Шестилетняя Кассандра Линн Хансен, или просто Кэсси, жила в Игене – южном пригороде города Сент-Пол в штате Миннесота. Она была на год старше моей дочери Эрики, и, когда я увидел на фотографии темно-русые волосы, локонами падающие на плечи, мне захотелось сравнить ее с очаровательной маленькой феей. Лучезарная улыбка с ямочками на щеках могла бы наполнить радостью самый хмурый день.

Вечером 10 ноября 1981 года Кэсси вместе со своей матерью и младшей сестрой была на всенощном бдении на цокольном этаже евангельской лютеранской церкви Иеговы в Сент-Поле. Кэсси сказала матери, что ей надо в уборную, вышла в коридор и поднялась по лестнице, разыскивая женский туалет. Одна из прихожанок встретила ее по пути. Больше Кэсси живой не видели. Так и не дождавшись возвращения дочери, ее мать Эллен отправилась в женский туалет, включила свет и огляделась. Там было пусто. Она вышла из церкви и несколько раз позвала дочь. К поискам подключились другие люди. Так и не обнаружив Кэсси, они вызвали полицию.

На следующее утро тело девочки в нежно-голубом платьице обнаружили в мусорном контейнере на задворках автосервиса на Гранд-авеню, примерно в трех милях от церкви. Ее туфельки из черной искусственной кожи с пряжками нашли в двух кварталах оттуда. Исчезли только заколки из прически.

Убийство этой маленькой девочки было одним из самых душераздирающих случаев в моей практике. В то же время раскрытие этого дела наглядно продемонстрировало, насколько успешным может быть использование проактивных стратегий с привлечением целеустремленных и мужественных граждан. Жители города отреагировали на убийство Кэсси искренним ужасом, отвращением и скорбью. Если милого и жизнерадостного ребенка похитили прямо с церковной службы, из дома Господня, и лишили жизни, то есть ли на этом свете хоть что-то святое?

Патологоанатом не обнаружил свидетельств сексуального надругательства, хотя и нашел пятнышки спермы и несколько лобковых волос на темно-синих колготках Кэсси. Сперма соответствовала первой группе крови, что было важно знать, поскольку у самой Кэсси была третья группа. Причиной смерти стало лигатурное удушение, судя по кровоподтекам, для этого использовали ремень шириной в два с половиной дюйма. Следы в области груди указывали на использование другого ремня для фиксации верхней части туловища. Еще одну подробность полицейские утаили в качестве «контрольной» для выявления возможных ложных признаний: на голове и лице шестилетней Кэсси имелись царапины и следы побоев.

Родители Кэсси разъехались, и она осталась жить с матерью. Полиция быстро установила, что оба родителя находятся вне подозрений. Эллен рассказала следователям, что научила Кэсси громко кричать, если она почувствует угрозу со стороны постороннего человека, и девочка твердо усвоила важность этого урока. Незадолго до похищения Кэсси увидела, как ее четырехлетняя сестра Ванесса разговаривает с каким-то незнакомцем, и силой увела ее домой.

Как это часто бывает, рассказы очевидцев были довольно путаными и противоречивыми. Женщина, встретившая Кэсси на лестнице в церкви, вспомнила также, что видела белого мужчину лет пятидесяти шестидесяти с грубоватыми чертами лица, седеющими волосами и в очках в темной оправе. Агент по продаже недвижимости, находившийся во время похищения на улице, в квартале от церкви, заметил белого мужчину лет тридцати, несущего на руках неподвижного ребенка, по виду девочку лет шести-семи. Позднее похожего по описанию человека видели возле переулка, ведущего к мусорному контейнеру, в котором нашли тело.

Расследование дела вело полицейское управление Сент-Пола при деятельном участии регионального офиса ФБР в Миннеаполисе. Они разрабатывали несколько перспективных версий, но минуло Рождество, наступил Новый год, а арестовать преступника все еще не получалось. Этого хотели все. Каждый жаждал найти убийцу малышки.

В конце февраля 1982 года спецагенты Билл Хэгмайер и Брент Фрост из Миннеаполиса обратились ко мне с просьбой создать психологический потрет преступника. Это был мой самый первый опыт сотрудничества с Биллом, имевший неожиданно счастливое продолжение. Спустя год его перевели в Куантико, в наш отдел поведенческого анализа. Когда в декабре 1983 года я был при смерти в Сиэтле, Билл организовал сбор средств, чтобы доставить ко мне в больницу жену и отца. Впоследствии он перешел в мой отдел сопровождения расследований и был одним из его ключевых сотрудников вплоть до моего ухода в отставку весной 1995 года. Сейчас он возглавляет отдел серийных убийств и похищений детей в Куантико.

3 марта, проанализировав все относящиеся к делу материалы, я представил психологический потрет преступника на продолжительном совещании с Биллом, Брентом и представителями полиции Сент-Пола, которые занимались этим делом. Шеф отдела убийств и преступлений на сексуальной почве, капитан Дональд Труйен в январе был на семинаре в Куантико, где присутствовал на презентации моего отдела. В совещании также участвовали заместитель начальника полиции Роберт Лабат, лейтенант Ларри Макдональд и сержанты Роджер Нидхэм и Даррелл Шмидт. Как было заведено у нас в Куантико, единственным, что мне не требовалось от следователей, были их собственные наработки по части подозреваемых. Я должен был оставаться объективным и исходить в психологическом порете исключительно из предоставленного мне фактического материала.

Учитывая характер преступления, то есть похищение в церкви, я предположил, что мы имеем дело с белым мужчиной, который уже давно, возможно, всю жизнь, испытывает влечение к детям. Я был практически уверен, что это преступление совершил человек одной расы с Кэсси и что оно не было совершенно спонтанным, хотя и не планировалось заранее. Этот человек часто посещал места, где бывают дети, где он мог беспрепятственно наблюдать за ними с близкого расстояния, и где бдительность родителей ослабевает. Одной из основных трудностей в создании психологического портрета преступника является определение его возраста, поскольку эмоциональный и эмпирический опыт преступника не всегда соответствуют количеству прожитых им лет. Хотя практика показывала, что патологическое влечение к детям проявляется в возрасте от двадцати до двадцати пяти лет, я считал, что этому преступнику должно быть по меньшей мере за тридцать. Тем не менее я отметил, что исходить из этого в розыскной работе не стоит.

За четыре месяца до данного случая я работал по делу печально известного «убийцы с пешеходной тропы», который убивал женщин, гулявших в лесопарках к северу от Сан-Франциско. Специфика преступлений указывала на белого мужчину лет тридцати, а арестованному учителю труда из Сан-Хосе Дэвиду Карпентеру было пятьдесят. Но впервые он отсидел за преступления на сексуальной почве в возрасте за двадцать, как мы и предполагали. Как бы то ни было, вне зависимости от возраста убийцы Кассандры Хансен, я считал, что ранее он уже не раз совершал половые преступления по отношению к детям, хотя и гораздо менее серьезные, чем убийство. Он сумел быстро и ловко вынести девочку из церкви, что свидетельствовало об определенном уровне искушенности и навыков. Возможно, похищение из церкви доставило ему дополнительные острые ощущения (я беседовал с немалым числом растлителей детей, и они признавались, что их реально возбуждала задача вывести ребенка из толпы так, чтобы никто не заметил и не остановил их).

Но если обстоятельства свидетельствовали об определенной зрелости криминальных навыков преступника, то выбор жертвы четко указывал на его неспособность общаться на равных с ровесниками. Такой человек не может добиваться своего от тех, кто близок ему по возрасту. Он чувствует себя уверенно только с беспомощным ребенком. У него получилось похитить и убить маленькую девочку. Полагаю, Кэсси соответствовала его критериям жертвы, но то же самое он сделал бы и с маленьким мальчиком, окажись тот на ее месте. Тем не менее он может состоять в браке или в долговременных отношениях с женщиной. Вряд ли это полностью сформировавшиеся серьезные отношения, скорее всего, эта женщина такая же незрелая и зависимая, как и он сам. Артур Шоукросс, насиловавший и убивавший проституток в Рочестере, штат Нью-Йорк, до этого отсидел пятнадцать лет (по-моему, чересчур мало) за избиение и убийство мальчика и девочки. В период убийств проституток Шоукросс имел постоянную работу, был женат и встречался с любовницей.

Я сказал сыщикам, что по моему мнению выбор церкви как места действия говорит о личности этого преступника многое. Возможно, он не вполне сознавал, почему оказался там; может вообще относился к другой конфессии. Он мог решить зайти туда, чтобы пообщаться с Господом. Не исключено, что он считает себя высоконравственным человеком, любые поступки которого обусловлены исключительно велением Божьим. Вполне возможно, что мы имеем дело с параноидным шизофреником или человеком, страдающим от галлюцинаций или бредовых иллюзий. И эти религиозные галлюцинации могли увязываться с его фантазиями о детях. Когда вы найдете этого типа, сказал я коллегам, наверняка обнаружите у него подробные дневники и альбомы, возможно, даже со стихами, повествующие о его влечении к детям или даже к этому конкретному ребенку. Также я добавил, что они найдут одну или несколько Библий со множеством подчеркнутых фраз или педантичных пометок на полях. Это будет довольно нелюдимый человек с искаженным самовосприятием и, вероятно, избыточным весом. Судя по тому, что он сумел скрытно вынести из церкви сопротивляющегося ребенка, это физически сильный человек высокого роста, но не слишком привлекательный внешне. Если ему за двадцать или, скорее, за тридцать, то у него может присутствовать некий физический изъян или нарушение речи, из-за которых он испытывает неловкость. Если ему за сорок или за пятьдесят, то он должен быть тучным, с заметным животом и, вероятно, лысеющим. У него не слишком много знакомых, а близких друзей нет совсем, поэтому он общается в основном со своими дневниками и альбомами. Кое-кто из таких типов даже записывает аудио или видео, к примеру, снимает выходящих из школьного автобуса детей и накладывает на запись свои комментарии по этому поводу. Если преступник забеспокоится, поняв, что заинтересовал следствие, он спрячет свои материалы. Уничтожит он их только в случае крайней необходимости – для него это дело всей жизни.

