Мы проводим весь день в кровати, разгоняем аппетит, пока я изучаю, насколько действительно у Санни гибкое тело. Мы закончили только после четырех ее оргазмов (у меня было два); мы трахались в самых немыслимых позах, о которых я и не помышлял.

– Умираю от голода. – Я все еще у нее между ног, наслаждаюсь тем, как ее пальцы бегают вверх-вниз по моей спине. После оргазма мне никак не прийти в себя. Волшебное ощущение, уступает только победе в игре.

– Я-то думала, ты наелся.

– Я вообще ничего сегодня не ел, – говорю я, отрывая голову от ее груди. У нее милейшее выражение лица, глаза такие круглые. Довольна своей шуткой. – Ах, ты шутишь, да, солнышко Санни?

Она улыбается.

– Я всегда голодный. – Начинаю поцелуями прокладывать дорожку от ее живота и ниже, пока она не обхватывает мою голову руками.

– Если ты еще раз сделаешь мне куни, мозоли появятся либо на языке, либо на клиторе.

Смеюсь и процеловываю дорожку к губам.

– Мне нужна настоящая еда. Давай оденемся и сходим куда-нибудь? Хочется на свидание.

– О-о-ой! Я знаю, куда мы пойдем. Тебе понравится.

Санни отталкивается от моей груди, скатывается с кровати на ноги.

Спустя полчаса мы уже собрались и доехали до центра Гуэлфа. Мы с Санни предпочитаем очень разные места. Ресторан веганский. Мне ничего не нравится. Вообще я люблю овощи, просто знаю, что снова проголодаюсь, как только мы вернемся в машину. Но она такая радостная. Решаю, что все будет хорошо, если я закажу половину меню и налопаюсь тростинок. Все равно тут нет ничего связанного ни с коровкой, ни даже с рыбкой.

Я почему-то решил, что люди, работающие в таком месте, не смотрят хоккей, но это ошибка. Да, у них у всех дреды и ботинки из конопли. Видимо, это не мешает любить хоккей. К столику нас ведет парень, который прекрасно знает, кто я такой, и без остановки треплется о том, как сильно ему хочется, чтобы я играл за Торонто.

Санни, видимо, часто сюда приходит, ее все знают. Она знакомит меня с кучей людей; имена я, конечно, не запомню, даже прозвища не успею раздать: они все эко-фрики и на одно лицо. Санни не представляет меня как своего парня. Просто по имени, без каких-либо ярлыков. Но мы садимся с одной стороны столика, а не напротив друг друга, и она прижимается к моему боку. Это гораздо красноречивее любых ярлыков.

Возвращаемся домой и смотрим кино. Голыми. «Смотрим» – конечно, преувеличение. Продержались первые пятнадцать минут, но было весело, а после стало еще веселее. Санни засыпает на диване, а я провожу ревизию холодильника. В нем мало что есть, кроме всяких ПП-закусок, риса и миндального молока. Я открываю морозилку и уже думаю, что сорвал джек-пот, потому что вижу там кучу мучного. Но, к сожалению, на всех контейнерах красные круглые наклейки с перечеркнутым что-то поедающим человечком. И конопляный листок. Видимо, это какие-то исследования папы Санни. Он работает в лаборатории, которая разрабатывает медицинскую марихуану. Он типа очень умный. Санни говорила, что часто печет что-то для него, чтобы он мог добавить туда смесь. Я звоню в местную пиццерию и заказываю перекус.

Санни просыпается, когда мой ночной дожор уже подходит к концу. Рядом с контейнером лежит горка обглоданных косточек. Санни потягивается, плед, которым я ее накрыл, сползает, показывается сосок.

– Что делаешь?

– Любуюсь твоей грудью.

Она растерянно хлопает ресницами, подтягивает одеяло, чтобы прикрыться, а потом наклоняется и разглядывает остатки еды. Она мило сжимает носик, видимо, ей мерзко.

– Кладбище животных.

– Зато вкусно.

– Вкусно есть что-то мертвое?

– Ну, если так выражаться, то аппетит пропадает.

Санни встает, плед падает на пол.

– Я в кровать.

Я бросаю последнюю косточку в миску.

– Стой, я с тобой.

– Не оставляй косточки просто так. – Она жестом указывает на чашу смерти. – Энди все съест, и у него живот разболится.

Я спешу все прибрать, а потом взбегаю по лестнице.

