Улыбка не сходит с моего лица.

Как и не пропадает желание танцевать. Я не знаю, сколько времени прошло, только чувствую, что я вся в поту и у меня болят ноги.

– Эта песня не кантри, – говорит Салли в микрофон, – но под нее невозможно не танцевать, поэтому мы решили сыграть ее для вас.

Пэтси отсчитывает ритм палочками, и «Фриски Виски» начинают играть кантри-версию песни Wobble[47].

Люди сходят с ума. Я кричу. Кэш засовывает пальцы в рот и издает оглушительный свист.

Танцпол теперь забит. Кто бы мог подумать, что в таком крошечном городке живет столько народу?

Кто бы мог подумать, что они все так здорово танцуют под Wobble?

Я просто в восторге. Присоединяюсь к переднему ряду танцующих вместе с Кэшем. Его лицо блестит от пота, щеки розовые, рубашка прилипла к груди и животу.

Когда он трясет задницей, сгибая ноги в такт музыке, я не могу сохранять спокойствие. Смех вырывается из груди.

– Ты смеешься над моим танцем? – перекрикивает он музыку.

Нет, я любуюсь твоей аппетитной задницей в джинсах Wrangler, как и все в этом баре.

– Ни за что!

– Посмотрим, как ты справишься.

– Смотри.

Я ухожу в отрыв – и будь что будет. Танцую изо всех сил, улыбаясь как дурочка и бросая взгляды на Кэша.

Как же сексуально он выглядит в джинсах и кепке козырьком назад. Я должна была догадаться, что он хороший танцор, по тому, как легко он находит ритм, когда едет верхом. Но видеть, как двигаются его длинные ноги и идеальная задница, наблюдать, как он отрывается… Я и представить не могла, на что он способен!

Я так возбуждена, что готова кричать.

Тело пульсирует от воспоминаний о том, как Кэш грубо обращался со мной в первый день. Тогда это меня задело. Теперь я задаюсь вопросом, будет ли он так же груб в постели. У него достаточно мышц, чтобы перекинуть кого-то через плечо, – это точно. Но хватит ли у него смелости?

Я закрываю глаза и пытаюсь прогнать эту мысль. Конечно, я отлично провожу время, танцуя с Кэшем. И как же дерзко он послал того парня, который пригласил меня на танец! Не буду врать: быть под такой защитой – это чертовски сексуально. Парни в Далласе привлекательны по-своему, но они никогда не бывают такими собственниками.

Они никогда не говорят так прямо и не действуют так быстро.

А еще они не танцуют так хорошо, как Кэш.

Несмотря на все это, я не могу заглянуть в его душу. Я начинаю понимать, как важно установить прочные рабочие отношения с ним и его братьями. Кажется, мы с папой подвели друг друга во многом. Я не собираюсь оплошать снова. Я не совершу глупостей с парнем, который управляет нашим семейным ранчо.

Даже если этот парень оказался приличным человеком.

Приличным, заботливым, невероятно сексуальным человеком, который может танцевать под Wobble не хуже других.

В любой другой вечер в любом другом баре я бы привела его домой.

Сегодня единственное, что я могу сделать, – это вызвать его на танцпол.

Мы танцуем и смеемся, бар превращается в размытые пятна. Кэш следит за мной во время каждой песни, даже не смотрит на других людей.

Я не хочу, чтобы это заканчивалось.

Но я наконец выдыхаюсь, когда «Фриски Виски» начинают играть еще одну медленную песню. Мои ноги болят. Глаза горят, колени и спина ноют.

Я так устала, что могу заснуть стоя.

Кэш, должно быть, замечает это, потому что кладет руку мне на спину.

– Хочешь уйти отсюда?

– Я устала. – Я оглядываюсь по сторонам. – Черт, а где Уайетт? Он должен был меня подвезти.

– Я тебя отвезу.

Я приподнимаю бровь, глядя на Кэша. Мы были слишком заняты танцами, чтобы много пить – по два пива на каждого, последнее выпито несколько песен назад, – так что, думаю, Кэш сможет вести машину.

Я просто не уверена, что было бы правильно уезжать с ним. Одна только мысль о том, чтобы сесть рядом с Кэшем, уже заставляет меня думать о другом виде езды.

Обнаженном.

