Как там говорят британцы? Keep calm and carry on[52]?

Я стараюсь следовать этому совету, направляясь на кухню ровными размеренными шагами.

С ровным размеренным пульсом.

Но он не ровный. И точно не размеренный. Биение пульса подобно ударной волне, каждый удар напоминает, что Молли Лак сейчас раздевается в моей ванной.

Я наливаю стакан воды и выпиваю залпом. Пот стекает по шее и спине. Я вздрагиваю, услышав глухой стук.

– Извини! – кричит Молли. – Это просто мои сапоги.

Я смотрю на бутылку текилы «Аньехо»[53] рядом с холодильником и задумываюсь, не выпить ли рюмку. Или три. Уже почти четыре часа. Почти пять, да?

Это нехорошо – думать о том, как выглядит Молли, раздеваясь. Совсем нехорошо представлять, как она стягивает джинсы, и они падают на пол вместе с трусиками.

Она только что плакала в конюшне, черт возьми. Бедняжка совсем расклеилась. Мне нужно убедиться, что с ней все в порядке.

Не надо фантазировать о том, чтобы схватить текилу, открыть дверь в ванную и…

Нет. Нельзя. Не пойду туда.

Я выпиваю стаканы воды и жду, когда напряжение в теле пройдет.

Молли сегодня много работала. Слишком много. Мне не стоило брать ее в конюшню после обеда. Но я это сделал, и мне стыдно, что я не заметил раньше, как ей больно.

Поэтому я и привез ее сюда. Конечно, я мог бы отвезти ее в Новый Дом. Молли – взрослая женщина. Она может о себе позаботиться.

Но что, если я хочу позаботиться о ней?

Даже бывалые работники ранчо иногда ломаются. Это всегда неприятно. Молли очень устала, и я знаю, что пары таблеток адвила[54] будет недостаточно, чтобы ей стало легче.

Может, не надо было набирать ей ванну? Часть меня чувствует, что я перешел границу. Интимную границу. Обычные люди не приглашают своих боссов домой, чтобы принять ванну.

С другой стороны, мои отношения с Молли далеки от нормальных. Сложно вести себя прилично с девушкой, которую нравится ненавидеть.

Но дело в том, что я больше не ненавижу ее. Я… не знаю, что чувствую, но точно не оставлю Молли плакать одну в ванне.

Я мог бы уйти. Наверное, мне стоило бы уйти. В конюшне еще есть дела. Нужно перезвонить паре людей, от которых были пропущенные.

Но мои ноги не двигаются. Я вешаю шляпу на крючок у двери и хватаю телефон – наличие вайфая в домике означает, что мне не нужно пользоваться рацией, – и звоню Дюку, который, я знаю, сейчас зашел в Новый Дом перекусить.

– Я все сделаю, – говорит он, когда я даю ему указания. – Сойер и Элла заглянули, так что мне помогут.

– Поцелуй от меня малышку. Увидимся за ужином.

– Ты в порядке? – Дюк замолкает. – Я видел, как ты уезжал с Молли.

– Мне буквально пришлось унести ее из конюшни, чтобы она перестала работать. Она выглядела такой измотанной.

Дюк смеется.

– Что-то мне подсказывает, что тебе это совсем не в тягость.

– Заткнись.

– Она в порядке?

– Я разберусь.

– Я уверен, что разберешься.

– Я отключаюсь.

– Вы бы стали милой парочкой.

– Пока, Дюк.

– Не дави на нее, ладно? Нам нравится Молли. Сомнительный у нее вкус на мужчин…

– Почему? Потому что она не запала на тебя?

Мой брат смеется.

– Потому что она запала на тебя.

– Заткнись, – повторяю я, хотя мое сердце замирает. – Она не запала на меня. Мы просто… работаем вместе.

На этот раз Дюк смеется в голос.

– Твой голос звучал странно, когда ты сказал, что унес ее из конюшни.

– Я не ожидал, что она так выложится. Вот и все.

