Столкнет ли он меня?

Это первая мысль, когда я заглядываю за край обрыва.

Вторая: а может, мне столкнуть Кэша первой?

Падать придется больше двадцати футов. В глазах расплывается, сердце бешено колотится.

Я бросаю взгляд на Кэша. Он хмурится, глядя на свою старую рацию и повод лошади в свободной руке.

Я снова смотрю за край обрыва. Река тихо извивается внизу. Она прекрасна, больше и внушительнее, чем я представляла. Она петляет через суровый ландшафт, словно толстая веревка: путь окаймлен то пологими холмами, то отвесными скалами, как эта. Водная гладь сверкает на солнце так ярко, что мне приходится прикрыть глаза рукой от блеска.

Все как в кино.

Но кое-что не так живописно. Выражение лица Кэша. Забудьте о непредумышленном убийстве. Злой, тяжелый блеск в его глазах, жестко сжатые челюсти – это будет чистое убийство.

Даже сейчас, спустя несколько минут после того, как я случайно отпустила Марию, я морщусь от своей глупости. Кэш такой спокойный и уверенный, и, да, черт возьми, сексуальный, когда занимается своими ковбойскими делами.

А я – ходячий кошмар. Буквально. Я, кажется, пропотела насквозь, включая носки и лифчик.

Я знаю, что Мария убежала не по моей вине. Это правда. Я не знала, что нужно держать повод. Но я все равно в ужасе.

Кэш провел последние несколько минут, крича в рацию, явно напряженный.

Гуди и Мария все еще не вернулись.

Глубоко вздохнув, я подхожу ближе к краю. Пытаюсь думать о папе, а не о глупой ошибке, которую только что совершила.

Но мои отношения с папой – разве это не была еще одна глупая ошибка с моей стороны?

– Очень близко, – рявкает Кэш, заставляя меня вздрогнуть. – Клянусь, если мне придется спускаться туда за тобой…

– Извини, извини. – Я отступаю, скрестив руки. – Здесь красиво. Я понимаю, почему папе здесь нравилось.

Это немного смягчает выражение лица Кэша.

– Река течет с гор, поэтому вода холодная. Гаррету нравилось рыбачить после работы. Отличный способ охладиться. Привести мысли в порядок.

Я помню, как мы с папой снимали обувь на берегу и опускали ноги в воду. О да, она была холодной. Папа смеялся, когда я визжала, но все равно плескалась. Через некоторое время он показывал, как насадить наживку и забросить удочку в реку. Я помню, как чувствовала себя… радостной. Счастливой. Как будто не было на свете лучшего места.

Обычно у меня крутит живот. Но сейчас сильнее тянет под сердцем. Боль поднимается, сжимая горло.

Я злюсь на папу за то, что оставил мне так мало подобных воспоминаний. Я злюсь на себя за то, что не открылась ему. За то, что не просила ничего, кроме денег.

Столько злости. Предсказуемо мои глаза наполняются слезами.

Треск рации возвращает меня в реальность, в жар и унижение настоящего.

– Гуди только что вышла на связь, – похоже, говорит Салли. – Мария с ней, все в порядке. Но у нее возникли проблемы на работе, так что ей пришлось уйти. Вам придется возвращаться самостоятельно.

Кэш запрокидывает голову, обнажая толстые жилы на шее. Его кадык дергается, когда он сглатывает.

Он может быть отъявленным придурком. Но сейчас мне его даже немного жаль. Судя по моим наблюдениям, Кэш действительно здесь главный. К нему обращаются с проблемами, и у него всегда есть решение. Я представляю: такой груз ответственности и постоянный поток хлопот – это тяжелая ноша.

Ему только не хватает еще одной проблемы. А вот и я, огромная головная боль с фиолетовым бантиком.

Ты человек. Тебе можно ошибаться. Я мысленно повторяю слова психолога.

А потом напоминаю себе, что, нравится это Кэшу или нет, именно мне папа оставил ранчо. Мне нужны эти деньги, чтобы поддерживать компанию, в которую я вложила всю душу. У меня есть полное право здесь находиться.

Так же, как у Кэша есть полное право злиться.

Через мгновение он поднимает голову и подносит рацию к губам.

– Никто не может за нами приехать?