Такой человек будет одержимо следить за ходом расследования. В свой альбом он будет помещать все газетные вырезки, какие найдет, в первую очередь те, которые сопровождаются фотографиями. Снимок Кэсси, который показывали мне полицейские, тоже публиковался в газетах, и я был уверен, что преступник хранит эти вырезки.

Он вполне мог прийти на похороны девочки, а потом неоднократно посещать ее могилу. Вероятно, он взял что-то из ее вещей на память – я напомнил, что заколки Кэсси пропали – и, как некоторые из ему подобных, мог захотеть вернуть их и «поговорить» со своей жертвой на ее могиле. Или же он мог отдать эти «сувениры» другому ребенку, чтобы таким способом «перенести» на него влечение к погибшей девочке.

Символичным было место избавления от тела. Покончив с девочкой, преступник выбросил ее в мусор, говоря тем самым, что имеет право поступать с ней как хочет и что он прав в своем поступке. Это было как-то связано с его религиозными бреднями. Непосредственное общение с Богом помогло ему обосновать убийство. Либо Богу потребовалась помощь, чтобы вернуть эту чистую душу к себе на небеса, либо девочка нуждалась в наказании и искуплении, а он послужил орудием Господним. По этой причине он мог зачастить в церковь. Это был один из способов справиться со стрессом. Другой – это прием алкоголя или наркотиков.

Когда в картине преступления столько символики, следует ожидать возвращения убийцы к местам, значимым для жертвы и убийства. Наблюдение за местом преступления или могилой жертвы часто приводит к положительным результатам. Поэтому я предложил периодически напоминать через СМИ о том, где похоронена Кэсси.

Мне показалось, что это серийный убийца, а в подавляющем числе случаев у них имеется провоцирующий стрессогенный фактор, возникший за несколько часов, дней или недель до преступления. Два самых распространенных, как я уже упоминал выше, связаны с работой и личной жизнью (если точнее, то проблемами в одном или другом), однако вспышку насилия могут спровоцировать затруднения любого рода, в первую очередь материальные. Единственным существенным условием является то, что такой стресс-фактор представляет собой нечто, с чем преступник неспособен справиться. У него возникает чувство, что с ним обошлись несправедливо или что весь мир против него. А поскольку я уверен, что в прошлом этого преступника было растление малолетних или преступления на сексуальной почве, то, когда представилась такая возможность и он увидел ребенка, рядом с которым не было взрослых, а риск, что его заметят или остановят, был незначителен, он сразу же перешел к действиям.

Я объяснил полицейским, что вне зависимости от наличия у них подозреваемых, следует публично объявить, что расследование успешно продвигается. Я предложил заместителю начальника полицейского управления Лабату выступить по телевидению и заявить, что даже ценой своей карьеры он будет способствовать раскрытию этого дела и передаче убийцы в руки правосудия. Это окажет на преступника дополнительное психологическое давление.

Дело в том, что преступник уже испытывает такое давление. Как я уже упоминал, одним из проявлений этого могло стать употребление алкоголя, что вряд ли облегчит его состояние. Преступник может кому-то признаться в содеянном, и тогда этот человек тоже окажется в опасности, поскольку напряженность будет возрастать. Убийца будет все более отчаянно гадать: то ли ему уже можно успокоиться, то ли следствие подбирается к нему. Это отчаяние вполне может вылиться в еще одно преступление.

На случай, если полицейские уже вышли на подозреваемого, я порекомендовал тактику неприкрытого давления. Когда Джон Уэйн Гейси стал главным подозреваемым в деле об исчезновении юношей в окрестностях Чикаго, полицейские прибегли к открытому наблюдению, преследуя его повсюду. Поначалу этот полноватый строительный подрядчик не воспринимал происходящее всерьез и даже приглашал детективов поужинать. Понимая, что полицейские не захотят вменять ему разную мелочовку, он откровенно развлекался – нарушал правила движения и открыто употреблял наркотики. Но давление возрастало, и в конце концов Гейси не выдержал. Он пригласил полицейских к себе домой, где они уловили трупный запах. Полиция задержала Гейси по обвинению в хранении наркотиков, получила ордер на обыск и обнаружила первые из тридцати трех трупов, захороненных в подвале дома.

Я подумал, что подобная тактика будет полезна и в данном случае. Подозреваемый идет в церковь – полицейские следуют за ним. Он приходит в ресторан – они заходят туда вместе с ним. Пусть он увидит, как полицейские стучатся к его соседям. Я предложил выводить его из равновесия – пусть ему регулярно звонит кто-то из сотрудниц полиции, всхлипывает, а потом бросает трубку. Придется проявить массу изобретательности, чтобы не позволить подозреваемому расслабиться.

Преступник такого типа ведет скорее ночной образ жизни. Подъехав к его дому ночью, полицейские увидят свет в окнах. После наступления темноты преступник будет бродить или разъезжать по округе. Он не сбежит из города, боясь насторожить следователей, к тому же в любом случае он оправдывает свои действия. В то время существовал метод, известный как оценка психологического стресса (ОПС), который пользовался популярностью у региональных правоохранителей, особенно на Среднем Западе. Метод использовал ряд специфических параметров наблюдения и электронное устройство, напоминающее полиграф, который предназначался для выявления лжи во время допроса. Лично я не испытывал к нему особого доверия, особенно при работе с субъектами, которые мысленно уже обосновали свои преступления. Этот метод не принес бы никакой пользы, если преступника стали бы расспрашивать непосредственно об убийстве девочки. Заметную реакцию могли вызвать только вопросы относительно его мастурбации на жертву, поскольку на ее колготках нашли пятна спермы.

Поле того как я описал тип личности человека, которого обоснованно полагал виновным в похищении и убийстве Кэсси Хансен, полицейские сказали мне, что в ходе расследования они провели более пятисот допросов и рассматривают 108 подозреваемых.

Один из подозреваемых заметно выделялся на общем фоне.

– Этот человек соответствует как минимум десяти основным пунктам вашего описания, – заметил капитан Труйен.

Этим подозреваемым был рослый пятидесятилетний белый таксист по имени Стюарт У. Ноултон. Полицейские обратились к нему, потому что его видели возле церкви в день исчезновения Кэсси, но он отказался отвечать на вопросы и давать показания на детекторе лжи. Коротко стриженый, седеющий и лысеющий, Ноултон отличался плотным телосложением и носил очки. Полицейские рассказали, что его часто видели у местных церквей, и, кроме того, в его прошлом были сексуальные посягательства на детей, включая собственных. После нашего совещания полицейские сосредоточилась на нем как на главном подозреваемом, отодвинув всех остальных на задний план.

Однако подозрений было недостаточно, чтобы предъявить Ноултону обвинение, и он по-прежнему оставался на свободе. Но за три недели до нашего селекторного совещания, Ноултон шел домой и попал под машину. Получив серьезную травму ноги, он восстанавливался в местном центре сестринского ухода, поэтому наблюдение за ним не представляло особого труда.

Во Флориде, неподалеку от города Орландо, проходила курс лечения и восстанавливалась женщина, имевшая самое непосредственное отношение к Стюарту Ноултону. Это была Дороти Ноуга, которая на момент убийства Кэсси работала массажисткой в Сент-Поле. Работа ей не очень нравилась, но она получала в среднем 2000 долларов в неделю, и этого было достаточно, чтобы позволить мужу не работать и растить их четверых детишек. Согласно составленной сыщиками хронологии событий, Ноултон впервые пришел на массаж в сауну Ли Ленор, где работала Ноуга, 11 ноября 1981 года, в день обнаружения тела Кэсси. Он обратился к Дороти со странной просьбой – засвидетельствовать его алиби на это время в случае, если кто-то станет его в чем-то обвинять. Ноуга не нашлась, что сказать, но взяла его визитную карточку с адресом и номером телефона.

Дороти была потрясена новостями о гибели девочки, но не связала просьбу Ноултона с этим. Однако потом она вспомнила, что один из ее клиентов признавался ей в фантазиях о сексе с детьми. В интимной обстановке комнаты для массажа у многих мужчин возникало желание пооткровенничать с Дороти. И она сообщила о нем в полицию, не назвав себя.

Спустя несколько дней угнетаемая мыслями об этом преступлении Дороти Ноуга решила, что обязана внести вклад в расследование, если считает, что обладает полезной информацией. Она снова позвонила в полицию, на этот раз назвав себя, и согласилась побеседовать с сыщиками. Во время разговора из папки детектива случайно выпала фотография Ноултона. Ноуга опознала в нем человека, приходившего к ней на массаж на следующий день после убийства. Она поинтересовалась, проходит ли он подозреваемым по делу. Детективы ответили утвердительно и добавили, что Ноултон отказался разговаривать с ними.