Я наслаждалась парочкой поцелуев на заднем сиденье в свое время. Но целоваться с таким ковбоем, как Кэш, в кабине его пикапа? Чувствовать, как эти большие руки медленно скользят по каждому дюйму моего тела?

Это бы подняло все на новый уровень.

Я хотела бы проигнорировать напряжение между нами. Я хотела бы перестать поддаваться желанию. Но просто это слишком приятно, когда тебя так касаются.

Мне слишком хорошо сейчас.

И даже искры вспыхивают там, где пальцы Кэша находят зазор между моим топом и юбкой. Нет никаких шансов, что в завершение вечера мы действительно разденемся. Но сама идея – намек – в этом есть что-то волнующее.

Секс с Палмером всегда прост. Нет никакой прелюдии. Нет флирта. Просто стук в дверь – и мы приступаем к делу. Иногда мы выпиваем бокал вина перед этим, но я всегда, всегда знаю, чем все закончится. Честно говоря, именно поэтому наши отношения и работают так хорошо. У меня нет ни времени, ни желания играть в угадайку. Но, проведя вечер с Кэшем, я понимаю, насколько стерильными были мои встречи с Палмером. Хотя к сексу вопросов не возникало, конечно.

Но я уверена, что секс с Кэшем был бы лучше.

Прочистив горло, я спрашиваю:

– Значит, ты отвезешь меня в глушь и избавишься от тела?

Кэш ухмыляется. Мой пульс учащается.

– Это было бы глупо. Я бы скормил тебя коровам, конечно.

– Конечно.

– Вы всегда шутите о расчленении? – спрашивает Джон Би. – Это немного… мрачно.

– Только когда мы вместе, – отвечает Кэш, подталкивая меня к выходу. – Увидимся утром, Джон Би.

– Ведите себя хорошо. Никаких частей тела в корме, хорошо?

Выйдя на улицу, я чувствую, как на меня обрушивается волна знойного воздуха.

– Черт возьми, как может быть так жарко? – Я обмахиваюсь рукой.

Кэш все еще улыбается, доставая ключи из кармана.

– Тебе повезло, в моем пикапе нет кондиционера.

– Разве бывают машины без кондиционера?

– Да, мэм, бывают. – Он открывает пассажирскую дверь огромного красного пикапа, который я видела припаркованным у офиса Гуди в тот роковой день, когда мы читали папино завещание. – Я один из немногих счастливчиков, кто таким чудом владеет.

Я забираюсь в кабину.

– Как ты не умираешь?

– Часто езжу голым.

– Неправда!

Он смеется, и от этого звука у меня в животе все переворачивается самым приятным образом.

– Разумеется. Задница прилипает к сиденью. Появляются ужасные мозоли.

Я замираю и смотрю на обивку.

– Фу.

– Да ладно тебе, Молли. Я никогда не садился голым на сиденья. По крайней мере, не на передние. Я люблю держать машину в чистоте.

Мои соски твердеют. Может, Кэш действительно читает мысли?

Что бы он сказал обо всех этих грязных фантазиях в моей голове? О тех, что касаются заднего сиденья и больших рук?

И как он поддерживает машину в чистоте на ранчо? Должно быть, тратит много времени на уход. Не знаю почему, но от этого у меня учащается сердцебиение.

Кэш закрывает за мной дверь. Стекла уже частично опущены, так что в кабине не так душно.

Оглядываясь вокруг, я удивляюсь аккуратности Кэша. Он не шутил, что следит за порядком. Пикап старый, но серые сиденья выглядят опрятно. Немного потертые, конечно. Но ухоженные. Здесь есть кассетный проигрыватель. Передние сиденья на самом деле представляют собой одну большую скамью, которая, к моему удивлению, оказывается очень удобной.

В машине пахнет нагревшимся на солнце хлопком и чистотой. Витает легкий аромат лимона – благодаря выцветшему освежителю воздуха на зеркале заднего вида.

Пристегивая ремень безопасности, я стараюсь не пялиться на Кэша. Он садится рядом и вставляет ключ в замок зажигания. Мышцы на его предплечье напрягаются, когда он поворачивает ключ.

Мотор оживает, и вибрация поднимается по задней части моих бедер, отдаваясь прямо в клиторе.

Я резко вдыхаю.

Кэш замирает, его рука на рычаге переключения передач.

– Все хорошо?