– Мы заняты. Элла отказалась спать, так что Сойеру пришлось вернуться домой. У нас и так не хватает рук, и мы не можем никого отправить.

Кэш качает головой.

– Конечно, не можем. Ладно, мы выдвигаемся прямо сейчас.

Мой желудок сжимается. Что это значит? Мы возвращаемся пешком? Оглядывая холмы, я не вижу ни конюшни, ни дома. Мы так далеко.

Кэш убирает рацию обратно в седельную сумку. Затем он проверяет толстый кожаный ремень, который охватывает живот лошади.

Желудок снова переворачивается. О нет.

Нет-нет-нет.

– Обход сократился, – говорит Кэш. – Поедем вдвоем на одной лошади. Нам потребуется время, чтобы вернуться. Вперед.

Сердце мечется в груди, как шарик в пинболе.

– Лошадь выдержит нас обоих?

На Кэше нет солнечных очков, поэтому я вижу, как кожа вокруг его глаз собирается в морщинки, когда он щурится и говорит:

– А у моего Кикса нет выбора.

– Я пойду пешком.

– В этих сапогах ты не пройдешь и четверти мили. – Он протягивает руку. – Не забывай про змей.

– Так сколько тут зверей с клыками? Как вы вообще еще живы?

Его губы дергаются, складываясь в привлекательную ухмылку, от которой у меня все внутри переворачивается.

– Десятилетия опыта. Простая удача. Поехали.

Повернув голову, я бросаю последний взгляд на реку. Папа, если ты присматриваешь за мной, помоги пережить это.

Я делаю глубокий вдох и направляюсь к Кэшу.

– Ты выбрал черную лошадь, чтобы она соответствовала твоей душе?

– Хочешь узнать, езжу ли я как дьявол? – Он поворачивается ко мне. – Садись в седло и узнаешь. Возьми повод в левую руку, а затем положи эту руку на луку седла.

– У меня ведь нет выбора, да? – Я закатываю глаза и делаю, как он говорит. – Что-то мне подсказывает, что Сатана отдыхает по сравнению с тобой.

– Значит, тебе повезло. Теперь положи другую руку на заднюю часть седла и согни левое колено. – Кэш приседает и хватает мою ногу, одной рукой держа за колено, другой за лодыжку.

Я внезапно чувствую свое тело, как мне жарко, как по телу разливается электричество. Хватка Кэша мягкая, но уверенная.

– Я подсажу тебя. После этого перекинь другую ногу через седло. Остальное я сделаю сам. На счет «три» поднимаю.

Мой мозг замыкает. Может, поэтому я стою, застыв с согнутым коленом, пока Кэш считает до трех.

Я вскрикиваю, когда он поднимает мою ногу, используя ее как пружину, чтобы забросить мое тело на лошадь. Я успеваю перекинуть другую ногу через коня и с глухим стуком приземляюсь в седло.

Как будто уже делала это раньше.

Я делала это раньше. Но прошло двадцать лет. Неужели мышечная память сохраняется так долго?

Я чувствую себя очень высоко. Конь Кэша выше, чем Мария. Он тихонько ржет подо мной.

Теперь рука Кэша на моей икре, грубо и эффективно помогает поставить сапог в стремя.

Я горю. Помогите.

– Ты не можешь так со мной обращаться.

– Посмотрим, городская девчонка. Подвинься вперед. Еще немного. Черт, Молли. – Он кладет руки мне на бедра и дергает меня к луке седла. – Вот так.

А затем он каким-то образом забирается позади меня, даже не используя стремя. Только когда он оказывается на спине лошади, я понимаю, насколько близко мы будем сидеть в течение всего пути.

Очень, очень близко.

Я не могу дышать. Не могу думать. Я чувствую только, как его грудь прижимается к моей спине. Его бедра обхватывают мои, моя талия аккуратно устроилась у него между ног. Он обнимает меня руками, держа повод.

Кэш буквально прижат ко мне от плеч до пят.

Он не колеблется, цокает языком, подгоняя лошадь. Не пытается быть нежным. Он – чистая практичность, твердость и уверенность. Если честно, его прямота – это… неприлично сексуально.

Не помогает и то, что шов на моих брюках прижимается к луке седла с каждым шагом лошади, попадая туда, куда не нужно.