Возможно, он согласится поговорить с ней, подумала Дороти Ноуга и предложила позвонить Ноултону. Полицейские отказались от этого предложения. Им не хотелось получить обвинение в незаконном получении информации, поскольку Ноултон связался с адвокатом и тот запретил ему отвечать на любые вопросы. Но как только полицейские ушли, Дороти Ноуга решила, что они ей не указ, и набрала номер, указанный на визитной карточке Ноултона. Дороти была уверена, что сумеет разговорить этого человека. Тридцатидвухлетняя массажистка была хорошей слушательницей и ей почти всегда удавалось вызывать мужчин на откровенность.

Именно так она и поступила. Вскоре она начала почти ежедневно беседовать с Ноултоном по телефону, порой по нескольку часов подряд. Он казался ей одиноким и отчаявшимся человеком, чрезвычайно озабоченным убийством малышки Кэсси Хансен. Дороти была уверена, что она на верном пути.

В то же время это был утомительный и угнетающий опыт. Ноултон часто разговаривал так, будто они состоят в отношениях, а Дороти тошнило при одной мысли о чем-то подобном. «Эти беседы нагоняли такую тоску, что хотелось просто бросить трубку и расплакаться», – говорила она впоследствии репортеру газеты «Сент-Пол Диспетч». Но сердцем мать четверых детей Дороти Ноуга была с Кэсси и ее безутешными родными. Она всеми силами стремилась уберечь других людей от подобного ужаса. Затем в одном из разговоров Ноултон признался ей, что убил Кэсси. Дороти решила продолжить беседы и записывать их на магнитофон, проинформировав обо всем полицию. Поняв, что у них появился ценный источник информации, полицейские рекомендовали ей продолжать в том же духе. Но с тех пор как Дороти стала записывать разговоры, Ноултон больше не упоминал о своей причастности к смерти Кэсси, хотя и продолжал обсуждать ее убийство.

Несчастье случилось 13 декабря, когда прошло чуть больше месяца после убийства. Дороти уже работала в другой сауне, а ее разговоры с Ноултоном прекратились. Она очнулась в больничной палате и увидела у изголовья постели свою рыдающую мать. Поначалу это было единственным, что она могла вспомнить об этом дне. Дороти нанесли несколько ударов ножом и перерезали горло. Нападавший оставил ее истекать кровью и скрылся. Врачи говорили, что она выжила чудом. Возле палаты установили круглосуточную охрану. Дороти приблизительно описала человека, напавшего на нее. Ей показали фотографии возможных подозреваемых, одного из них даже задержали, но отпустили за отсутствием доказательств.

Полицейские сразу же заподозрили Ноултона, и, когда мне сообщили о случившемся, я согласился с ними. Ноултон откровенничал с Дороти, пытаясь снять стресс, но по мере его усиления понял, в каком уязвимом положении оказался. Единственным выходом было устранить источник угрозы.

Очевидцев этого преступления не было, покушавшийся практически не оставил следов, а сама Дороти Ноуга не могла поведать больше, чем уже рассказала. Выйдя из больницы, она вместе с семьей уехала во Флориду, чтобы восстанавливаться подальше от преступника, который наверняка сожалел о том, что не сумел довести дело до конца.

Как оказалось, не менее важное значение имели беседы Стюарта Ноултона с другой его недавней знакомой. Ее звали Дженис Реттман, она была ровесницей Дороти Ноуга и работала директором жилищного информационного офиса Сент-Пола. На этой ответственной руководящей должности миниатюрная рыжеволосая Дженис заслужила репутацию дельного городского администратора. Реттман познакомилась с Ноултоном 16 марта 1981 года, за восемь месяцев до похищения и убийства Кэсси Хансен. Он обратился в ее учреждение, чтобы сообщить, что его хотят выселить из квартиры в муниципальном жилищном фонде. Жена бросила его, забрав с собой двоих детей, после чего выплаты социальных пособий, которые позволяли сводить концы с концами, прекратились. Ноултон, только недавно начавший работать в такси, побывал в нескольких церковных и социальных учреждениях, но не получил от них помощи. Причиной предстоящего выселения, как выяснила Реттман, были две жалобы на Ноултона. Первая была подана прошлой осенью. Тогда он пригласил к себе в квартиру двух четырнадцатилетних девочек поиграть в карты. Как только они пришли, он принялся рассказывать им, откуда берутся дети, заговорил о сексе, контроле над рождаемостью и менструации, а затем предложил посмотреть на свой пенис. Родители девочек сообщили об этом инциденте в полицию, та, в свою очередь, проинформировала муниципальную жилищную службу, и Ноултона предупредили, что в случае повторения чего-то подобного его выселят. А в феврале этого года Ноултон попросил девятилетнюю девочку снять перед ним трусики. Девочка была настолько перепугана и травмирована, что у нее начались ночные кошмары. В то время Ноултон снимал малогабаритную квартиру в двух кварталах от женского приюта, где жила его жена с детьми.

Ноултон говорил о своих домогательствах к детям без малейшего стеснения, и Реттман, никогда прежде не делавшая ничего подобного, инстинктивно решила не называть ему своего настоящего имени и представилась как Дженис Ривер. Она сказала Ноултону, что по долгу службы обязана сообщать о любых подозрениях на ненадлежащее обращение с детьми, а ему самому, по всей видимости, требуется врачебная помощь.

В органах защиты детей ей сообщили, что на Ноултона поступали и другие жалобы, но доказательств, достаточных для уголовного преследования, так и не нашли. Узнав из новостей об обнаружении тела Кэсси Хансен, Реттман сразу же подумала о мужчине, приходившем к ней в марте. Тогда он говорил, что побывал в нескольких церквях, а его съемная квартира находилась недалеко от евангельской лютеранской церкви Иеговы. Спустя несколько дней Реттман позвонила Стюарту Ноултону, чтобы справиться о его жилищных условиях. Он показался ей сильно расстроенным и разговаривал неохотно. Однако через два дня он перезвонил ей сам. С той же непосредственностью, какую продемонстрировал во время первой встречи, Ноултон рассказал, что как раз, когда она звонила, полицейские обыскивали его квартиру, и он был настолько огорчен, что не мог говорить с ней. Он сказал, что ему адски плохо, ужасно одиноко и нужен кто-то, с кем можно поговорить по душам.

Зная, что полиция собирает информацию о Ноултоне, но столкнулась в этом с затруднениями, Реттман, как и Ноуга, решила подключиться к этому делу. «Нельзя допустить, чтобы дети страдали», – сказала она потом Линде Коль из «Сент-Пол Диспетч». «Каждый взрослый в ответе за благополучие детей. Если я могу помочь полиции предать этого человека правосудию или сделать так, чтобы больше он никогда не прикоснулся к ребенку, значит делаю правильное и нужное дело. Все мы в ответе за детей, и своих, и чужих».

Я глубоко убежден, что, если бы большее число наших сограждан разделяло взгляды Дженис Реттман, мы жили бы в куда более безопасной и человечной стране.

Как муниципальная чиновница высокого ранга Реттман пошла прямо к начальнику полицейского управления Уильяму Маккатчену и предложила свою помощь. Как и в случае с Дороти Ноуга, Ноултон принялся изливать душу в телефонных разговорах с Дженис. Он рассказывал, как из-за приставаний к детям его выселили из квартиры, о проблемах с женой и невозможности найти постоянную работу и о том, как годом раньше обратился к вере, наслушавшись Джонни Кэша[9]. Реттман делала пометки в блокноте, затем печатала записи бесед и отправляла их в полицию. Чем больше информации о Ноултоне поступало от нее к полицейским, тем сильнее досье мужчины соответствовало созданному мной психологическому портрету преступника.

Покушение на убийство Дороти Ноуга существенно повысило ставки. Несмотря на страх, Реттман продолжала беседы, но теперь она делала копии своих заметок и отдавала их на хранение на случай, если с ней произойдет что-то подобное.

Что заставило Реттман пойти на такой риск? Что отличало ее, скажем, от тридцати восьми соседей, которые и пальцем не пошевелили, слыша, как Уинстон Мосли убивает Китти Дженовезе возле ее квартиры в фешенебельном районе Кью-гарденс утром 13 марта 1964 года? На это есть ряд поверхностных ответов. Реттман была дипломированным социальным работником. Шесть с половиной лет она проработала в волонтерской организации VISTA. В восемнадцать она отважно покинула родной дом в Техасе в поисках возможностей получить образование. Но на самом деле роль сыграли базовые ценности этой женщины, которые заставляли ее искать решения, а не задавать вопросы. Как и Дороти Ноуга, Дженис Реттман вовлеклась в расследование, потому что посчитала это правильным.

У меня ушли годы на изучение сложных мотиваций преступников, но, по существу, все предшествующие факторы воздействия сводятся к одному ключевому элементу – решению совершить преступление. Так же и правильные поступки человека зависят от его решения не оставаться в стороне. Все мы в ответе за свой выбор.

Ноултон так и не признался Реттман в убийстве Кэсси, но казался настолько зацикленным на этой теме, что ее просто трясло. Ноултон говорил, что ему было «видение» об этом и что он «чисто интуитивно» понимает, что убийство Кэсси Хансен и покушение на Дороти Ноуга взаимосвязаны. Он обсуждал с Реттман всевозможные подробности, в том числе способ избавления от тела.

В одном из этих разговоров он допустил роковой промах.

Он упомянул, что Кэсси Хансен перед смертью избили, а этот факт полиция утаивала как контрольный. Вскоре после этого откровения Ноултон попал под машину и получил серьезную травму ноги. Реттман навещала его в больнице, а затем и в центре сестринского ухода. Иногда при ней был диктофон, спрятанный в сумочке, а на самые последние встречи она приходила с полицейским «жучком» на теле. Вдобавок на ней были черные туфли из искусственной кожи, напоминающие те, которые были на Кэсси. Жаль, что не я это придумал – впечатляюще проактивная идея принадлежала самой Реттман.