– Ага. Да. В порядке. – Просто готова воспламениться, не беда.

Он одной рукой ведет машину, пока мы выезжаем с парковки. Хруст шин по гравию заполняет кабину.

А затем мы плавно движемся сквозь ночь. Вокруг темно, будто в космосе. Кэш полностью опускает стекло, и я тоже. Ветер треплет мои волосы. Кэш поглядывает на меня, свет приборной панели очерчивает его нос и губы.

– Не слишком быстро?

Я высовываю руку в окно и ловлю ветер ладонью.

– В самый раз.

– Музыка?

– Да, давай.

Он нажимает кнопку на панели, и из колонок начинает играть песня Brooks & Dunn. Достаточно громко, чтобы слова было слышно за шумом ветра.

– Кассеты, – поясняет Кэш, пожимая плечами.

Этот старомодный подход к вождению кажется даже очаровательным. Я подпеваю музыке, пока ветер охлаждает кожу и откидывает волосы с лица.

Повернувшись, я замечаю, что Кэш смотрит на меня.

– Что? – Я убираю волосы другой рукой.

Он качает головой, сосредотачивая взгляд на дороге.

– Ничего. Ты просто похожа на своего отца, когда сидишь так.

Мое сердце сжимается.

– Правда? Чем?

– Он тоже выставлял руку в окно. Хотя пел он громче.

Я улыбаюсь.

– К сожалению, я унаследовала голос мамы. Лучше не слышать, как я пою.

– Я слышал уже много раз в «Гремучнике».

– И ты не убежал.

– Это не значит, что я не хотел. – Он улыбается, его глаза светятся, и, боже мой, как может существовать такой красивый человек? – У твоего отца был хороший голос.

– Я помню, да. Папа любил музыку.

– Ты тоже. Вы с ним похожи – теперь я это вижу.

Это комплимент. От которого у меня сжимается сердце.

Кэш снова бросает мне кость. Я озадаченно смотрю на него.

Хочется задать вопрос, который вертится в голове с тех пор, как мы познакомились.

– Почему ты не пришел на похороны? – спрашиваю я. – Ты говоришь, что ты и папа, и все остальные на ранчо были близки. Но никто из Хартсвилла не пришел.

Грудь Кэша вздымается от резкого вдоха.

– Нас не пригласили.

Мой желудок сжимается.

– Это невозможно. Мама сказала, что пригласила всех, кого знал папа.

– Она не пригласила нас.

– Ты уверен? Может, вы не получили приглашение по почте…

– Никто не получил никакого приглашения, Молли. Я знаю, потому что связался с твоей мамой после того, как она отправила людей забрать тело твоего отца в Даллас.

– Ты звонил моей маме?

– Гаррет никогда не жил в Далласе. Он упоминал его только в разговорах о вас. Я знал, что он не хотел бы быть похороненным там, поэтому связался с Обри, чтобы сказать ей об этом.

У меня во рту пересохло.

– А что она сказала?

– Ничего хорошего. – Он мрачно усмехается. – Когда стало ясно, что она не передумает насчет места похорон, я попросил ее прислать мне детали, чтобы мы могли прийти. Она сказала, что церемония только для семьи и чтобы я больше не звонил.

Так, теперь меня точно тошнит.

Я хочу поспорить с Кэшем, обвинить его во лжи. Но если честно, это вполне в духе моей мамы. Может, она хотела меня защитить? Или в последний раз досадить папе?

Какими бы ни были причины, это был поганый поступок с ее стороны. Она обидела этих людей. Я вижу это по тому, как кадык Кэша дергается при тяжелом глотке.

– Это, наверное, было ужасно, – говорю я. – Мне очень жаль, Кэш. Я спрашивала, почему никто из работников ранчо не пришел. Мама сказала, что сообщила друзьям папы, но…

Он пожимает плечами.

– Мы устроили свою маленькую церемонию. Ничего особенного. Но, думаю, всем нужно было чувство завершенности, поэтому я все организовал.

Все время лидер.

Все время заботится.

Ком в горле размером с луну.

– Почему ты не злишься?

– Я злюсь. – Он смотрит в окно. – Черт возьми, Молли, я очень зол. Но в какой-то момент нужно отпустить, иначе гнев сожрет тебя заживо.

Я чувствую это.

Боже, как я это чувствую.