– Дочь Гаррета? Серьезно? Та, что вставала в четыре утра почти каждый чертов день, как приехала сюда?

Я вздыхаю.

– Она не такая, как я думал.

– О да. Страсти накаляются.

– Никаких страстей нет. Я заставлю тебя целый день разгребать дерьмо, если не заткнешься.

– Это ты не прекращаешь разговор.

– Я уже отключаюсь!

– У тебя есть презервативы в доме, да?

– Иди к черту. – Я смотрю в конец коридора, на дверь ванной.

Черт, а презервативы у меня есть?

Это не важно, потому что я не собираюсь трахать Молли. Даже если мой член напрягается от этой мысли.

– Безопасность прежде всего, – напевает Дюк. – Вы там развлекайтесь. Мы тут все держим под контролем.

– Не забудь проверить систему орошения.

– Не забудь повеселиться. Судя по тому, как вы танцевали…

Мой палец дрожит, когда я нажимаю на красную кнопку на экране, завершая звонок. Я бросаю телефон на столешницу и делаю вдох. Напоминаю себе, что мой долг – чтобы на ранчо все чувствовали себя в безопасности, включая Молли.

Часы над раковиной тикают. Я не уверен, что когда-либо приходил домой так рано. Мой вечерний распорядок обычно заключается в принятии холодного душа и попытках не уснуть раньше шести.

Я не могу принять душ, пока Молли в ванной. И я слишком взбудоражен, чтобы отдыхать.

Я слышу, как она выключает воду. Раздается легкий всплеск – наверное, она залезает в ванну.

Голая.

Слова в моей голове сталкиваются друг с другом в панике. Это была плохая идея. О чем я только думал? Как выглядят ее мокрые сиськи? Ты извращенец. Ей нужно утешение, а не оргазм.

Но разве оргазмы не помогают чувствовать себя лучше?

Я отгоняю эту мысль. Девчонке плохо. Последнее, что ей нужно, – это оргазм. Если только я не доставлю его ей нежно…

Я могу быть нежным.

Я открываю холодильник и хватаю пиво, прежде чем понимаю, что делаю. Может, мне понадобится немного той текилы. Посмотрим, как я смогу себя контролировать.

Я сажусь за маленький кухонный столик и начинаю отвечать на письма в телефоне. При этом я дергаю коленом. Пиво немного освежает, но не помогает сбежать от назойливых мыслей.

Шмыг.

Я отрываюсь от сообщения, которое пишу местному механику.

Я что, что-то слышал? В домике тихо.

Шмыг, всхлип, шмыг.

Мой пульс замирает, грудь сжимается.

– Молли?

Пауза.

Затем:

– Ты все еще здесь? – Ее голос звучит хрипло. Она точно плачет.

Я вскакиваю со стула и через две секунды уже у двери, пиво все еще в руке.

– Конечно, я все еще здесь. Ты в порядке?

– Тебе не обязательно было оставаться.

– Я хотел остаться. Ты в порядке?

Еще одна пауза.

– Нет. – Всхлип. – Правда, я могу сама добраться до дома, если тебе нужно…

– Я никуда не уйду. Что случилось? – Я кладу ладонь на дверную ручку. – Ответь мне.

Я слышу, как она вздыхает.

– Знаю, это звучит безумно, потому что я не так часто виделась с папой. Но я скучаю по нему.

Мое сердце сжимается. Я прислоняюсь лбом к двери, и комок подступает к горлу.

– Это не безумие. Он был твоим отцом. Я тоже скучаю по нему. Так сильно, что… я даже не могу выразить.

– Вернувшись сюда… работая с вами… я просто… я поняла, что раньше многое упускала. Если бы я знала, какая на самом деле жизнь на ранчо… Мне бы понравилось работать здесь с папой. Я начинаю понимать…

Я делаю глубокий вдох.

– Что?

– Почему он не хотел уезжать. – Она вздыхает так грустно, что на мгновение моя хватка на дверной ручке крепнет. Мне войти? Успокоить ее?