Когда полицейские рассказали мне о том, что она делает, я заметил, что это абсолютно правильный подход к работе с таким изворотливым и неконтактным подозреваемым, и предложил несколько других приемов, которые могли оказаться полезными. Например, Реттман могла бы подарить Ноултону красивый дневник для записей его мыслей и чувств.

Продолжая заявлять о своей полной непричастности к убийству и покушению, Ноултон в то же время говорил Реттман, что по городу может ходить его «полный двойник». Эта важная деталь свидетельствовала о запуске еще одного механизма психологической адаптации к преступлению. Я вспомнил о ней три года спустя, когда допрашивал темноволосого, грузного и бородатого помощника электрика по имени Ларри Джин Белл в кабинете окружного шерифа Джима Меттса в Лексингтоне, штат Южная Каролина. Результатом сочетания качественного профайлинга, первоклассной работы полицейских и экспертов-криминалистов и выдающегося мужества родственников жертв стал арест Белла за жестокие убийства семнадцатилетней Шери Фэй Смит и девятилетней Дебры Хелмик. Я понимал, что шансов на признание практически нет. В Южной Каролине не отменена смертная казнь, а у нас не слишком много доводов в пользу покупки арестованным билета в один конец на электрический стул. Оставалась единственная реальная возможность – предложить ему как-то оправдать или объяснить свои преступления. Так что я завел с ним речь о том, что в каждом человеке соседствуют хорошее и плохое. Судье и присяжным предстоит узнать его только как хладнокровного убийцу. А я даю ему возможность заявить о другой стороне его натуры. «Ларри, пока ты еще здесь, у нас, скажи честно – ты это сделал?», – спросил я. Со слезами на глазах он ответил: «Скажу только, что Ларри Джин Белл, который здесь, не мог этого сделать, а плохой Ларри Джин Белл мог». Я понял, что никаких других признаний мы уже не услышим, но подошли почти вплотную к признанию. В суде сторона обвинения во главе с окружным прокурором Доном Майерсом выступала вполне убедительно, и после месяца слушаний присяжным понадобилось меньше часа, чтобы признать Белла виновным в похищениях и тяжких убийствах. Его приговорили к смертной казни на электрическом стуле. Через одиннадцать лет после убийств, рано утром 4 октября 1996 года приговор, наконец, привели в исполнение.

В мае 1982 года, уже после того как полицейские сосредоточились на Стюарте Ноултоне как на главном подозреваемом и начали применять проактивные методы следственной работы, в полицейское управление Сент-Пола пришла Дороти Ноуга и сообщила детективам, что начинает припоминать подробности того дня, когда на нее напали. Она сказала, что Ноултон появился в сауне, где она работала, и гневно обвинил ее в предательстве. По его словам, он остановился у евангельской лютеранской церкви Иеговы, чтобы зайти в туалет, и увидел маленькую светловолосую девочку, которая в полном одиночестве шла к дамской комнате. Он дождался, пока она выйдет, и предложил поиграть с ним в коридоре, а затем потащил на улицу к своей машине. Он заигрывал с девочкой, заставлял трогать свой пенис, а потом стал тереть им между ее бедер. Но девочка продолжала плакать, поэтому он зажал ей рот ладонью, а когда опомнился, она уже не дышала. По крайней мере, сам Ноултон объяснил Дороти случившееся именно так.

По словам Ноуга, после этого признания он выхватил нож, погнался за ней по комнате и ударил в шею. В этот момент она потеряла сознание. 26 мая полиция Сент-Пола сочла, что имеет достаточно оснований просить ордер на обыск, и получила его. До сих пор подробности расследования старались скрыть от журналистов, которые широко освещали трагедию.

Признание Ноултона объясняло причину появления спермы на колготках Кэсси, а Ол Робийяр из лаборатории ФБР подтвердил, что лобковые волосы, обнаруженные на ее трупе, и волосы с головы, приставшие к ее свитеру, принадлежат Ноултону. Во время микроскопического исследования на его волосах были обнаружены проявления редкой болезни, известной под названием «перевязанных» волос, при которой различные части волоса выглядят более светлыми или темными. Кровь Ноултона также соответствовала той группе, которая была выделена из следов спермы на одежде Кэсси.

Стюарту Ноултону предъявили обвинение в похищении и убийстве Кассандры Хансен. Его поместили в психиатрическую больницу штата, обследовали и признали дееспособным. По его просьбе дело рассматривал судья, а не коллегия присяжных. Председательствовал на процессе окружной судья Джеймс М. Линч. Томас Пош возглавлял команду обвинителей. Филипп Вилом и Джек Нордби защищали Ноултона. Они предложили досудебную сделку, согласно которой преступление квалифицировалось как убийство со смягчающими обстоятельствами, но без признания вины подсудимым. «Это было совершенно неприемлемо», – вспоминал Пош.

Дана Маккарти, присутствовавшая с сыном на том же всенощном бдении, во время которого пропала Кэсси, засвидетельствовала, что видела, как какой-то мужчина поднимался по лестнице сразу после того, как по ней прошла девочка. На суде она узнала в Стюарте Ноултоне неизвестного, которого видела в тот вечер. Когда перед дачей показаний Дженис Реттман спросили: «Клянетесь ли вы говорить правду, только правду и, ничего кроме правды?» – она показала судебному приставу большой палец и ответила: «Будьте уверены». Ее замечания и степень самообладания произвели большое впечатление.

С Ноултоном же все было наоборот. Он утверждал, что в момент похищения Кэсси работал. Как водитель такси, он был обязан заполнять путевой лист, что сделало бы его попытку создать себе алиби немного более убедительной. Но Ноултон заявил, что его путевые листы хранились в портфеле, похищенном одним из пассажиров, а он не может вспомнить, где ездил тем вечером. Дональд Уэлен-младший, диспетчер таксопарка, сообщил суду, что в тот вечер он несколько раз пытался связаться с водителем, но так и не сумел. Патриция Джонс, менеджер конкурирующей таксомоторной компании, сообщила, что Ноултон пытался купить у нее бланки путевых листов в день, когда было найдено тело Кэсси. А Уэлен заверил суд, что в его компании такие бланки доступны всем сотрудникам. На суде также выяснилось, что Ноултон уже подвергался принудительному лечению в психиатрической больнице в Траверс-Сити, штат Мичиган, после покушения на растление семилетней девочки.

Процесс продолжался тринадцать дней, на нем выступили сорок восемь свидетелей, и было предоставлено более сотни вещественных доказательств. Ноултон отказался от дачи показаний. В завершение процесса судья Линч признал Ноултона виновным в убийстве с отягчающими обстоятельствами, половом преступлении второй степени и приговорил его к пожизненному заключению. По законам Миннесоты он не имел права ходатайствовать об условно-досрочном освобождении до 2001 года.

Ноултон безучастно выслушал приговор, после чего в бессвязном десятиминутном выступлении настаивал на своей невиновности. «Бог свидетель, в тот день я не похищал Кассандру Линн Хансен из церкви!» – сказал он судье. Что интересно, он не отрицал убийство, что можно отнести на счет какого-то сложного механизма психологической защиты. Не признаваясь ни в чем, он упрямо твердил о своей набожности, которую я с самого начала считал его личностной особенностью. В частности, он заявил: «У меня нет причин отнимать чью-либо жизнь, ибо Бог не дал мне такого права. У меня не было причин мстить Кассандре Линн Хансен или Дороти Ноуга».

Адвокат Вилом, который выглядел более удрученным этим приговором, чем его клиент, сделал публичное заявление. Он выразил твердую уверенность в невиновности Ноултона, но при этом сказал, что, по его мнению, судья Линч был беспристрастен и вел этот процесс добросовестно и непредвзято.

Мать Кэсси Эллен тоже выступила в суде. Пережитое убедило ее в необходимости повышать осведомленность общества об опасностях, угрожающих детям и неукоснительно соблюдать законы о защите детства. Отмечая, что Ноултона избивал и совращал его отец, она призвала сажать таких родителей в тюрьмы, чтобы их жертвы не становились им подобными. С совращением малолетних можно покончить, только разорвав порочный круг инцеста, – сказала она. А самое главное, необходимо обеспечить пострадавшим детям комфортные условия для общения с родными, близкими, учителями и друзьями семьи.

Эллен Хансен и ее муж Уильям приложили немало усилий, чтобы научить своих дочерей Кэсси и Ванессу справляться с угрозами их безопасности. Девочки знали, что нельзя разговаривать и никуда ходить с незнакомыми людьми, а если им становится страшно – нужно убегать с громким криком. Супруги Хансен не представляли, каким образом преступник смог выманить или принудительно вывести их дочь из церкви.

Сначала Ноултон отбывал наказание в отделении для душевнобольных государственной тюрьмы Оук-Парк-Хейтс, но затем из опасений за его жизнь был переведен в другое исправительное учреждение. Даже осужденные преступники не терпят детоубийц в собственных рядах.

Мне бы не хотелось создать впечатление, что только девочки становятся жертвами растлителей или что преступления против мальчиков ограничены малышами. Несмотря на то что опасность для них не столь велика, ровесники Элисон Пэррот и Кристен Френч тоже становятся мишенями преступников.