Сегодня мы в последний раз спим вместе. Завтра она уже уезжает в свой тупой поход. Хочу, чтобы она думала только обо мне, пока мы не рядом. Не пытаюсь склонить ее к сексу, просто обнимаю. Санни обнимает меня в ответ и засыпает; ее теплая щека на моей груди.

* * *

Просыпаюсь от влажного вонючего дыхания прямо над лицом. Открываю один глаз и вижу в сантиметре от себя нос Энди.

– Приветик, приятель. Тебе бы зубки почистить.

Поворачиваюсь на бок, но половина кровати Санни уже пуста. Всего семь утра, очень рано, но она уезжает через пару часов, так что придется себя поднимать и сбрасывать тяжелые щупальца сна. Не парюсь с трусами. План такой: найти Санни и использовать утренний стояк в свою пользу.

Когда дохожу до лестницы, я замечаю, что с кухни доносится приятный запах корицы. Санни хороший пекарь, судя по экспериментам отца. Ее вкусняшки просто лучшие. Смеюсь со своих мыслей. Я попробовал ее вкусняшку, так что теперь запас таких шуток неиссякаем. К сожалению, мне не с кем ими поделиться.

Она на кухне. На голове все еще вчерашняя косичка, только дико растрепавшаяся. Рассветное солнце бьет в окно, лучи освещают раковину, в которой Санни моет свежие фрукты; свет красиво падает на ее непослушные белокурые волосы, торчащие во все стороны. Похоже на нимб. На ней шорты и майка. А лифчика нет.

Она не сразу меня замечает, так что я облокачиваюсь на дверь и любуюсь. Санни подпевает радио и чистит персики. Как бы мне хотелось, чтобы она не уезжала.

Я подхожу к ней сзади и обхватываю за талию. Будет совсем несложно раздеть ее и отыметь прямо здесь. Она ахает, и сначала я думаю, что от удивления, а потом замечаю набухающий порез на подушечке указательного пальца.

– Черт! Прости! – Я наклоняю нас над раковиной, включаю кран, настраиваю температуру. Когда начинает течь холодная вода, я сую ее палец под струю. Вот тебе и доброе утро.

Санни отворачивается и прижимает щеку к моей груди.

– Еще идет?

Я давлю на кожу сразу под порезом, проверяю, насколько все плохо. Порез аккуратный, не слишком глубокий, просто поверхностная рана.

Кровь снова собирается, так что я сую палец Санни обратно под воду.

– Нестрашно. Швы накладывать не надо. – Я целую ее в макушку. Санни передергивает. – У тебя есть пластыри?

– Где-то в ящиках есть. – Она машет рукой куда-то в сторону ряда кухонных шкафчиков.

– Я принесу, ладно? – Я не смогу отойти, пока она не перестанет на меня опираться.

– Кажется, мне нужно присесть, – говорит она, будто пьяная. И в следующее мгновение Санни съезжает вниз по моему телу. Я успеваю подхватить ее за подмышки, прежде чем она упадет на пол.

– Конфетка? – Я наклоняюсь, подхватывая ее под голову, чтобы она не запрокидывалась. Санни висит на мне мертвым грузом, глаза закатились. Она упала в обморок. Облокачиваю ее на шкафчики, ловлю баланс так, чтобы Санни не падала на пол. Все пошло не по плану.

Чуть-чуть не дотягиваюсь до бумажных полотенец. Приходится встать прямо перед Санни, прижимая левое бедро к ее плечу, чтобы она не упала. Не лучшая поза, по крайней мере, для наших обстоятельств. Я голый, а мой член в сантиметре от ее лица.

Санни приходит в себя, когда я уже хватаю полотенца. Отрываю от рулона пару листов, пытаюсь отодвинуть промежность, но она обхватывает мои ноги и лицом падает прямо на член. Я кряхчу, боль простреливает вдоль позвоночника, отзываясь где-то в горле. Чувствую привкус желчи; есть ощущение, что яйца навсегда вогнаны внутрь таза.

Падаю на колени напротив Санни, скрипя зубами. Зрение затуманивается, но всего на секунду.

– Миллер, – задыхаясь, обращается она ко мне. Такая растерянная.

Чувствую ее ладошку на своей щеке. Вдруг Санни визжит так, что уши болят почти так же, как яйца. Она снова отключается.

Я протираю влажную щеку и проверяю пальцы. Нахожу почти сухую, блеклую полоску крови. Обматываю порезанный пальчик полотенцем и жду, когда Санни снова придет в себя. Яйца дико болят, но через пару часов придут в себя. Удар головой не сравнится с ударом шайбой или клюшкой.