Я могу утешить ее и отсюда, насколько это возможно.

– Я знаю, что у тебя есть сожаления, Молли. Но, видя тебя сегодня… – Я сглатываю. – Ты все делаешь правильно.

Она усмехается, и звук эхом разносится внутри ванной.

– Может быть. Но, правильно это или нет, я все равно опоздала.

– Никогда не поздно начать заново. Запомни те уроки, что усвоила, и постарайся сделать жизнь лучше для тех, кто еще рядом. – Я отпускаю дверную ручку. Волна печали поднимается во мне, наполняя ноги знакомой тяжестью. – Что еще тебе остается?

– Для начала – не быть сволочью.

Я улыбаюсь, несмотря на жжение в глазах.

– Я над этим работаю.

– Я про себя говорю. Я вела себя отвратительно по отношению к папе. Ну, ты, конечно, тоже был уродом по отношению ко мне, не пойми меня неправильно…

– В прошедшем времени.

– Что?

– Ты сказала, что я был уродом. Это значит, что ты думаешь, что я больше не урод?

Пауза.

Каким-то образом, я знаю, что она тоже улыбается, когда отвечает:

– Ты начинаешь мне нравиться.

Внутри шевелится глупое, назойливое смущение, которое одновременно вызывает улыбку и напоминает о тоске.

– Знаешь, ты тоже можешь поплакать, – говорит Молли, читая мои мысли. – Я тебя не вижу, так что представлю, как будто этого и не было.

Я вытираю слезу.

– Я не против поплакать.

– Но ты слишком занятой для этого.

Я смеюсь.

– Что-то вроде того.

Все в этой ситуации странно. Мы разговариваем через дверь, пока Молли отдыхает в моей ванной. Само ее присутствие здесь кажется нелепым.

Но что самое удивительное, я чувствую себя в безопасности. Может быть, это из-за уединения, которое нам дает дверь, или, может быть, потому, что я слишком устал, чтобы держать оборону и прятать чувства. Какой бы ни была причина, я не боюсь обнажить душу.

В моей голове звенят тревожные колокольчики. Я не такой. Я так не поступаю.

Но вот я здесь, и я это делаю.

Я сижу на полу, прислонившись спиной к двери. Я пью пиво и пытаюсь дышать, несмотря на камень печали, лежащий у меня на груди.

– Ты все еще здесь? – спрашивает Молли.

– Все еще здесь.

– Расскажи мне о своих родителях.

– Что именно? – Я поддеваю ногтем край этикетки на бутылке пива.

– Не знаю. Как они сделали тебя таким, какой ты есть?

Я смеюсь, хотя и вытираю глаза рукавом.

– Ты имеешь в виду, как они воспитали меня, что я стал таким чертовски крутым?

– Ха.

Задумавшись, я вспоминаю один случай.

– Мои родители всегда были рядом. Они работали не покладая рук – как видишь, такова жизнь на ранчо, – но везде брали нас с собой. Даже если это доставляло кучу хлопот. Помню, как-то раз я устроил истерику. Мне было пять или шесть лет? Мама была беременна двойней, и я ее ужасно достал. Тогда папа подхватил меня и посадил к себе в седло на весь день. – Я улыбаюсь. – Я был так же измотан, как ты сейчас. Но я обожал каждую чертову минуту.

Я слышу улыбку в голосе Молли, когда она отвечает:

– Мне тоже понравилось. Это чувство, когда работаешь вместе, будто ты часть чего-то большого.

– Точно. – Точно. – Это одна из тех вещей, что у мамы с папой получались лучше всего. Они давали нам чувство принадлежности. Цели. Наша семья была – и остается – очень дружной. У нас просто не было другого выбора. Либо мы помогали друг другу, либо все рушилось.

Молли вздыхает.

– Звучит здорово, когда у тебя есть такая поддержка.

– Ты очень близка с мамой.

– Ну да. – Пауза. – Но это не то же самое, что у вас с братьями. Быть единственным ребенком не всегда хорошо. Ну… скажу так: если мне повезет и у меня будет своя семья, я хочу больше одного ребенка.