Так случилось с тринадцатилетним Шоном Муром. Его дело – еще один хороший пример того, как профайлинг помогает сыщикам сосредоточить усилия на подозреваемых определенного типа.

Для своего возраста Шон был мелковат – ростом всего четыре фута десять дюймов и весом около восьмидесяти пяти фунтов – но при этом был очень симпатичным, с длинными прямыми, светлыми волосами, ясными карими глазами и заразительной улыбкой. Как сказал мой коллега, спецагент Джим Хэррингтон, «у паренька было все, что нужно». Близился День труда, и в субботу 31 августа 1985 года Шон помогал отцу стричь газон перед их домом в поселке Грин-Оук близ Брайтона, штат Мичиган, в тридцати милях к северо-западу от Детройта. Для этого времени года было жарковато, около тридцати с лишним градусов, и это давало о себе знать. Шон попросил у отца разрешения съездить на велике в магазин при автозаправке.

От дома до магазина «Памп энд Пантри» было меньше двух миль, он находился у старой федеральной трассы 23 с очень оживленным движением, тем более в праздничный уик-энд. Но Шону так хотелось газировки, что после непременного напоминания об осторожности Брюс Мур, директор по рекламе «Энн-Арбор Ньюс», нехотя позволил сыну туда съездить.

Домой Шон так и не вернулся. Его бордово-серебристый спортивный велосипед «Хаффи» нашли позже в тот же день на обочине шоссе неподалеку от магазина, примерно в миле от полицейского поста. Велосипед был великоват для него, но Шон рассчитывал подрасти и старательно зарабатывал деньги на половину его стоимости. По словам отца, он очень гордился этим великом и никогда бы не бросил его без присмотра. Кроме того, Шон не стал бы отлучаться надолго, поскольку вечером семья собиралась в кино. Восстанавливая время исчезновения мальчика, мы отметили, что машина шерифа округа Ливингстон тогда находилась примерно в квартале от места событий.

Показания свидетелей были противоречивыми. Одна женщина вроде видела светловолосого мужчину лет двадцати с небольшим, отъезжавшего на джипе с синей надписью «Renegade» на капоте. Другой свидетель обратил внимание на сорокалетнего мужчину за рулем пикапа. Третий заметил бегущего за мальчиком «здорового толстяка» в возрасте под пятьдесят. Из показаний было непонятно, выглядел ли мальчик испуганным или расстроенным, преследовал ли его мужчина или просто разговаривал с ним, к примеру, спрашивал дорогу. Каждый из этих потенциальных подозреваемых означал совершенно разные направления следственных действий.

Во вторник после праздника за помощью в расследовании предполагаемого похищения ребенка обратились к ФБР. К этому времени уже была сформирована межведомственная оперативная группа из представителей полиции штата, городской полиции Брайтона и управления местного шерифа. Руководство опергруппой было возложено на полицию штата. Когда ее сотрудники обратились к главе детройтского оперативного отдела ФБР спецагенту Кену Уолтону, он передал дело координатору по профайлингу Джиму Хэррингтону. Многие из тех, кто впоследствии работал в нашем отделе сопровождения расследований, в свое время начинали координаторами профайлинга в региональных подразделениях Бюро.

Детройтский оперативный отдел был моим первым местом работы в ФБР. Меня отправили туда сразу после прохождения начального курса подготовки новых агентов. Дел в Детройте всегда более, чем хватало, а моими лучшими учителями были детройтские полицейские. Можно считать, что свой первый опыт в профайлинге я получил в ходе неформального интервьюирования грабителей банков, которых ловила наша группа ограблений. Собрав факты об исчезновении Шона Мура, Джим Хэррингтон сразу же связался со мной.

Он изложил мне подробности по телефону, и вместе мы создали психологический портрет, который доработали в ходе селекторного совещания с опергруппой. Мы постарались развенчать два главных предположения относительно этого дела. Первое состояло в том, что Шон стал жертвой маньяка, который выслеживал мальчика несколько дней или недель, прежде чем напасть. Согласно другому, в преступлении были замешаны ближайшие родственники. Каким бы ужасающим и противоестественным это ни выглядело, но родители действительно убивают своих детей в силу целого ряда причин. Обычно в таких случаях они заявляют о пропаже или похищении ребенка, тщательно инсценировав это. Как беспристрастные следователи мы всегда должны принимать в расчет тех, кто находился рядом с жертвой, будь то родители, дети или супруги.

Некоторым полицейским показалось, что Брюс Мур и его жена Шарон, учительница начальных классов, неадекватно реагируют на случившееся. Они не производили впечатления убитых горем родителей и проявляли чрезмерный оптимизм относительно перспективы скорого возвращения сына целым и невредимым. Это настораживало. Но посетив чету Мур, Джим увидел любящих и внимательных супругов, твердо придерживающихся своих нравственных принципов. Джим понял, что они сдерживают горе, стараясь оставаться непоколебимыми символами надежды для всех, кто проходит через это суровое испытание. Это очень тронуло и впечатлило его. Из виктимологии Джим сделал вывод о том, что Шон должен быть отражением воспитавших его родителей.

На наш взгляд, версия с маньяком тоже была не слишком обоснованной. Стащить тринадцатилетнего паренька с велосипеда в разгар дня рядом с оживленным шоссе было бы слишком дерзким и рискованным поступком для такого типа. У следившего за Шоном с намерением в конечном итоге похитить его наверняка была масса других возможностей, причем значительно менее опасных. Мы были убеждены, что имеем дело со случайным преступлением, совершенным незнакомцем.

Итак, что говорит нам о неизвестном преступнике картина похищения? Прежде всего, он знал здешние места, а не просто проезжал мимо. Преступник, вероятно, находился под воздействием алкоголя или наркотиков. Ему нужно было что-то, чтобы раскрепоститься и предпринять хотя бы попытку такого отчаянного и безрассудного похищения.

Исходя из типа преступления и типа жертвы, мы предположили, что это белый мужчина в возрасте слегка за двадцать или ближе к тридцати. Это недовольный собой человек с неадекватным типом личности и заниженной самооценкой, которую он постоянно пытается компенсировать. Такими компенсациями могут быть, в частности, крутая агрессивная машина, оружие, охота или рыбалка. Но все это только фасад, скрывающий его сексуальную озабоченность. Аналогичным фасадом является подружка, если она у него есть. Это чисто платонические отношения, позволяющие ему выглядеть более «нормальным» в собственных глазах и для всех остальных. Сомнительно, чтобы он когда-либо вступал в сексуальную связь, а если и вступал, то это был пугающий, неполноценный и неудовлетворительный опыт. Настоящими отношениями для него являются связи с теми, кто младше, потому что с ними ему комфортнее, чем с ровесниками. Тем не менее для сохранения их интереса к себе, он дарит им деньги или материальные ценности. Этот слабый и безвольный человек. Не даром же он решил похитить худенького и невысокого тринадцатилетнего ребенка, которого было проще запугать и подчинить себе.

Очевидно, преступник был не из тех, кто имеет высшее образование и занят высококвалифицированным трудом, но работа у него определенно была, поскольку имелись средства на покупку и содержание автомобиля. Скорее всего, это рабочая специальность, не требующая особых навыков. Он окончил среднюю школу, но не стал поступать в колледж.

На фоне своих притязаний на роль крутого парня, он подумывал о поступлении на военную службу, но, скорее всего, понял, что не справится. А если все же служил, то его могли уволить по дисциплинарным основаниям без сохранения прав и привилегий ветерана. У нас было еще одно предположение насчет рода его занятий. Поскольку мы были убеждены, что это дневное похищение было совершено под раскрепощающим воздействием наркотиков или алкоголя, преступник наверняка привык пить днем. Это указывало на то, что он из местных, а его работа не связана с высокой степенью ответственности.

Но даже с учетом куража от употребления возбуждающих средств, преступник должен был обладать определенным криминальным опытом. Мы сказали полицейским, что следует искать человека, ранее обвинявшегося в преступлениях на сексуальной почве или хотя бы с опытом подобных похищений. Обвинения могли увенчаться тюремным заключением или принудительным лечением, а может и тем и другим. В любом случае он должен состоять на учете в полиции.

Похититель мальчика, скорее всего, неплохо знал эту местность и собирался отвезти его в конкретное уединенное место, которое заранее присмотрел. Люди такого типа часто оказываются зависимы от окружающих: несмотря на нелады преступника с родителями, мы предположили, что он живет у них или у кого-то из родственников, например, у старшей сестры или тетки. Следовательно, он не мог привезти Шона к себе домой. Скорее всего, он повез его в некое место в лесу, где, как он уже знал, вряд ли появится кто-то еще. Если он увлекался охотой или рыбалкой, таким укромным местом мог быть охотничий домик, заброшенный или принадлежащий кому-то из друзей и родственников. Вопреки оптимизму родителей Шона и их уверенности в скором и благополучном возвращении сына, мы с Джимом приготовились к худшему. Поскольку мальчика не отпустили ни в первый день, ни даже во второй, мы опасались, что похититель вообще не собирается этого делать. Спустя время тело обнаружат у обочины дороги или в лесу неподалеку от места, куда преступник привез мальчика.

С моей точки зрения, это был вполне убедительный и непротиворечивый психологический портрет. Обычно наибольшие сомнения вызывал возраст преступника, но в данном случае я был весьма уверен и в этом. Мы сказали полицейским, что где-то в этих краях находится человек, соответствующий этому описанию, и, возможно, они уже с ним поговорили.