Веки Санни начинают подрагивать.

– Привет. – Она оглядывается, пытается понять, почему сидит на полу. – Я отключилась?

– Дважды.

– Прости, я не переношу вида крови.

– Да я уже понял.

– Прости.

– Ничего страшного, кроме, конечно, удара по яйцам – это было страшно. – Девушкам не понять, каково это. Ви как-то пыталась меня просветить насчет родов, и я верю, что это охренеть как больно, но там по крайней мере есть вариант с обезболиванием. Когда мужик получает по яйцам, ему остается лишь приложить к ним упаковку замороженного горошка и ждать, когда они сами расправятся.

– Какого удара?

– Никакого. Забудь. Я сейчас принесу тебе пластырь, ладно?

Она кивает; я встаю и иду к шкафчикам, на которые она махала.

– Ты голый.

– Ага. – Я открываю один ящик и роюсь в нем в поисках пластыря. Вижу набор резинок, миллион ручек и бумажки для заметок.

– А почему?

Я оглядываюсь и смотрю на нее.

– Пробую нудистский образ жизни. Что думаешь?

– Тебе идет.

Санни улыбается, но улыбка слабая. Она поджимает ноги под себя, и я замечаю, что под шортами нет трусиков.

– Не так круто, как тебе.

Пластыри запрятаны у самой стенки, вместе с ними лежит какая-то мазь, срок годности которой вышел два месяца назад. Пойдет.

Сажусь на кафель рядом с Санни, чтобы быть на одном уровне. Яйца подскакивают, а член поджимается – пытаются не касаться холодной поверхности. Санни закрывает глаза, я разворачиваю полотенце и проверяю порез. В принципе кровь остановилась, порез чистый, осталось лишь заклеить. Я использую сразу два пластыря, на случай если будут подтеки.

Выкидываю полотенца в мусорку и целую тыльную сторону ладони Санни.

– Готово.

Она поднимает глаза с испуганным выражением лица, но потом видит пластырь.

– Как ты вообще смотришь хоккей?

В этой шутке лишь доля шутки. Хоккеистов постоянно колотят во время игры. Каждый, кто занимается профессиональным спортом, всегда готов к парочке швов, особенно когда дело касается коньков. Я могу вспомнить как минимум пять случаев, когда мне понадобились швы: от лезвий, от летящей шайбы, от удара клюшкой по неприкрытому месту. Обычно, если все не так плохо, меня подшивают на скамейке и отправляют играть дальше.

– Я стараюсь не смотреть, как люди дерутся. По телику нормально, но в реальной жизни… – Ее трясет, она даже побледнела.

Духовка пищит, и Санни встает, опираясь на мои плечи. Встаю вместе с ней, придерживая за талию, потому что ее еще качает.

– Давай я достану?

– Все нормально, справлюсь. – Мне кажется или она огрызается?

Отпускаю Санни, и она лицом падает мне в грудь. Я подхватываю ее за талию и усаживаю на стол. Она кряхтит, пытается сопротивляться, но ей не хватает сил и координации, поэтому приходится держаться за мои руки.

– Я достану противень из духовки, Санни. Моя поварская специальность – это подогревать в духовке замороженные полуфабрикаты.

Звук, который она издает, похож одновременно и на сдавленный смешок, и на рассерженный выдох.

– Я не шучу. Я лучший шеф замороженной еды во всем Чикаго. Я бы даже дерзнул сказать, что во всем Иллинойсе, но не хочу, чтобы ты подумала, будто у меня раздутое эго.

– Миллер.

– Санни.

Духовка повторно пикает. Санни отпускает мои руки и машет на нее. Я хватаю со стола фартук, обвязываю его вокруг талии, чтобы хоть как-то защитить член. В духовке меня ждет противень, заставленный булочками с корицей и пеканами, на краях которых еще пузырится сахар. Надеваю прихватки и вынимаю булочки, ставлю противень на гранитный стол.

– Где ты их достала?

– Сделала.

– Когда?

– Только что, пока ты спал.

– Типа все сама?

– Ага.

– Даже тесто?

– Все. Сама.

Я перестаю пялиться на булки и оглядываюсь. Почти на сто процентов уверен, что теперь Санни точно огрызается. Она все еще сидит на столе, болтая ножками.

– Впечатляет. – Я рыскаю в шкафчиках, достаю тарелки, затем роюсь в поисках того, что поможет снять булочки.

– Нужен еще крем.

– Я без крема.

Я уже почти принимаюсь за булки, когда слышу, как ноги Санни спускаются на пол.