Я напрягаюсь, зажмуривая глаза. Я очень надеюсь, что не вспыхну от стыда. И не упаду в обморок. И не буду видеть сны об этом невозможно красивом ковбое позади меня, который, к сожалению, еще и полный придурок.

– Тебе нужно двигаться вместе с лошадью. – Кэш толкает меня бедрами. – Иначе ты можешь пораниться.

Я едва сдерживаюсь, когда он качает бедрами, подталкивая меня сделать то же самое. По коже бегут мурашки от волны непрошеного желания.

– Э-э-э… Я чувствую себя так, будто трахаю лошадь, пока ты трахаешь меня.

– Никакого траха. Только езда.

Я слышу ухмылку в его голосе. Он снова качает бедрами.

Я тоже начинаю двигаться, чтобы уменьшить интенсивность контакта.

– Ты как ходячий и разговаривающий иск за сексуальные домогательства.

– Я тот, кто держит тебя в седле. Лучше следи за языком. – Он снова цокает, и лошадь ускоряется.

Я уже не понимаю, на ком я еду – на лошади или на ковбое.

– Тебе лучше следить за… за…

– За чем, городская девчонка?

– Не называй меня… ой! – Я наклоняюсь в сторону, когда лошадь попадает в яму.

Кэш тут же выравнивает меня, схватив за руку и положив ее на луку седла.

– Держись крепче. Еще крепче. Обеими руками. Сжимай, Молли. Давай.

– Ты себя слышишь? – Я начинаю паниковать. Мы движемся так быстро, а я так невыносимо горяча и смущена, что боюсь, что действительно упаду в обморок.

– Ты не упадешь.

– Те самые последние слова.

Кэш натягивает повод, и лошадь замедляется.

– Ты в порядке?

– Нет. – Я сглатываю. – Но так лучше.

– Это потому, что ты делаешь успехи. Смотри, ты сейчас двигаешься вместе с лошадью.

Я не замечала, пока не посмотрела вниз и не увидела, как мое тело движется в такт с шагами лошади.

– Может, ты и правда дочь Гаррета, – говорит Кэш с усмешкой. – Он умел ездить верхом как никто другой.

Мое сердце сжимается. Кэш видел сторону папы, которую я никогда по-настоящему не знала. Чувство вины, которое я носила последние три месяца, и сожаление давят на грудь.

Одновременно мой пульс учащается – Кэш на самом деле хвалит меня. Конечно, завуалированно. Но боль в груди немного утихает от мысли, что я хоть немного похожа на отца.

Я двигаюсь в такт и с телом Кэша. Может, поэтому, отчаянно нуждаясь в отвлечении, я выпаливаю:

– Вы были близки? Ты и мой папа.

– Были.

– Двенадцать лет вы работали вместе?

– Да.

– И как это было?

Грудь Кэша прижимается к моим лопаткам, когда он вздыхает.

– Гаррет был отличным боссом. Отличным другом. Он обращался с нами справедливо и с большей добротой, чем мы заслуживали. Многое из того, что я знаю, рассказал мне он.

Я сглатываю внезапный ком в горле. Мне приятно слышать, что папа был добр к своим работникам. Но это заставляет меня задуматься, почему он не был так же добр ко мне.

– Как ты вообще оказался на ранчо Лаки? – спрашиваю я.

Он снова вздыхает.

– После смерти родителей у нас не было денег на содержание ранчо Риверс. Мне было девятнадцать, и на мне было четверо братьев. Гаррет взял нас под свое крыло, предложил работу и место для проживания, чтобы мы могли сдавать дом на нашей земле и получать дополнительный доход. С тех пор я здесь.

– Вау. – Я снова сглатываю, чувствуя жжение в глазах. – Это, наверное, было нелегко.

– Не сахар. Мои родители очень хотели, чтобы я стал первым в семье, кто пойдет в колледж, но мне пришлось бросить учебу на втором курсе.

Моя грудь сжимается.

– Это ужасно.

– Мы справились.

Я не знаю, плакать мне или смеяться. Неужели этот ворчливый ковбой – тайный оптимист? И как он справился с потерей родителей? Как он не сломался, когда в девятнадцать лет на него свалилась огромная ответственность за воспитание братьев? Как он чувствовал себя, отказавшись от мечты родителей? А как же его собственные мечты?