– Я тоже злюсь. В основном на себя.

Это привлекает его внимание. Он смотрит на меня с таким выражением в глазах – мягкость, боль, все эти искренние, настоящие чувства, – что у меня в животе все переворачивается.

– Почему?

Я смотрю на свои колени и тереблю нитку на юбке.

– Я должна была догадаться, что мама что-то замышляет. Мне кажется, я должна была… не знаю… проверить или перепроверить список гостей или что-то в этом роде.

– Ты не знала, Молли.

– Но часть меня, наверное, знала. – Моя очередь сглотнуть. – Мама никогда не говорила о папе ничего хорошего. И я уверена, ты заметил, но у меня с отцом не было теплых отношений. Я думаю… может, я была так зла на всех, включая себя, что позволила всему этому произойти. Мне грустно, что папы нет. Но в основном я зла.

Это чертовски откровенное признание.

Пауза.

Затем Кэш говорит:

– Один раз психотерапевт сказал мне, что у некоторых людей грусть проявляется как злость.

Я смеюсь, чтобы не расплакаться.

– Ты ходил к психотерапевту?

– Конечно, ходил. Почему, по-твоему, я такой обаятельный, уравновешенный и эмоционально зрелый?

Я смеюсь снова, на этот раз искренне.

– В тебе столько сюрпризов, это точно.

– Можно задать вопрос? – говорит Кэш, перекладывая руку на руль. – Что произошло между тобой и Гарретом?

Я выдыхаю и откидываюсь на сиденье.

– Короче, мои родители развелись. Не потому, что кто-то изменил или что-то в этом роде. Но я думаю, мама была очень обижена, что папа не поехал за нами в Даллас. Он не выбрал ее, понимаешь? И он не выбрал меня. Они должны были делить опеку, но папа никогда не забирал меня на ранчо и почти не навещал.

– Это бы кому угодно разбило сердце.

Я сглатываю.

– Мне разбило, да.

– Мне жаль, Молли.

– Спасибо. – Я с трудом улыбаюсь. – Папа любил жизнь на ранчо, но мама очень тяжело ее переносила. Она говорила, что чувствует себя как на необитаемом острове. Думаю, ей не хватало семьи и друзей.

Кэш кивает:

– Это нормально. Ранчо не для всех. Нужно быть особенным человеком, чтобы выдержать такую жизнь.

– Она умоляла его переехать с нами в Даллас. Но, видимо, он слишком любил ранчо, чтобы его оставить. Мама говорит, что больше не злится, но иногда мне кажется, что она всегда будет ненавидеть папу за то, что он не последовал за ней. Какое-то время я тоже ненавидела его за это.

Кэш молчит, обдумывая услышанное. Мне нравится, что он не заполняет тишину пустыми разговорами о горе или отношениях. Чем Кэш точно не занимается, так это болтовней ни о чем.

– Вы с папой часто общались, когда ты была маленькой? – спрашивает он.

Я качаю головой.

– Иногда. Периодически он приезжал, обычно по делам. Водил меня ужинать или еще куда-нибудь, но на этом все. Я знаю, что мама не хотела, чтобы я ездила с ним на ранчо одна. Думаю, со временем… – Я пожимаю плечами. – Он, наверное, перестал пытаться. Кто знает? Но это меня бесило, и мама тоже была зла. Я ненавидела его, потому что она его ненавидела, понимаешь? Мне было жаль ее.

– Нелегко воспитывать ребенка в одиночку.

– Точно. Когда меня накрыли подростковые переживания, я, наверное, сорвалась. Перестала отвечать на папины звонки. Когда он приезжал, я отказывалась с ним разговаривать. Наши отношения так и не наладились.

– Это тяжело, – грубо говорит Кэш.

Я моргаю, из глаз льются слезы.

– Я очень об этом жалею. К тому времени, как я перешла в старшую школу, мы с папой стали чужими.

– Сколько тебе сейчас лет?

– Двадцать шесть. А что?

Кэш смотрит на меня.

– Гаррет перестал звонить тебе как раз в то время, когда взял под опеку меня и моих братьев. Не то чтобы это оправдание, но… да, мы его сильно занимали. Очень сильно.

Я снова моргаю, и во мне поднимается смесь эмоций. Я чувствую облегчение – папа исчез не из-за меня, а потому, что присматривал за пятью сиротами.