Исходя из данных наших исследований и опыта, мы считали, что это похищение стало результатом некоего провоцирующего события или другого стресс-фактора, вероятно, связанного с одним из двух самых распространенных триггеров – проблемами на работе или в личной жизни. Любой из них был возможен, но, поскольку преступление было совершено в праздничный уик-энд, мы склонялись к проблеме в личной жизни. Человек описанного нами типа по праздникам обычно чувствует себя одиноким, разочарованным и угнетенным, и ему может понадобиться выместить на ком-нибудь свои негативные эмоции. Я подумал, что тот, кто отверг преступника, казался ему очень похожим на похищенного мальчика. Таким образом, Шон стал своего рода суррогатной фигурой, на которую тот перенес свой гнев и ярость.

С каждым днем мы испытывали все больший пессимизм в отношении благополучного исхода дела. Тем временем, опираясь на психологический портрет преступника, полиция сосредоточила внимание на подходящих под это описание людях. Акцент делали на сформированном по показаниям очевидцев типе – светловолосом мужчине в возрасте за двадцать, сидевшим за рулем джипа. Эту информацию распространили по окрестным полицейским участкам и передали в СМИ. Кроме того, была выпущена розыскная листовка с фотографией Шона, словесным портретом предполагаемого преступника и изображением машины, которую в полиции сочли соответствующей описаниям. Это был закрытый Jeep Renegade белого или светло-серебристого цвета с надписью «Renegade» крупными синими буквами сбоку на капоте. На листовке были указаны два телефонных номера – следственной группы и для анонимных звонков с наводками.

Мы были уверены, что преступник откуда-то из этих краев, и что здесь не может быть слишком много людей, соответствующих нашему описанию. Именно поэтому я всегда выступаю за привлечение общественности к участию в розыске. Почти всегда найдутся люди, которые что-то знают и готовы сотрудничать. Нужно лишь дать им понять, что они располагают ценной информацией, а нам требуется их помощь.

В данном случае нашим помощником стал сотрудник правоохранительных органов, который узнал предполагаемого преступника по описанию и связался с нами. Это был полицейский из Ливонии, городка на полпути между Брайтоном и Детройтом. Он позвонил в командный пункт опергруппы и рассказал о молодом человеке по имени Рональд Ллойд Бейли. «Вам нужно присмотреться к этому парню. Мы и раньше принимали его за всякие дела с молодыми девушками, а под ваше описание он подходит как влитой», – сообщил он.

Следственная группа проверила подозреваемого. Мы с Джимом едва не обалдели, узнав, насколько он соответствует профилю. Это был белый мужчина двадцати шести лет, окончивший среднюю школу. Он жил в Ливонии, то есть знал эти места, и работал курьером, то есть был типичным «синим воротничком». Он жил у родителей, с которыми был в неладах. Его отец Альфред был строгим и амбициозным мужчиной. Мать с юных лет предостерегала Рональда по поводу последствий общения с девушками. Кстати, впоследствии выяснилось, что, когда Шон Мур исчез, Альфред Бейли забеспокоился относительно возможной причастности к этому Рона, ведь как раз недавно Рон купил серебристый закрытый Jeep Renegade. У него было хрупкое телосложение и довольно длинные светлые прямые волосы, как у Шона. Он был нелюдимым и испытывал влечение к мальчикам. Более того, из-за этого он уже три раза подвергался принудительному психиатрическому лечению.

10 сентября группа сыщиков из полиции штатов отправилась побеседовать с Бейли, но у него было алиби. Он сказал, что в день исчезновения Шона Мура был на севере штата в Кейсвилле, где катался на лодке и рыбачил со знакомым. Клёва не было, поэтому они сократили поездку и вернулись в понедельник, в День труда. На следующее утро Альфред Бейли рассказал сыну об исчезновении Шона Мура и добавил, что полиция ищет преступника, у которого такой же джип, как у него. Рон мог пользоваться охотничьим домиком близ Глэдуина, принадлежащим родителям его подружки Дебби. Они с братом Дебби запланировали отправиться туда на следующей неделе, и Рон знал, что до тех пор домик будет пустовать.

Однако, когда сыщики обратились к юноше, с которым якобы рыбачил Бейли, тот сообщил, что действительно знаком с Бейли и на самом деле собирался уехать с ним на выходные, но мать его не отпустила. Полицейские спросили, как Рон воспринял его отказ. Тот сказал, что Рон был очень расстроен и разочарован.

На следующий день следователи опять явились к Бейли и уличили его во лжи. Бейли стоял на своем и потребовал адвоката. Адвокат запретил ему отвечать на дальнейшие вопросы, а на опознании никто из свидетелей не указал на него. Полицейским пришлось его отпустить.

Но они не отступились. Бейли был главным подозреваемым, к тому же единственным, кто полностью соответствовал психологическому портрету. Более того, его алиби не подтвердилось, а подробности, которые сообщил юный приятель Бейли, свидетельствовали о наличии триггера того типа, какой мы предполагали. Поэтому, чтобы отследить его дальнейшие шаги, за Бейли был установлен надзор силами группы наружного наблюдения. Я был убежден, что он вернется к месту, где избавился от тела, и надеялся, что он приведет за собой полицейских.

Однако на самом деле Рон Бейли отправился в банкомат и снял со своего счета несколько сотен долларов наличными. После чего поехал в аэропорт, купил билет на рейс авиакомпании «Дельта» во Флориду и сел в самолет даже без какого-либо багажа. Полиция Флориды установила, что из пункта назначения он направился куда-то в леса.

Тем временем 13 сентября обнаженное тело Шона Мура, прикрытое ветками и листьями, было найдено у обочины дороги. Череп и большая часть грудной клетки обнажились. Труп успел настолько сильно пострадать от жары, животных и насекомых, что медицинская экспертиза так и не смогла определить точную причину смерти. Ясно было одно – это убийство.

Появились свидетели, которые видели джип, похожий на машину Бейли, возле охотничьего домика в тот уик-энд, когда исчез Шон. Сыщики решили, что теперь у них есть, с чем работать, и попросили своих коллег во Флориде арестовать Рона. Его нашли в каком-то сарае, где его заживо поедали насекомые. К аресту он отнесся спокойно.

В ходе дальнейшего расследования выяснилось немало интересной информации о Роне Бейли. Он имел обширный сексуальный опыт с ровесниками и теми, кто младше. Кроме того, у него было два сексуальных контакта со взрослыми женщинами. Первой была медсестра из психиатрической больницы, в которую его направили на лечение. На тот момент ей было уже за двадцать, а ему около пятнадцати лет.

В ходе допросов детективам удалось воссоздать основные элементы преступления.

Рон запланировал долгий веселый уик-энд в охотничьем домике и был жестоко обижен отказом своего юного друга. Разъяренный Рон швырнул трубку телефона. Затем он принялся обзванивать одного за другим всех своих знакомых и предлагать им присоединиться к нему, но по той или иной причине все отказывались. Дебби договорилась присмотреть за ребенком. Приятель неважно себя чувствовал. Один двоюродный брат готовился к свадьбе, а второй должен был вернуться в школу. В поисках компаньонов Рон принялся кружить по городу на своей новенькой машине, потягивая пиво и употребляя наркотики.

Так он провел несколько часов, мотаясь от дома одного знакомого к другому, время от времени останавливаясь, чтобы заправиться, купить еще пива или сигарет. Он курил практически непрерывно.

Некоторое время он провел на празднике в Брайтоне, потом уехал оттуда. Он отметил, что миновал брайтонский пост полиции штата Мичиган. На трассе 23 он остановился у магазина при автозаправке и купил две пачки сигарет. Подобно многим курильщикам он считал, что если будет покупать только по паре пачек, а не по целому блоку, то станет курить меньше. Именно перед универмагом он заметил того мальчика, как оказалось, это был Шон Мур. Мальчик в бежевой футболке, серых шортах и голубых кроссовках сидел на бордюре рядом с велосипедом и пил содовую из бутылки. Он показался Рону воплощением его идеализированного «я». По его словам, Шон был «симпатичнее всех на свете». Мальчик показался ему одиноким. Несколько минут Рон сидел в джипе, наблюдая за Шоном.

Затем Рон свернул на другую дорогу, размышляя о том, не съездить ли на уик-энд в Цинциннати. Нет, лучше просто в Энн-Арбор. Но он не знал, как проехать туда по проселкам. Он снова ехал в сторону Брайтона по подъездной дороге к трассе 23, когда заметил Шона на велосипеде и узнал в нем мальчика, которого видел возле магазина. Рон остановил джип в тридцати футах от Шона и пошел вслед за ним.

– Привет, у меня к тебе разговор, – окликнул Рон мальчика.

Шон остановился. Они беседовали не больше минуты. Рон спрашивал, ведет ли эта дорога в Энн-Арбор. Затем приказал:

– Пошли со мной! У меня нож!

Нож у него действительно был, но лежал в джипе.

Испуганный Шон последовал за ним, объясняя, что ему нельзя задерживаться надолго. Рон положил руку на плечо мальчика. Оставив новенький велосипед Шона на обочине, Рон завел машину. Сначала он поехал на юг, потом развернулся и двинулся на север. Он пытался завести разговор, расспрашивая мальчика о его школьных делах.

Между Флинтом и Сагино он решил поехать в охотничий домик. Ключ от него он взял у хозяев заранее. Рон сказал, что считает Шона другом, и совершенно не беспокоился, что мальчик сбежит, даже когда они заехали за сигаретами в другой магазин. Рон ждал в джипе, пока Шон отлучался в туалет. Когда Рона спросили, не задумывался ли он, каково было в то время родителям Шона, он ответил: «Мне было вообще не до этого».