Почему, черт возьми, меня это волнует?

– Твой папа, – Кэш подгоняет лошадь, переходя на рысь, – он нам очень помог. Хотя мы с братьями доставили ему хлопот.

Слишком много хлопот, чтобы уделять внимание дочери?

Я моргаю, стараясь сдержать слезы, и смотрю на холмы. Свет приобретает оранжевый оттенок. Ночь и приходящая с ней прохлада уже близко.

Это был самый долгий день в моей жизни.

Внутри я чувствую себя разбитой и уставшей. А снаружи… уф, почему я не чувствую отвращения от того, как моя мокрая от пота рубашка прилипает к Кэшу?

– Поэтому он мог бы в теории оставить ранчо тебе. – Злость кажется безопасной. А вот эти мягкие чувства – нет. – Потому что ты был для него как сын.

Кэш напрягается позади меня.

– Я не знаю, кем я был для Гаррета. Но он был для меня как отец. Появился, когда я действительно в нем нуждался. – Пауза. – Я любил его.

Еще больше злости. Жжение в глазах становится невыносимым.

– Я тоже его любила.

Еще одна пауза.

– Потерять родителя – это, наверное, самое ужасное из всего, что я пережил.

Кэш знает. Если то, что он говорит, правда, то он потерял всех родителей, которые у него были.

Это не делает мою боль менее реальной. Но показывает ее в сравнении. Этот парень прошел через все это. Как человек может выдержать так много и не сломаться?

– Да, это действительно ужасно. – Я поднимаю плечо, чтобы вытереть глаза о рубашку. – Честно говоря, у меня нет братьев и сестер, о которых нужно беспокоиться.

– Хотел бы я сказать, что становится лучше. Лучше скорбеть.

Я смеюсь, но смех безрадостен.

– Ну ты и весельчак.

– Хочешь, чтобы я тебе соврал?

– Нет. Хотя, может быть. Не знаю. – Я смотрю вниз, на его ноги, чувствуя, как сжимается грудь. – Это папины сапоги, да?

– Откуда ты знаешь?

– Я их помню. Он не выбрасывал свои вещи.

А Кэш постоянно носит эти сапоги. Носит ли он их, чтобы почтить память отца? Сохранить его память?

Если честно, я не против ни одной из этих мыслей.

Кэш усмехается.

– Никогда не встречал человека, который так ненавидел шопинг.

– Неудивительно, что с мамой у них не сложилось.

Кэш ничего не отвечает. Мое лицо горит. Я не знаю, почему делюсь всем этим. Может, ритмичное движение лошади и тот факт, что я окружена теплом тела Кэша, ввели меня в ложное чувство безопасности.

– Гаррет подарил мне эти сапоги на мой тридцатый день рождения. Сказал, что это был подарок от твоей мамы на его тридцатилетие, – говорит Кэш после нескольких неловких пауз.

– Это то, что она бы ему купила, да.

– Отношения – это нелегко. Твой отец… у него было много сожалений.

Мой пульс подскакивает. Кэш продолжает бросать мне фразы как кости, и я не уверена почему. Это какая-то тактика отвлечения? Или он хочет, чтобы я ему доверилась, чтобы ударить, когда я ослаблю бдительность?

– И он делился с тобой своими сожалениями?

– Иногда. Дни на ранчо долгие. Бывает одиноко. Когда я стал старше, Гаррет начал открываться. Ты и твоя мама – вы были большой частью его истории.

Я фыркаю, в основном потому, что боюсь расплакаться, если не сделаю этого.

– Мне так не казалось.

– Он говорил о тебе. Часто.

– Теперь ты врешь.

– Эх, городская девчонка. Я кто угодно, но только не лжец.

– Хватит называть меня городской девчонкой.

– Тогда перестань вести себя как городская девчонка. Хочешь жить на ранчо – веди себя соответственно.

Я резко поворачиваю голову, и поля моей шляпы задевают Кэша.

– Я не хочу быть здесь. Эта жизнь – она никогда не была в моих планах. Я здесь только…

– …ради денег. – Его голубые глаза сверлят меня. Мне стоит немалых усилий не отвести взгляд, наши лица в нескольких дюймах друг от друга. – А теперь скажи, что я вру.

