Рассвет.

Он разливается над холмами в персиковых, неоново-розовых и ярких сверкающе-желтых оттенках. Передо мной огромное стадо, растянувшееся по пастбищу до линии горизонта.

Наблюдая за всем этим с лошади, я чувствую, как в груди поднимается тепло и наполняет меня глубоким спокойствием. Я закрываю глаза, чтобы насладиться этим чувством.

Мой желудок спокоен. Умиротворен. Боли нет.

Я дышу ровно и глубоко, чувствуя, как свежий утренний воздух наполняет легкие. Солнечное тепло окутывает мою кожу.

Мария, моя лошадь, тихо жует траву. Где-то рядом смеются ковбои.

Я знаю, что это за чувство. Солнце, спокойствие.

Чувство восхищения.

Я помню, как испытывала его, катаясь верхом с мамой и папой, когда была маленькой. Папа ездил на бурой кобыле, а у мамы был великолепный серый андалузский конь по кличке Шторм.

Тогда мы вставали рано, потому что… ну, это была жизнь на ранчо.

Иногда я оставалась дома с мамой. В другие разы, когда маме хотелось покататься, она брала меня с собой, и мы смотрели, как папа перегоняет стадо вместе с другими ковбоями.

Больше всего я помню это невероятное чувство счастья. Мне нравилось быть с родителями. Я чувствовала себя особенной.

Мне также нравилось быть на свежем воздухе, на ранчо, верхом на лошади. Я ощущала себя частью чего-то большого. Эти приключения захватывали дух. А внимание, которое я получала от родителей, – это было… бесценно.

– Красиво, правда? – говорит Кэш, подъезжая ко мне на своей лошади. На нем перчатки, предплечья уже блестят от пота. Сегодня он в чапах[50].

Честное слово, в чапах. Они коричневые, кожаные, и их держит застежка, которая вызывающе расположена прямо на паху.

Словами не описать, как он в них выглядит. И как уверенно и легко он управляет лошадью… И с какой надеждой он спросил за завтраком, останусь ли я на ранчо?

Я покачиваю бедрами, пытаясь избавиться от настойчивого давления между ног. Но движение только усиливает его. Шов на джинсах грубо скользит по центру, и мне хочется… большего.

Мне хочется близости с Кэшем. Но этого не произойдет. Слава богу, что есть вибраторы.

Некоторое время назад мы ехали в пикапе, прицепив фургон с лошадьми, и почти всю дорогу молчали. Это пастбище находится примерно в пяти милях от дома. Теперь мы верхом – я на Марии, а Кэш на своем большом черном коне Киксе, – ждем, пока братья Риверс и другие работники ранчо подъедут на нескольких пикапах. Мы собираемся начать работу.

Я улыбаюсь.

– В последний раз я видела рассвет, когда шла домой из бара. У меня было слишком сильное похмелье, чтобы насладиться им тогда. Это… нечто.

– Какая ты гуляка, – поддразнивает он.

– Черт возьми, да, я была гулякой. А где, по-твоему, я научилась танцевать?

– Я надеялся, что на балах, или на утренниках, или еще хрен знает где.

Я смеюсь, хотя мой пульс учащается. Кэш запомнил, что я занималась танцами.

– Я училась танцевать и там тоже.

– Все хорошо? – Кэш кивает на Марию. – Кричи, если нужна помощь.

Я ерзаю в седле.

– Это как езда на велосипеде, да? Нужно только попрактиковаться, и все вспомнится.

– Ну раз ты так считаешь.

Я тянусь, чтобы толкнуть его, но он далеко.

– Спасибо за доверие.

– Молли Лак, самой большой твоей ошибкой будет поддаться сомнениям. Ты знаешь, на что ты способна. – Он смотрит на меня, прищурив один глаз от яркого солнца. – Так что давай, берись за дело.

Улыбаясь, я выпрямляю спину.

– Это была на удивление хорошая речь, Кэш.

– Спасибо. – Он касается пальцами полей шляпы, выглядя как Брэд Питт в фильме «Легенды осени». Глядя на него, я чувствую, как сердце подскакивает к горлу. Я уже жду, что появится Энтони Хопкинс и отругает меня за то, что я пялюсь на его самого красивого сына.

Тут правда нет медведей?

Этим всем было бы намного легче заниматься, если бы Кэш не был бы настолько охрененно красивым.

– Спасибо, что позволил мне быть с вами, – говорю я.

Он ухмыляется и надевает золотистые авиаторы.