Охотничий домик был обставлен по-деревенски, в нем имелись единственная спальня, кухня и туалет во дворе. В домике Рон выпил еще пива, употребил наркотики и заставил Шона повторить. По его словам, он позволил Шону подержать в руках свои заряженные винтовку и дробовик. Рон открыл консервы и разогрел их на плите. Они спали на двухъярусной койке, устроившись вдвоем внизу. На следующее утро Рон страдал тяжелым похмельем, усугубленным постоянным приемом психоактивных препаратов.

– А ты точно отвезешь меня обратно и ничего мне не сделаешь? – спросил Шон.

– Точно. Было бы мне нужно, давно бы с тобой что-нибудь сделал, – ответил на это Рон.

Днем Рон снова пил и заставлял пить мальчика, принудил его к оральному сексу, а потом мастурбировал, пока не кончил себе на живот. Он держал Шона в состоянии ступора, вызванного мощной комбинацией алкоголя, наркотиков и страха. Постепенно Рон перешел к настоящим бесчинствам, хотя и говорил, что ему неловко обходиться с Шоном так, как с ним самим когда-то поступил взрослый парень. Снова принуждая Шона к сексу, Рон затянул на его шее ремень со скользящей пряжкой.

С этого момента Рон, по его словам, «начал чудить по полной» и ничего не соображал. Он вышел из дома проветриться, а потом вернулся и, воспользовавшись уязвимостью Шона, совершил насильственные действия, постепенно затягивая ремень.

Сначала Шон отбивался, и Рону пришлось его удерживать. Затем мальчик прекратил борьбу и затих. Полностью удовлетворенный Рон отключился и проспал всю ночь рядом с мальчиком.

Проснувшись утром в понедельник, он прикоснулся к бедру Шона. Оно было ледяным. Обнаженное тело мальчика уже окоченело. Ремень все еще был затянут на его шее. По словам Рона он ужаснулся, вскочил и ударился головой о верхнюю койку, а потом выбежал наружу и его вырвало. Он «мучался адским похмельем», плакал и пытался вспомнить, как все было. Он не мог заставить себя посмотреть на лицо Шона. Чтобы успокоиться, Рон выпил несколько банок пива и употребил наркотики снова.

Все еще паникуя, он поехал прокатиться на джипе, пытаясь сообразить, что ему делать. Он остановился позавтракать и выпить кофе, надеясь прогнать головокружение. Затем еще немного покатался, посидел у озера и, наконец, вернулся в охотничий домик. Взяв окоченевший труп за ногу и за руку, Рон уложил его в багажник джипа. Он нашел укромное место у обочины шоссе и спрятал труп, замаскировав его ветками, листьями и папоротником. Потом, проехав двадцать миль, вернулся в Сагино.

Как мы и предполагали, это было отнюдь не первое сексуальное преступление Бейли. В сентябре 1973 года, когда Бейли было четырнадцать лет, он пригрозил ножом пятнадцатилетнему подростку, связал ему руки, увез на своем велосипеде, подверг сексуальному надругательству, но затем отпустил. Пострадавший узнал его на фотографии в школьном ежегоднике. В результате Бейли впервые попал в психиатрическую клинику Хоторн-центр.

Его отпустили через четырнадцать недель, но в июне следующего года Бейли попался снова. На этот раз он трогал гениталии двенадцатилетнего мальчика, угрожая ему ножом. Так он отправился в Хоторн во второй раз. Через восемь недель его выписали как «примерного пациента на протяжении всего срока госпитализации». В мае следующего года он пристал к десятилетнему мальчику и, угрожая ножом, отвез на велосипеде в поле, где стащил с него брюки, заставил проглотить несколько таблеток и придушил ради сексуального удовлетворения. Когда мальчик пришел в себя, Бейли уже не было, но он смог его опознать. Отец Рона просил, чтобы сына снова отправили в Хоторн, но вместо этого он попал в исправительную колонию для несовершеннолетних округа Уэйн. Местное начальство решило, что Рон нуждается в длительном лечении и порекомендовали снова отправить его в Хоторн. А пока его отпустили к родителям. По-видимому, это не помогло, потому что в августе Альфред позвонил в полицию и сказал, что его сын «совсем спятил». В тот же день Рон в третий раз поступил на лечение в Хоторн.

Он пробыл там семь недель, и снова застали его, совершающим насилие над мальчиком помладше. Рон сбежал. Его поймали и снова отправили в окружную исправительную колонию. Через два месяца его перевели в региональную психиатрическую больницу в Нортвилле. Он пытался сбежать и еще некоторое время кочевал между колонией и больницей.

В поведении Рона прослеживалась определенная закономерность. После каждого инцидента с последующим арестом он изначально отрицал свою причастность к случившемуся, предлагая альтернативную версию, согласно которой был ни в чем не виноват. После одного из своих очередных преступлений он сказал, что душил мальчика, чтобы тот не закричал и не привлек внимание находившихся поблизости строителей. Но в конце концов Рон признавал свою вину и клялся, что он изменился и больше такого не повторится.

В 1977 году его основной психотерапевт доктор Хосе Томбо докладывал о заметном улучшении состояния своего пациента. Когда Рона ловили на употреблении наркотиков или приставаниях к другому пациенту, доктор Томбо характеризовал случившееся как «паттерн нормального развития» с учетом психосексуальной специфики прошлого его подопечного. Бейли выпустили в октябре 1977 года с эпикризом «подростковая адаптивная реакция». Он получил пятилетний испытательный срок с обязательством продолжать амбулаторное лечение у доктора Томбо.

В феврале 1980 года Бейли переехал со своим другом в Саммерфилд, штат Флорида, где прожил до мая 1983 года, работая в компании по продаже автопокрышек. Он признался, что за это время похитил нескольких детей в возрасте от четырнадцати до шестнадцати лет. Зачастую его жертвы были худыми и светловолосыми, похожими на него самого в таком возрасте. Часто он затягивал на шее жертвы ремень или эластичный бинт. По словам Бейли, такое случалось от трех до пяти раз, в основном в районах Эрнандо или Дейтон-Бич. Однажды он пристал к мальчику в кемпинге со словами «А давай ты мне отсосешь?». Родители мальчика позвонили в полицию, Бейли предъявили обвинение в мелком хулиганстве и снова дали испытательный срок.

В среду 18 июля 1984 года, двое мальчиков нашли частично обнаженный труп пятнадцатилетнего Кенни Майерса из Ферндейла, что неподалеку от границы округа Уэйн. Труп находился на берегу реки Миддл-Руж, в парке Эдварда Хайнса, в Уэстленде. Ребята остановили проезжавшую мимо машину шерифа округа Уэйн.

Двумя днями раньше мать Кенни не дождалась возвращения сына к ужину и заявила о его пропаже в полицию. В тот же день в Детройте нашли его синий спортивный велосипед «Колумбия». На следующий день возле теннисного корта у границы парка был найден голубой свитер Кенни. Погибшего задушили ремнем, токсикологический анализ показал присутствие в организме алкоголя и наркотиков.

Свидетельница из Детройта сообщила, что видела грязный и побитый коричневый пикап с белым верхом, остановившийся возле юноши на велосипеде. Водитель вышел из машины, стащил мальчика с велосипеда, запихнул его в салон и сорвался с места. Свидетельница решила, что водитель – отец мальчика, а сам мальчик что-то натворил. Тем не менее она попыталась запомнить номер машины, но не сумела разглядеть его.

Дело Майерса оставалось нераскрытым и шло без особых успехов до тех пор, пока Рональда Бейли не арестовали за убийство Шона Мура. Сходство двух случаев – похищение с велосипеда, использование машины, описание худощавого, невысокого белого мужчины, принуждение к употреблению алкоголя и наркотиков, удушение ремнем – заставило полицию предположить причастность Бейли к обоим убийствам.

По имени и адресу, найденному в записной книжке Бейли, полиция штата Мичиган связалась с молодым человеком, который знал Рона. Тот сообщил, что год назад у того был побитый коричневый пикап с белым верхом. К тому же молодой человек добавил, что Рон несколько раз угощал его пивом и наркотиками. Полиция установила машину – это был пикап «Бьюик» 1970 года выпуска. Пикап был в собственности Бейли вплоть до 10 декабря 1984 года, когда он поменял его на пикап «Тойота» 1985 года. На момент убийства Кенни Майерса Рон работал у Хэнка Гринфилда, владельца службы доставки кофе ARA в Ливонии. Бейли припарковал старый «Бьюик» за зданием офиса и оставил там на месяц, пока Гринфилд, которому надоел вид этой машины, не велел ему убрать ее прочь.

Один мальчик заявил в полицию Ливонии, что его увез незнакомец на старом пикапе «Бьюик». Потерпевший опознал в Бейли своего похитителя. Бейли увез подростка в парк Хайнса и принудил к оральному сексу, после чего отвез подростка обратно и высадил возле дома. Подобные заявления поступали и от других подростков.

Когда был обнаружен труп Кенни Майерса, выяснилось, что с руки мальчика исчезли черные пластиковые часы, которые, по словам матери, он купил на «блошином рынке» за пять долларов примерно за месяц до гибели. Лейтенант Майк Смит из службы шерифа округа Ливингстон рассказал на совещании опергруппы об одной странности. Когда Рона Бейли привезли из Флориды и предъявили ему обвинение в убийстве, он очень беспокоился по поводу отобранных у него дешевых черных пластиковых часов и несколько раз спросил, вернут ли их. Впоследствии Бейли признался, что ему приходилось убивать самых красивых мальчиков, тех, которые были похожи на него самого.