Мое сердце подскакивает. Я допиваю пиво.

– Ты хочешь детей?

– Хочу. Жизнь на ранчо показывает, что я люблю, когда вокруг много людей. Моя жизнь в Далласе кажется такой маленькой по сравнению с этим. – Она фыркает. – А ты? Хочешь детей?

Заковыристый вопрос. Я думаю не отвечать. Сменить тему.

Но это кажется таким подлым и неправильным сейчас. И да, может быть, я хочу узнать мнение Молли по поводу моей дилеммы.

Почему? Не знаю. Но мне нравится, как она мыслит.

– Хочу. Но не уверен, что у меня они когда-нибудь будут. В каком-то смысле у меня уже есть четверо сыновей. И дочь.

– А, поняла. Ты уже давно главный в доме.

– Ага.

Еще одна пауза.

– Ты же понимаешь, что твои братья уже взрослые, да? Конечно, они иногда совершают глупости. Но кто в двадцать с небольшим не делает того же? Похоже, они вполне способны справляться самостоятельно. Уайетт подхватывает любую задачу. А посмотри на Сойера. Он отличный отец.

– Одинокий отец. Он хороший пример того, почему я не начал создавать свою семью. Не хватает времени. Ему нужна помощь.

– Сойеру повезло, у него полно людей, готовых помочь. Много рук – и работать легко. Когда у тебя куча помощников, ты можешь взять необходимый перерыв. Другие подстрахуют.

А она права. Я оставил всех без присмотра сегодня днем, и, насколько могу судить, проблем не возникло. По крайней мере, никаких взрывов, паники и бесконечных звонков по рации или телефону.

Черт возьми, мои братья прекрасно справляются без меня.

И я прекрасно справляюсь без них.

– Будет жаль, знаешь, – продолжает Молли, – если у тебя не будет детей. Похоже, у тебя прекрасный опыт семейной жизни. Счастливой. Полноценной.

Мое сердце сжимается от грусти в ее голосе. Я-то думал, что у этой девушки есть все. Ее родители развелись, да. Но они оба были живы до недавнего времени. У нее есть деньги, образование. Своя компания.

У нее нет никого, о ком нужно заботиться, кроме себя.

Семья – это здорово, но это также обуза.

– Я завидую тебе, – говорю я. – Твоей свободе.

Она снова фыркает, на этот раз громче и резче.

– Я завидую тебе. Поддержке, которая у тебя есть. Твоей уверенности. Ты знаешь, кто ты. Ты стремишься к правильным вещам. Ты любишь правильные вещи.

– А ты нет?

– Честно? – Я слышу, как она выдыхает. – Я не уверена. Единственное, что я знаю… – Ее голос затихает.

– Что? – мягко спрашиваю я.

– Я хочу иметь то, что есть у тебя. Хаос, конечно, настоящий, но и радость тоже.

Я смеюсь.

– Так возьми себе немного. Ты вправе.

– Ты серьезно? – Теперь ее голос тоже становится мягче.

– Серьезно, Молли.

Страшно то, что я действительно серьезно. Она может остаться. Она может взять все, что захочет. Она одинока, и я знаю, как это ужасно.

Прямо сейчас я, конечно, окружен семьей.

Хорошо, если и Молли не чувствует себя брошенной.

– Расскажи мне о своей маме, – говорю я, прочистив горло.

– О, моя мама. Я восхищаюсь ею: она растила меня одна, при этом возглавляя целое, блин, агентство недвижимости. В Далласе нет ни одного человека, которого она не знает. У нее куча друзей, она играет в гольф, азартные игры. Она невероятно успешная женщина.

– Она бы с Уайеттом поладила.

– Мама бы его обыграла. Я серьезно. Она выигрывает каждый раунд в покере.

– Она мне уже нравится.

– Я ее обожаю. Но, учитывая развод… Я не думаю, что она хотела этого, но она как бы поставила меня между собой и папой.