– Всегда пожалуйста. А теперь смотри, как это делается.

И, черт возьми, я смотрю. Я направляю Марию к краю стада и наблюдаю, как Кэш собирает ковбоев и берется за дело. Может, сегодня и выходной, но братья Риверс здесь вместе с десятком других работников ранчо. Нет только Сойера – по выходным детский сад Эллы не работает, так что он выполняет отцовский долг.

Преданность ковбоев друг другу невероятна.

Все они верхом. Их работа похожа на танец: Кэш всегда впереди на своем большом черном коне, все остальные слаженно следуют за ним, перегоняя стадо на другое пастбище.

Пыль наполняет воздух вместе с запахами земли, пота и навоза. Мычание коров эхом разносится по ближайшему каньону.

Не проходит много времени, как начинает припекать, но это не останавливает парней. Я наблюдаю, как Кэш переходит в галоп, чтобы догнать заблудшего лонгхорна. Он наклоняется в седле, одной рукой держа повод, а другой – веревку, привязанную к седлу.

Грация и ловкость, с которой он и лошадь движутся вместе, завораживают. С них летит пот. Длинные скачки, стремление к цели. Без колебаний. Не беспокоясь о том, как они выглядят и могут ли споткнуться.

Они просто берутся за дело.

И справляются с ним чертовски хорошо. Кэшу удается вернуть лонгхорна в стадо после небольшого противостояния на вершине холма.

Я чувствую, как громкий стук копыт отдается у меня в груди, когда Кэш скачет в мою сторону. У него широкая улыбка на лице.

– Йи-и-иха! – кричит он.

Его радость – его уверенность – распространяется по пастбищу как лесной пожар, ковбои отвечают криками.

Мой пульс учащается. Это… весело.

Черт возьми, весело.

Смеясь, я делаю быстрый вдох и тоже кричу:

– Посмотри на него!

– Ого, девочка, громкость у тебя что надо, – присвистывает Уайетт, который находится рядом.

Кэш останавливает лошадь в нескольких футах от меня. Они оба тяжело дышат, вокруг них поднимается облако пыли.

– Это ты меня так дразнила?

– Я тебя поздравляла.

Уайетт приподнимает бровь.

– Похоже на поддразнивание.

Кэш ухмыляется.

– Значит, тебе понравилось то, что ты видела, городская девчонка.

– Ты все за свое? – спрашивает Уайетт.

– Скоро перестанет. – Я цокаю языком и даю Марии легкий толчок пятками. Она начинает идти, кивая головой в такт шагам. Я чувствую на себе взгляды Кэша и Уайетта, но стараюсь не думать об этом, пока еду.

И еду.

И продолжаю ехать.

Уайетт сказал мне сжимать лошадь бедрами, чтобы оставаться в седле, и я так и делаю. Я покачиваю тазом, напрягая ноги, чтобы двигаться вместе с лошадью.

Через полчаса я ощущаю легкую боль в пояснице. Ничего серьезного, но я знаю, что вечером буду чувствовать себя вымотанной.

Через час я вся в поту, и Мария тоже, но сижу в седле увереннее. Я даже пытаюсь сделать пару поворотов, чтобы приблизиться к стаду.

Что бы подумал папа, если бы увидел меня? Что бы он сказал, если бы был здесь?

– Хорошо справляешься, – говорит Уайетт. – Все в порядке?

– Это настоящая тренировка, но я в норме.

Кэш подъезжает, его рубашка прилипла к груди и животу.

– Отдохни, если нужно. Пей больше воды. Если думаешь, что уже выпила достаточно, значит надо еще.

– Кто тебя назначил боссом? – говорю я с ухмылкой.

– Твой отец. Тебе лучше слушаться.

Я игриво шевелю бровями.

– Слушаюсь, сэр.

Уайетт смотрит на нас.

– Это какая-то странная прелюдия?

– Нет, – говорю я, отпивая воду из термоса, который Кэш закрепил в моей седельной сумке. Благослови его, он положил туда лед. – Просто твой брат делает вид, что он тут главный.

Кэш напрягает предплечье, направляя лошадь ближе.

– Это что, вызов?

– Просто констатация факта, – отвечаю я.

Уайетт запрокидывает голову и смеется.

– В ней больше от Гаррета, чем я думал.

Я ожидаю, что Кэш нахмурится. Скажет что-то язвительное и подлое.

Вместо этого он просто смотрит на меня из-под полей шляпы.

– Удивляет нас всех, не так ли?