И все-таки мне больно – он выбрал этих мальчиков.

Черт возьми, знать, что он заботился о них каждый день, – знать, что он любил их так, как никогда не любил меня, – подобно ножу в сердце.

Неудивительно, что я была так зла все это время. Папа заставил меня чувствовать себя ненужной большую часть моей жизни. Это не было его намерением, теперь я это понимаю. Но именно так я себя чувствовала. До сих пор больно слышать, что он заботился о других.

– Я знаю, это непросто, – продолжает Кэш, снова читая мои мысли, – но все-таки об этом стоит подумать.

Я киваю, и ветер высушивает слезы.

– Я рада, что он был добр к вам. Правда.

– Но?

– Но что?

– Будь честной.

Я смотрю на него.

– Зачем? Чтобы ты меня еще больше ненавидел?

– Чтобы ты сняла этот груз с души. Что бы это ни было, Молли, не держи в себе.

Сердце подпрыгивает. Я смотрю в глаза Кэша.

Во-первых, мне кажется или Кэш все это время называет меня по имени? Моему настоящему имени? Мне нравится это больше, чем должно бы.

И во-вторых, почему бы не сказать ему правду? Скорее всего, я вернусь в Даллас и больше никогда не увижу Кэша Риверса. Так что какая разница, если он обо мне плохо подумает? Терять нечего.

Может, поэтому я выпаливаю:

– Но я хотела, чтобы папа был добр и ко мне. И я хотела быть добрее к нему. Я хотела бы… ну, моя мама, очевидно, непростой человек. Я хотела бы, чтобы ее мнение о папе не повлияло на меня так сильно.

Кэш смотрит на дорогу. Мы молчим какое-то время. Мои щеки горят, но ком в горле начинает рассасываться.

Что ж, правда действительно делает тебя свободнее.

– Твоя мама – это твоя мама, – говорит Кэш наконец. – Она тебя воспитывала. Конечно, ты была на ее стороне. Не кори себя.

– А ты бы не стал? Простил бы себя, если безвозвратно испортил отношения с отцом?

Он задумывается на минуту.

– Я пару раз выговаривал твоему отцу по этому поводу. Даже больше, чем пару раз. Все те слова, которые я не успел сказать своим родителям… – Он делает глубокий вдох. – Я сказал ему, что он пожалеет, что не пытался упорнее наладить отношения с тобой.

Мой желудок сжимается.

– Правда?

– Черт возьми, да. Может, ты и напортачила, но он был взрослым. Он должен был быть умнее. Я любил Гаррета – не пойми меня неправильно. Но иногда он становился таким упрямым. Я по опыту знал, что он будет сожалеть о семье. Поэтому я поговорил с ним.

– И что он ответил?

Кэш делает вдох. Затем выдох.

– Он сказал, что слишком поздно исправлять ошибки. Он был раздавлен после того, как вы уехали, и не знал, что делать. Твоя мама была здесь несчастна. Он думал, что ее несчастье вызвано не только ранчо, но и им самим. Он не хотел причинять боль, следуя за вами в новую жизнь.

– Но он причинил еще больше боли, ничего не делая, – отвечаю я сдавленным голосом.

– Я понимаю. Гаррет не хотел забирать тебя у мамы. Он знал, что Обри нуждается в тебе, а ты нуждаешься в ней.

– Я нуждалась и в нем.

– Я ему так и сказал. Думаю, в конце концов он это понял, но чувствовал, что причинил слишком много вреда, чтобы что-то исправить. Я не оправдываю его…

– Я знаю.

– Но он был убит горем, Молли. Клянусь своей жизнью: Гаррет умер, любя тебя больше всего на свете.

Мои глаза наполняются слезами.

– Кэш.

– Да?

– Можно я тебя обниму?

Он смеется.

– Я думал, ты хочешь меня убить.

– Я могу и это сделать. Но… спасибо… За то, что защищал меня.

– Если бы я знал тебя, я бы не стал этого делать, – отвечает он с ухмылкой.

Я толкаю его в плечо.

– А ты уже начал мне нравиться.

– Видишь? – Он смотрит мне в глаза и улыбается. – Чертовски обаятельный и эмоционально устойчивый. Всегда пожалуйста.

Именно тогда я понимаю, что боль в животе прошла.