видела в ее теле некую хрустальную вазу, которую надо беречь, и злилась, когда эта девочка смела заболеть, угрожая маминому сокровищу.

Такие родители и до сих пор презирают праздность, руководствуются прежде всего чувством долга, очень требовательны к себе и к другим. А главное – никому не доверяют. Ни врачам, ни продавцам, ни соседям, ни государству, ни собственным детям. Они сами всегда знают, как лучше, и переубедить их невозможно – они безапелляционны и очень критичны. Как таких родителей выдерживать, когда они стареют? Ведь они все более тревожны, все меньше понимают границы, все настойчивее?

Зная, откуда это идет, можно попробовать апеллировать к корню их поведения – к их тревожности. Все, что они делают, говорят и думают, направлено на подавление этой бесконечной тревожности, которую они впитали в раннем детстве и которую успокоить невозможно. Важно вникнуть и понять: как же они с ней справляются? Тревожный тип привязанности пытается контролировать, оберегать и защищать, как умеет. Он цепляется и ищет постоянного контакта – хотя бы через сообщения, – чтобы не потерять и бдеть. Такие тревожные родители могут манипулировать и лукавить, но только из-за необходимости знать, что все под контролем и опасности нет. Для вашего же блага, так сказать… Обратите внимание, как они мобилизуются в моменты кризиса: если что-то действительно происходит, на них можно положиться, они не теряют головы и очень эффективны в разрешении проблемы. Потому что им в некотором смысле становится легче – ведь намного проще спасаться от конкретной катастрофы, чем бесконечно переживать неопределенные угрозы со всех сторон.

Итак, если мы понимаем, что за их потребностью все знать и все контролировать стоит изматывающая тревожность, нам легче понять, как действовать. Прежде всего – поддержать их иллюзию контроля и давать информацию, чтобы успокоить. Всегда (!) выполнять обещания выйти на связь, о чем-то предупредить, что-то сделать. Второе: вспомните, что знание – сила. Потому что оно снижает тревожность и неопределенность. Отвечайте на вопросы честно, но не вдаваясь в подробности, которые могут их испугать. Врать, кстати, не советую. С их привычкой мониторить и наблюдать они это быстро почувствуют и станут еще тревожнее и прилипчивее, подчиняясь паранойе, что от них скрывают что-то страшное. Давайте им четко обозначенные поручения, которые делают их вовлеченными в происходящее, – так им легче все предотвращать и за всем следить. При этом важно защищать границы – свои и своих детей. Сами ваши родители этого искренне не понимают, их в детстве этому никто не учил. Поэтому мы, теперь уже взрослые, должны мягко, но настойчиво их научить, что можно, а чего нельзя себе позволять с нами и нашими детьми.

И еще важно не принимать близко к сердцу неумение и нежелание этого поколения принимать подарки. Детям послевоенного времени трудно быть в тягость – и тем, кто в детстве превратился в стойкого оловянного солдатика, и тем, кто с детства привык тревожиться и жаться к своим близким. Так их вырастили, и ни их, ни нашей вины тут нет. Поэтому, поступая так, как вы считаете нужным, опекая их, отправляя отдыхать и делая для них покупки, учитывайте их тип привязанности. Их реакция запрограммирована далеко в детстве, и вряд ли ее можно существенно изменить сейчас. Делайте выводы и старайтесь не обижаться. Взрослость именно в том, чтобы понять и принять. Вспомните, как нас, пятилеток-шестилеток, восхищала красавица-мама и герой-папа. Верните себе эту безусловную любовь и дайте вашим родителям пожить в вашей любви и принятии хотя бы в старости.