– Какой нетерпеливый. – Она толкает меня в бедро, чтобы отошел, и берет большую тарелку для сервировки.

Я делаю шаг в сторону, облокачиваюсь на кухонный уголок, смотрю, как Санни кладет тарелку на противень, а потом переворачивает. Чуть-чуть трясет, убирает противень, и оказывается, что на тарелке лежат пышные блестящие булочки с пеканом и сиропом. В воздухе разливается ароматный пар. Во рту булькает слюна, настолько я голодный. Я уже почти сжег все калории от вечерних крылышек, которые зажевал после секс-марафона. Пора кормиться.

Я хватаю одну булочку, но получаю шлепок по руке.

– Еще горячо.

– Нормально!

– Дай я сначала кремом намажу, чтобы ты язык не обжег.

– Я голодный.

– Так же сильно, как вчера? – Она смотрит на тарелку, а не на меня.

– Это приглашение или вопрос? – Я встаю позади нее, прижимаю к ее пояснице свой «ой, это что, стояк?». – А то я был бы не против повторить вчерашнюю ночь или это утро.

– Это утро?

– Ну, без обмороков и твоих попыток отрубить себе палец, но это… – Я машу рукой, обводя кухню и нас, целую Санни в плечо. – То, что здесь происходит… Мне нравится. У меня такого ни разу не было.

– Никто не падал на тебя в обморок? – Она мешает крем, но от моих прикосновений у нее перехватывает дыхание, а по шее идут красные пятна.

– Никто не готовил мне завтрак.

– Никогда?

– Нет, разве только Скай, но это не считается, потому что она моя мачеха. К тому же все, что она готовит, когда-то было упаковано.

Санни разворачивается ко мне с задумчивым лицом.

– А когда ты был ребенком? Кто готовил тебе завтрак перед школой?

– Обычно я ел хлопья, потому что мы с папой жили вдвоем, а повар из него ужасный. – Я опускаю взгляд на кухонные шкафчики, подмечаю детали. Я смутно помню маму. Почти все воспоминания, которые у меня остались, – неприятные, поэтому я не люблю об этом говорить.

Санни проводит пальцем по моей руке, плечу, пока не доходит до уголка челюсти. Обхватывает подбородок и поворачивает голову так, что мне приходится встретиться с ней взглядом, вместо того чтобы пялиться в пустоту.

– Что случилось с твоей мамой?

Я беру прядку ее волос и начинаю играть с ней, пока прикидываю, сколько я готов ей сказать. Делаю из волос широкую кисточку, провожу ей по своим губам.

– У нее была неоперабельная опухоль мозга. Она умерла, когда мне было три года.

Санни гладит меня по щеке. И я чувствую, что этот нежный жест – не проявление жалости.

– Мне жаль.

Я пожимаю плечами:

– Да я ее почти не помню. У нее постоянно голова болела. Сначала думали, что это мигрени. Я помню ее в больнице, постоянно. Мы с папой были вдвоем. Даже когда она еще была с нами, папа уже со всем справлялся один.

– Тяжело, наверное, было.

– Папе точно да. Я был слишком маленьким, чтобы понять, что происходит, плюс я совсем не облегчал ему жизнь. У меня была куча энергии. Проблемы в школе. Я постоянно требовал его внимания, а ведь папа работал сутками.

Я не признаюсь Санни в самом грустном: как попытки папы завести отношения проваливались из-за меня. Отцы-одиночки нравятся всем только в кино. Сразу стало ясно, что в школе мне будет сложно. Я не так быстро усваивал информацию, постоянно отставал от одноклассников. Одна папина подружка сказала, что не готова растить «особенного» ребенка. Даже назвала меня дебилом. Это была наша последняя встреча.

Больше у папы не было женщин. Я уже оканчивал школу, когда он начал встречаться со Скай, мамой Ви. Она приятная, с ней всегда было весело.

– Сидни сам тебя вырастил?

– В целом да. Я много времени проводил в доме Рэнди. Его мама меня кормила, помогала, но это другое, понимаешь. – Жизнь Рэнди была не сильно приятнее. Его отец был профессиональным хоккеистом и постоянно пропадал в разъездах. Родители развелись, когда Рэнди было одиннадцать.

Глаза Санни влажно блестят, от грусти, наверное.

– В общем, поэтому мне приятно, что для меня что-то готовят.