– Как так?

– Она не стеснялась делиться мнением о нем. Мне было десять, когда она впервые назвала моего отца простофилей.

Я смеюсь.

– Простофилей?

– Ей можно поставить пять с плюсом за креативность в ругательствах. Но мне было десять, так что…

– Не круто. Это объясняет, почему ты прекратила с ним общаться. У тебя была только версия мамы. Она тебя растила.

– Точно. Я видела, как она напряжена, как она пытается совмещать родительские обязанности с работой. Она справлялась одна, а это, черт возьми, непросто.

– Сойер всегда говорит, что никогда в жизни не работал так усердно, как сейчас, будучи отцом-одиночкой.

– Ну да, я сочувствовала маме. Доверяла ее мнению. Думала, что есть веские причины, почему она так относится к папе. Она считала его придурком, и я тоже. И некоторые его поступки действительно были погаными. Но по мере взросления – да и прямо сейчас – я начинаю видеть другую сторону истории.

– Точно.

Ее голос снова становится хриплым:

– Теперь я знаю твою историю. И это заставляет меня многое переосмыслить.

Я откидываю голову назад, упираясь в дверь, и смотрю на балки потолка, тянущиеся вдоль коридора.

Моя душа переполнена. Так переполнена, что болит.

Но это чувство почему-то легкое; камень, давящий на грудь, исчез примерно в тот момент, когда Молли спросила меня о родителях.

Почему Молли такая чертовски милая? Такая открытая? Такая сообразительная, честная и искренняя?

Не помню, когда меня в последний раз спрашивали о прошлом.

Не помню, когда я сам хотел поговорить с кем-нибудь по душам.

Пол из твердой древесины врезается мне в ягодицы. Плевать. Я мог бы разговаривать с Молли вечно.

– Видишь? – Я сажусь чуть прямее. – Ты делаешь правильный выбор, решая сама, как относиться к Гаррету. Он бы гордился тобой. Это я больше всего любил в нем – он не боялся поступать по-своему, даже если его планы шли вразрез с мнением остальных.

– Он делал только то, что считал нужным, – медленно отвечает Молли. – В этом есть своего рода цельность. Я беру пример с него.

– Конечно, берешь, – бормочу я.

– Что это должно значить?

Это значит, что ты мне нравишься. Больше, чем должна бы.

– Ничего. – Я провожу рукой по волосам. Мне нужно еще пива.

Тихий звук льющейся воды заполняет тишину. Я завороженно представляю Молли, погружающуюся глубже в ванну. Она расслаблена, волосы собраны в пучок на макушке. Ее сиськи идеальны, круглые розовые соски выступают над поверхностью воды. Щеки и грудь раскраснелись. А ее киска… с раздвинутыми ногами она тоже была бы открыта…

– Эй, Кэш?

Я прочищаю горло в сотый раз.

– Да?

– Вода остывает. Я, наверное, готова вылезать. Можно попросить об одолжении? Моя одежда просто в ужасном состоянии. Не могла бы я взять что-нибудь твое? Просто чтобы дойти до дома? Я постираю и верну, как только закончу.

О. Боже.

Господи Иисусе, почему ты так меня искушаешь? Молли в моей рубашке? А если она не наденет лифчик? А если она не наденет трусики? Что бы я отдал за то, чтобы провести рукой по ее голому бедру? Я бы раздвинул ее ноги. Поласкал бы ее, собирая влагу на кончиках пальцев, чтобы помассировать клитор. Молли, будучи Молли, не стала бы скрывать свое удовольствие. Она бы стонала, сжимая мою рубашку, силясь притянуть меня ближе. «Не мучай меня, Кэш, – прошептала бы она. – Дай мне еще».

Я вскакиваю на ноги, заставляя образ исчезнуть.

– Конечно. Дай мне минутку.

– Не торопись.

Но образ не исчезает.

Чем дольше он остается, тем меньше я уверен, что хочу с ним расставаться. То же самое я чувствую и к Молли.