Во всей этой истории есть пара моментов, которые неоднократно упускали из виду многие так называемые профессионалы.

Перед судом Бейли обследовали психиатры и психологи – одни со стороны обвинения, другие со стороны защиты. Адвокаты считали, что у них есть достаточно оснований ходатайствовать о признании подсудимого невменяемым. Ведь еще с подросткового возраста Бейли то и дело попадал в психиатрические больницы. Записи психиатров подтверждали справедливость утверждений Бейли о трудном детстве. Суровый отчужденный отец и властная строгая мать постоянно наказывали его и предостерегали по поводу отношений с женщинами. К тому же, по утверждению Бейли, его психиатр из Нортвилла доктор Томбо неоднократно принуждал его к занятиям сексом. Об аналогичных вещах сообщали некоторые другие пациенты этого врача. Бейли уверял, что считал мальчиков, которых похищал, своими друзьями, что ненавидел самого себя, а убивая Шона, на самом деле думал, что убивает свое юное «я», и таким образом избавляет мир от бед, которые может причинить его взрослое «я».

Допустим. Но если изначально Рон утверждал, что смерть Шона была «случайностью» (тем самым соблюдая старую привычку не брать на себя никакой ответственности), то команда психологов стороны обвинения в составе Харли Стока и Линн Блант заставила его признать, что с самого начала, по пути к охотничьему домику в Глэдуине, он уже знал, что нужно убить этого мальчика, что он не сможет вернуть его живым. На вопрос, почему он не убил Шона в первую ночь, Рон ответил, что у них «еще не было секса». Позднее он признался, что одним из мотивов убийства была ревность: убив Шона, он лишал его возможности заниматься сексом с кем-то еще, в первую очередь с женщинами. Все это безусловно указывало на психическую неустойчивость, но никак не на невменяемость. Бейли был вполне способен планировать, организовывать и продумывать свои преступления. Названные им причины убийства не выдавали его неспособность различать хорошее и плохое, скорее они свидетельствовали об эгоцентризме и нарциссизме, лежащих в основе социопатии, а не психопатии. Налицо путаница с пониманием различий между невменяемостью и асоциальным поведением. Невменяемый человек не в состоянии различить хорошее и дурное. Человек с социопатическим расстройством личности знает эту разницу, но поступает именно так, как хочет, руководствуясь гневом, ревностью или просто потому, что это улучшает его настроение.

Ну а предполагаемые противоправные действия доктора Томбо? Разве они не могли способствовать «невменяемости» Бейли?

Если они действительно имели место (что категорически отрицал доктор Томбо), то, разумеется, это не пошло на пользу подростку, который уже имел серьезные личностные проблемы и испытывал ненависть к самому себе. Подобные действия были бы вопиющим и непростительным нарушением доверительных отношений между врачом и пациентом и заслуживали бы самого сурового наказания.

Но не следует забывать и о другом, заметили эксперты стороны обвинения. К тому времени как Бейли познакомился с Томбо, его модель сексуальной агрессии уже практически сформировалась. Можно надеяться на более продуктивную терапию, на качественно иную обстановку в доме и лучшее воспитание, на более эффективную систему ювенальной юстиции с индивидуальным подходом к несовершеннолетним правонарушителям. Но ничто из этого не поможет оправдать или объяснить сознательное и преднамеренное убийство одним человеческим существом другого.

«Во всей психиатрической истории подсудимого ничто не свидетельствует о том, что его поведение можно охарактеризовать как свойственное пациенту с психическим заболеванием». Так заключили эксперты стороны обвинения.

По-видимому, суд присяжных округа Ливингстон согласился с ним. Хотя в своих показаниях Бейли и попытался продемонстрировать надлежащую эмоциональную реакцию, свидетельствующую о раскаянии и угрызениях совести, это ему не удалось. Психиатр стороны защиты, доктор Джоэл Дрейер, поставил Бейли диагноз «псевдопсихопатическая шизофрения». Доктор Сток возразил собственным диагнозом: пограничное расстройство личности, гомосексуальная педофилия и сексуальный садизм, вынуждающий подсудимого причинять боль другим, чтобы испытать сексуальное удовлетворение. Он добавил, что асоциальное поведение Бейли все же позволяет ему отличать хорошее от плохого, Бейли не утратил способность решать, причинять другому человеку вред или нет. «Если жертвы оказывали сопротивление, он мучал и убивал их. А покорных отпускал и иногда возобновлял с ними контакты», – сказал Сток. Правда, на момент встречи Бейли с Шоном Муром это было уже не так.

В конечном счете именно использование ремня убедило большинство присяжных в наличии у Бейли осмысленного умысла. Понадобилось чуть больше минуты, чтобы задушить Шона этим ремнем, и все это время Рону приходилось держать сопротивляющегося мальчика за руки. Присяжные признали Бейли виновным в похищении и предумышленном убийстве. Он начал отбывать наказание в Мичигане, но, как и Стюарт Ноултон, постоянно жаловался на угрозы со стороны других заключенных. Ради его безопасности Бейли вскоре перевели в тюрьму за пределами этого штата.

После любого насильственного преступления, в особенности убийства, мы пытаемся выяснить, какие уроки мы извлекли из него, изучая разнообразные трагические ошибки. И преступлениям Рона Бейли сопутствовал целый ряд таких ошибок. Прежде всего, власти не расценили его самые первые деяния как достаточно серьезные основания для принятия решительных мер. Во-вторых, дело Кенни Майерса не получило той огласки, какая могла бы побудить кого-то из граждан поделиться важной информацией. Если бы в газетах опубликовали описание машины предполагаемого преступника, Хэнк Гринфилд узнал бы в ней автомобиль, припаркованный за зданием офиса и мозоливший ему глаза в течение месяца. И в этом случае Шон Мур наверняка остался бы в живых.

По моему мнению, расследуя убийство Шона, полицейские действовали правильно и четко. Они вовремя проконсультировались с нами, а, воспользовавшись нашим психологическим портретом преступника, смогли сфокусировать внимание следствия на одном из подозреваемых. И разумеется, я убежден, что благодаря отношению опергруппы к своей задаче остались в живых многие юноши, которые могли бы стать очередными жертвами Рона Бейли.

Из дела Бейли я извлек еще один урок. Каким бы благородным ни был труд психиатров, психологов и социальных работников, как бы упорно они ни старались помочь каждому проблемному индивиду, предстающему перед ними, благодаря своему многолетнему опыту я уверен, что нельзя рассматривать таких, как Рон Бейли исключительно как пациентов, не принимая во внимание всю совокупность их поступков. Я имею ввиду, что, хотя первоочередной задачей специалистов в области душевного здоровья является оказание врачебной помощи такому человеку, важно также помнить о людях, с которыми он будет взаимодействовать, если ему позволят вернуться в общество. (Обычно Рона держали в психиатрической лечебнице по нескольку недель или месяцев, а затем выпускали, предоставляя полную возможность заниматься тем же, что и раньше.)

Налицо естественное желание посочувствовать своему подопечному, и именно по этой причине очень многие психиатры не хотят читать рапорты о преступлениях или вникать в суть предъявленных этому человеку обвинений. Они опасаются предубежденности, которая сделает их необъективными. Я бы сравнил это с нежеланием искусствоведа видеть картины Пикассо, поскольку это может исказить его анализ творчества художника.

Доктор Джоэл Дрейер, который определил проблему Бейли как «посттравматическое стрессовое расстройство в дополнение к спутанности сознания», зашел так далеко, что написал: «Его жизнь в психиатрической больнице Нортвилла была не менее, а может и более, отвратительной, чем совершенные им преступления. Ведь больница приняла его на лечение, а еще в клятве Гиппократа сказано: “Не навреди”». На предыдущей странице он пишет: «В этот момент я понял, что сижу лицом к лицу не с палачом, а с жертвой».

Прошу прощения, доктор, но давайте приглядимся повнимательнее. Вполне возможно, Рон Бейли во многих случаях оказывался жертвой – как и многие другие люди. Но Рон Бейли убивал. Он забирал жизни. С ним так не поступали. А абстрагируясь от того, что этот молодой человек и ему подобные самые настоящие палачи, мы абстрагируемся и от всех безвинных жертв, всех Кенни Майерсов, Шонов Муров и Кэсси Хансен этого мира.

Проблема судебной психиатрии состоит в том, что она основана на самоотчетах. Когда вы приходите к психотерапевту в качестве частного пациента, который предположительно несчастен или чем-то встревожен, вы лично заинтересованы в том, чтобы рассказать ему всю правду, иначе он не сможет вам помочь. Но когда вы встречаетесь с психиатром как преступник, ваша цель состоит в том, чтобы выбраться из учреждения, куда вас поместили, и вы кровно заинтересованы в том, чтобы рассказывать ему только то, что поможет достичь этой цели. Психиатру хочется верить, что его пациенту станет лучше, – это поможет ему чувствовать себя более успешным профессионалом. Он поверит всему, что будет говорить подопечный, и даст ему шанс на возвращение к обычной жизни. Но тем самым он, возможно, подвергнет риску жизни потенциальных жертв, и я буду в первых рядах тех, кто не готов платить такую цену.

В конечном итоге нам, как обществу, следует задаться вопросом – осталось ли в нашей жизни хоть что-то святое? И если ответ будет утвердительным, я надеюсь, что жизнь невинных детей всегда будет нашим главным приоритетом.