Не хочется разговаривать про эту смертельную тоску. Сразу вспоминаю, что наше с Санни положение очень сложное. До встречи с ней я и не думал проводить целые выходные с одной и той же женщиной. Раньше ночи заканчивались или быстрым утренним сексом, или бесшумным отъездом девушки. Если это были какие-то регулярные лица, иногда, прежде чем вызвать такси, я заказывал нам обоим кофе и завтрак. Но никто из них даже и не предлагал приготовить завтрак. Мне приятно. Значит, я не просто удобная возможность, а что-то большее. Большее, чем тот, кто может довести до нескольких оргазмов подряд.

Мне больше нечего сказать, так что я тянусь за булочкой с корицей. За ней следует облачко пара, и мои пальцы быстро нагреваются почти до боли. Но мне слишком хочется закончить этот разговор. Плюс я голодный.

– Да они же горячие! – Санни выхватывает у меня булку.

Я хватаю ее запястье и пытаюсь поднести булочку ко рту, но она ее роняет.

– Вот блин! – Я подумываю, не съесть ли мне с пола.

– Я пальцы обожгла!

– Покажи. – Кончики ее пальцев порозовели, испачкались в коричной смеси; я беру в рот один пальчик, слизываю сахар и целую. – Лучше?

– Лучше.

Я отодвигаю миску с кремом и усаживаю Санни на стол.

– Я знаю, чем мы можем заняться, пока тут все остывает. – Я раздвигаю ладонями ее ножки и встаю между ними, двигая Санни ближе к краю. Стояк топорщит фартук. Санни обнимает меня и тянет за завязки.

– У тебя всегда такие прекрасные идеи.

– Согласен. – Я снимаю через голову ее майку и обхватываю груди.

Она берет член в теплую ладошку и начинает дрочить. Мы целуемся, ласкаем друг друга, пока Санни не стягивает с себя шорты. За секунду мы от игривости переходим к жажде; она обхватывает меня ногами за талию и прижимает к себе вплотную. В этот момент я вспоминаю, что все презервативы наверху, в спальне.

Роняю голову на ее плечо и проталкиваюсь во влажный и горячий рай между ее ног. Я всего лишь однажды был в женщине без защиты. Еще в школе, с девочкой, в которую, как я думал, я влюбился. Было так хорошо, что это даже почти стоило последующей паранойи. Почти. Но те две недели, которые я был уверен, что она залетела, испортили все веселье.

Из меня вырывается несчастный стон, потому что Санни вращает бедрами.

– Нам надо наверх.

– Мне и здесь хорошо.

– Презервативы в спальне.

– Я на таблетках с шестнадцати лет. – Она мне разрешает. Сложно отказаться.

– Таблетки могут давать осечки. – Это звучит скорее как вопрос, а не как утверждение.

– Если так боишься, можешь вытащить, когда почувствуешь, что пора.

Я кусаю ее за плечо, а потом за шею. Санни ахает и толкается бедрами. Опускаю член ниже. Очень низко. Почти ко второй дырочке.

– Нетушки! Со мной такое не прокатит!

Я поднимаю растерянный взгляд.

– Чего?

– Не-а, никакого анала.

Я аж поперхнулся.

– Что? Да я и не пытался…

Голос Санни становится гораздо выше, почти визгливым.

– Бывший постоянно пытался заставить меня дать в попу, потому что, по его словам, так риска меньше и не надо доставать презерватив.

Какие же придурки были у нее в парнях. Твою мать, надеюсь, она сейчас не про Кейла.

– А что, по-твоему, я бы сделал? Просто проскользнул туда?

– Он постоянно пытался так сделать.

– Насколько у него был маленький хер?

Она поднимает два сложенных пальца.

– Этот тот же, который не мог довести тебя до оргазма?

Я не удивлен, когда она кивает. Судя по всему, член у него был сильно меньше среднего. Хватаю Санни за руку и кладу на свой член. Разговоры про анал меня дико заводят. А что поделать. Я мужик. Хочется туда, куда не разрешают.

– Крошка, думаешь, я бы смог засунуть тебе вот это все в попу без твоего ведома?

– Ну, нет, но…

– Но что, Санни? Ждешь от меня подвоха?

– Просто ты был бы не первый, кто попробовал это сделать.

– Но буду первым, кто действительно туда попадет.

Я, конечно, шучу, но она серьезно говорит:

– Не дождешься.

Не успеваю больше ничего спросить, потому что Энди и Титан начинают истерично лаять. А сейчас всего восемь. Мы не ждали машину так рано.

– Саншайн? Котик, мы дома!

Вот блин. Родители в здании.