Моя спина болит от верховой езды. А лицо болит от улыбки.

Когда Уайетт и Кэш сравнивают меня с папой, грудь вздымается от гордости.

Я правда, правда жалею, что не приложила больше усилий, чтобы увидеться с ним. Узнать его получше.

И я правда, правда горжусь тем, что унаследовала некоторые его черты.

Любовь к этой земле, возможно, одна из них.

Любовь к этой жизни, скорее.

Мой телефон вибрирует в седельной сумке. К тому времени, как я достаю его, связи нет, поэтому я не могу перезвонить маме.

Честно говоря, так даже лучше. Сомневаюсь, что она одобрит тот факт, что я на перегоне скота с пятнадцатью ковбоями в какой-то глуши.

Честно говоря, ей бы не понравилось, что я в восторге от такой прогулки.

Но мое сердце делает забавный маленький кульбит, когда я думаю, что у мамы есть новости от адвокатов. Конечно, я хочу вернуться в Даллас. Я хочу получить доступ к своему наследству и осуществить мечту, вложив деньги в «Беллами Брукс». Скорей бы это произошло.

Но мысль о возвращении в тихую пустую квартиру… мне она не нравится. Не знаю, что об этом и думать.

Я списываю это на новизну впечатлений. Конечно, прямо сейчас я хочу остаться на ранчо. Это захватывающе и весело, потому что ново. И тут горячие ковбои. Шарм со временем уйдет. Будем реалистами, это произойдет довольно скоро. Я поставила будильник на три тридцать утра. Я не могу вечно просыпаться так рано.

К тому времени, как мы загружаем прицепы и возвращаемся домой на обед, я умираю с голоду. Я съедаю один из сэндвичей с тушеной свининой, оставленных Пэтси, добавив в него кучу капусты и самый вкусный и острый соус для барбекю на свете. Затем запиваю его лимонадом и заедаю брауни, который приготовила Салли и который Кэш просит попробовать.

За первым брауни следует второй. Я удивлена, что мой желудок справляется со всей этой едой. Это просто чудо. И я знаю, что все равно сожгу эти калории. Приятно хотя бы раз не отказывать себе в удовольствии.

Приятно использовать свое тело в таком режиме. Пусть мышцы на ногах ноют, когда я встаю из-за кухонного стола. Неудивительно, что у ковбоев ноги колесом. Пара часов в седле – и я уже ковыляю, спина болит, колени трясутся.

– Тебе нужен ибупрофен, – говорит Кэш, забирая у меня пустую тарелку по пути к раковине. – И отдых.

Я качаю головой, решив продержаться на пастбищах весь день. Если я уж взялась за буквальный и фигуральный повод, я должна отдать работе все силы.

– Со мной все будет нормально. Куда дальше?

Он смотрит на меня.

– Ты уверена? Я не хочу, чтобы ты навредила себе.

– Я уверена, – говорю я, и мое сердце снова наполняется теплом от его заботы.

Кто знает, как долго я еще здесь пробуду?

Кто знает, когда я снова смогу побывать на свежем воздухе? Жара, конечно, ужасная. Но смотреть на отрицательный баланс в чековой книжке еще хуже.

Мне нравится свежий воздух. Чувство цели, которое во мне просыпается, когда я рядом с ковбоями. Я поняла, что на ранчо всегда кто-то рядом, и это, видимо, помогает не зацикливаться на своих мыслях.

Наверное, я часто работаю одна. Может, я все делаю неправильно? С моей карьерой? С моими мечтами? С моей жизнью?

Или я просто страдаю от сильного горя, смешанного с сексуальной фрустрацией по поводу Кэша?

Как бы то ни было, полчаса спустя я убираю навоз в конюшне вместе с Кэшем и Дюком. Джон Би присоединяется к нам после осмотра Хэппи.

Внутри конюшни невыносимо жарко.

Около двух часов дня я начинаю быстро уставать. Моя спина просто вопит от боли. Подколенные сухожилия кажутся такими тяжелыми, будто к ногам привязали камни. И я так вспотела, что на коже остаются соленые следы. Но я не хочу быть слабым звеном, поэтому заставляю себя работать дальше.

Я могу рухнуть в кровать сразу после ужина. В шесть часов заснуть, если быстро поем. В крайнем случае в половине седьмого.

Кэш занят – к нему подходят не меньше семи человек с вопросами или проблемами, – но я все равно замечаю, что он краем глаза смотрит на меня. Я почти в бреду от усталости, поэтому, возможно, мне это кажется. Но еще мне кажется, что в его голубых глазах мелькает искра восхищения.

Может, я и родилась с огромными привилегиями. Но я хочу показать ему, что я все равно работаю до седьмого пота. Что бы ни случилось, я буду стоять до последнего.

Папа был таким, даже когда заработал кучу денег.

Теперь я буду такой девушкой.

Но, черт возьми, как же эта работа выматывает. Мне очень больно. Я приняла ибупрофен, как посоветовал Кэш, но, кажется, мне уже ничего не поможет.

Я подаю Кэшу последнюю бутылочку для Хэппи, выпрямляюсь и вскрикиваю от острой боли в пояснице.

Его лицо темнеет.

– Тебе больно, да?

– Нет. – Я прижимаю руку к спине, сдерживая стон.

Я рада, что Джона Би и Дюка здесь нет и они этого не видят.

Они на улице, ухаживают за лошадьми, которым нужна медицинская помощь.

– Пора заканчивать на сегодня, Молли.

Я качаю головой. Черт возьми, я не хочу подводить папу. Что бы он подумал о дочери, которая не может продержаться и дня на семейном ранчо?

Мое горло сжимается.

– Я в порядке.

– Ты плачешь?

Черт, я плачу. Усталость, боль и радость этого дня наконец берут надо мной верх.

Я не позволю.

Я не могу сломаться сейчас.

Я прижимаю тыльную сторону запястья к глазам и моргаю.

– Я не плачу. Ковбои не плачут.

– Милая отсылка на «Их собственную лигу»[51], – говорит Кэш, хотя его ноздри раздуваются. – Но ковбои тоже плачут, Молли.

– Том Хэнкс был так хорош в этом фильме.

– Мадонна была лучше.

Мое сердце замирает. Конечно, он так скажет. Черт возьми, сегодня он просто неумолим.

От этого я плачу еще сильнее. Я переполнена эмоциями.

Мне так больно, что даже дышать трудно.

– Я люблю Мадонну. – Я вытираю нос рукавом.

– Конечно, любишь. – Он наклоняет голову, чтобы посмотреть мне в глаза. Понижает голос, когда говорит: – Ты хорошо себя показала сегодня, Молли. Нет ничего постыдного в том, чтобы закончить работу. Я сделаю то же самое через час. Или раньше.

Мое сердце падает.

– Ты правда думаешь, что я хорошо справилась?

– Правда. Иди домой, Молли.

– Но тебе нужна помощь.

– Тебе нужно отдохнуть.

– Ты уверен?

– Уверен. Давай я отвезу тебя на квадроцикле.

Я качаю головой:

– Не говори глупостей. Я могу пройтись.

– Ты упрямая зараза, да?

Я не могу понять, комплимент это или подколка.

Я ковыляю к двери стойла.

– Ты тоже!

– Тогда я провожу тебя домой.

– Стой. – Я отмахиваюсь, чтобы он отошел. – Увидимся утром.

Но когда я тянусь к защелке на двери, мышцы спины сводит судорогой. Я вскрикиваю, мое лицо горит и колени подгибаются. Падать, будто мешок с картошкой, ужасно стыдно.

Сзади раздается крик:

– Молли! Черт возьми.

А затем я оказываюсь в огромных, крепких руках, Кэш буквально сгребает меня, прижимая к себе.

Я смотрю на него, и мой пульс замирает. Его глаза темные. И жесткие, и мягкие, и горячие одновременно.

О боже. Теперь я точно не могу дышать.

– Кэш…

– Хватит, – рявкает он. – Ты идешь со мной. Обними меня за шею. Не заставляй повторять дважды, или, клянусь богом, я сильно разозлюсь.

Его уверенный тон не дает возразить. Еще у меня твердеют соски.

Вот так. Мое тело сломлено, но Кэш Риверс все равно может возбудить меня, как никто другой.

Спасите, шепчу я вселенной.

– Хорошо, – говорю я Кэшу и обнимаю его за шею.

Меня еще никогда не носили на руках, как принцессу, и должна признать, что это приятно. Кэш даже не успевает запыхаться. Выносит меня на улицу и бережно усаживает на пассажирское сиденье ближайшего квадроцикла.

Я вздрагиваю, когда он хватает ремень безопасности и пристегивает, рука слегка касается моей груди.

– Прости, – ворчит он.

Вовсе не за что извиняться.

– Я могу сама.

– Не двигайся.

– Хорошо, хорошо.

Я в замешательстве, когда Кэш поворачивает налево, вместо того чтобы повернуть направо, к моему дому.

– Куда мы едем?

Мышца на его челюсти дергается.

– Ко мне.

– Если ты планируешь…

– Там вещи, которые нам нужны.

– Да? Извращуга.

Он бросает на меня взгляд.

– Молли.

– Кэш.

– Хватит.

– Какие вещи ты имеешь в виду?

– Увидишь.

Мы подъезжаем к маленькому деревянному домику десять минут спустя. Он выглядит старым, стыки между потемневшими бревнами неровные, но, судя по всему, его недавно любовно отреставрировали. У него покатая жестяная крыша и широкое крыльцо, каменные дымоходы по обе стороны. Окна со стеклами ручной работы мерцают в лучах послеполуденного солнца. Ни пятнышка, ни соринки не видно.

Это романтично, красиво и так в духе Кэша.

– Кэш, – выдыхаю я. – Это твой?

Он кивает.

– Это был первый бревенчатый домик, который построил твой прапрадедушка, когда занял эту землю. Его забросили после того, как в двадцатых построили фермерский дом. Когда Гаррет взял все в свои руки, тут были развалины, но он хотел их восстановить.

– Дай угадаю, – говорю я, и мое сердце бьется неровно. – Ты помог с этим.

– Помог. Когда он предложил мне этот домик в качестве жилья для нового управляющего, – черт, это был один из лучших дней в моей жизни. Наверное, потому, что я смог переехать из временного домика.

Я расстегиваю ремень, но Кэш не дает мне даже попытаться встать. Вместо этого он наклоняется и поднимает меня на руки.

На этот раз я не сопротивляюсь. Я просто обнимаю его за шею и наслаждаюсь моментом – меня несет грубоватый, сквернословящий ковбой.

Может быть, рай все-таки существует, и это он.

Кэш несет меня по лестнице и проходит в дом. Я успеваю заметить, как чисто и аккуратно внутри, прежде чем мы оказываемся в потрясающей ванной комнате.

Она выполнена в деревенском стиле; пол, потолок и стены отделаны деревом, но все остальное – современное. Здесь есть душевая кабина с застекленными стенами, раковина с мраморной столешницей и огромная медная ванна, сверкающая в тусклом свете.

– Моя единственная просьба, – говорит Кэш, доставая из шкафчика под раковиной пару пакетов. – Прими ванну. Ничто так не помогает от боли в мышцах, как продолжительная горячая ванна.

Я фыркаю и отвожу взгляд, мои глаза горят. Я не знаю, почему мне хочется плакать от мысли о том, что Кэш любит принимать тут ванну.

Папа, наверное, гордился тем, что восстановил этот дом для Кэша. Он присматривал за этим парнем, потерявшим родителей, бросившим колледж и растившим братьев в одиночку.

Возможно, папа был не таким уж плохим человеком. Возможно, и я тоже.

Мы оба просто пытались справиться с травмой, и делали все, что было в наших силах.

То, что мы не были добры друг к другу, не означает, что мы не были добры к нашим близким.

Кэш открывает кран. Я замечаю, что пакеты, которые он положил на столешницу, – это соль для ванны.

Господи боже. Этот ковбой набирает мне ванну. С солью. Потому что я устала, мне больно, и он, оказывается, заботливый, надежный парень.

Искупается ли он со мной, если я попрошу?

Я прочищаю горло.

– Так вещи, о которых ты говорил…

– Соль. И уединение. Не уверен, что у тебя это есть в Новом Доме.

– Вряд ли.

После того как он высыпает несколько горстей соли в воду, он выпрямляется во весь рост. В домике низкие потолки, и Кэш кажется здесь огромным. Широким. И потным.

– Лежи минимум двадцать минут. – Он указывает на ванну. – Лучше час, так что не торопись. – Он поворачивается и открывает шкафчик рядом с душем, чтобы достать пару полотенец. – Я положу их на столешницу. Тебе что-нибудь еще нужно?

Я моргаю, потеряв дар речи. Запах эвкалипта наполняет комнату, и мое сердце замирает.

Так вот что я всегда чувствую рядом с Кэшем. Он, должно быть, часто принимает ванны с этой штукой.

Он снимает шляпу и проводит рукой по волосам.

– Что?

– Кто ты, черт возьми?

Его губы дергаются.

– Твой управляющий. А теперь залезай в ванну.

Затем он проходит мимо меня и закрывает дверь.