Почему бы не сказать ему правду? Пусть даже это заставит его ненавидеть меня еще больше. Может, он уволится и решит мою проблему. Или хотя бы будет держаться подальше.

– Деньги – это часть причины, да. Но раз уж ты заговорил о честности, скажи, что я вру, когда говорю, что ты тоже хочешь ранчо ради денег.

Его ноздри раздуваются. Взгляд падает на мои губы, и на мгновение меня охватывает дикая мысль, что Кэш собирается заткнуть меня поцелуем.

Часть меня надеется, что он это сделает. Как приятно было бы дать ему пощечину прямо здесь.

– Ты что, не слушала, что я только что сказал? – Он снова сверлит меня взглядом. – Про все, что мне пришлось бросить? Конечно, я хочу денег. Я хочу денег, потому что собираюсь сделать ранчо Риверс таким же, – он кивает на пастбище вокруг нас. – Вернуть к жизни землю моей семьи всегда было моей целью. Твой папа это знал.

Я открываю рот. Закрываю.

Конечно, у хмурого ковбоя есть благородная причина, чтобы владеть ранчо Лаки. И конечно, от этого тепло из моей груди переливается в живот.

Может, Кэш не просто придурок. Может, он такой ворчливый, потому что более десяти лет несет на плечах все это. Он потерял родителей. Вырастил братьев.

Потерял моего отца.

– Я этого не знала, – говорю я наконец.

Его челюсть напрягается.

– Знала бы, если бы спросила.

– Как будто ты задал хоть один чертов вопрос обо мне.

– Я, я, я. Вот ты какая, да?

Я сужаю глаза.

– Знаешь, я уже начала тебя жалеть.

– Мне не нужна твоя жалость.

– А мне не нужно твое осуждение. – Я отворачиваюсь и выпрямляю спину, чувствуя, как лицо снова горит.

Я должна его уволить. Прямо сейчас.

Но тогда я стану идиоткой, верно? И будем честны: я совсем не в своей тарелке. Я знаю, как важен управляющий для работы ранчо, и у меня нет ни малейшего представления, где я найду ему замену в такой короткий срок.

Одно я знаю точно. Кэш заставляет этот маленький мир крутиться, как бы мне ни было это ненавистно. Если я собираюсь жить на ранчо, если я собираюсь управлять им так, чтобы папа гордился мной, то пока я здесь, мне нужна помощь Кэша Риверса.

– Почему папа сказал тебе, что ранчо твое, но не изменил это в завещании? – спрашиваю я.

Чувствую, как Кэш пожимает плечами. От этого движения его живот прижимается к моей спине. Пульс учащается. Я игнорирую это.

– Не знаю.

– Но ты сказал, что он и Гуди работали вместе? Разве она не убедила бы его внести это в завещание?

– Гуди часто бывала на ранчо, да. Почему, ты думаешь, она так быстро оседлала лошадь? Она настолько часто ездила на этой кобыле, что практически стала ее хозяйкой.

– А, понятно.

– Но да, я думаю, он собирался изменить завещание, но… кто планирует умереть в пятьдесят шесть?

Кое-что я знаю о папе наверняка:

– Он всегда был в отличной форме.

– Приходится, если хочешь оставаться ковбоем, – отвечает Кэш.

Я фыркаю.

– Думаю, мой папа любил быть ковбоем больше, чем что-либо еще.

– Это не так.

– Откуда тебе знать? – огрызаюсь я.

Кэш тянет повод, останавливая лошадь. Я немного поворачиваю голову, чтобы увидеть его краем глаза, и хмурюсь.

– Что?

– Ты злишься на меня за то, что я знал его лучше, чем ты, да?

Я отворачиваюсь, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы. Я больше зла, чем грустна, но всегда плачу, когда расстроена.

Обычно я пытаюсь это скрыть. Сделать так, чтобы всем было комфортно. Хотя бы не ударить в грязь лицом. Но черт с ним. Кэш хочет жестокой правды, он ее получит.

– Да, злюсь. – Я вытираю глаза рукавом. – Может, это мелочно, но плевать. Папа был так добр к вам всем… черт, я хотела бы, чтобы он был так же добр ко мне.

Кэш молчит.

– Я не хотел тебя расстраивать.

– Мне плевать на твои намерения. Отвези меня обратно к дому, Кэш.

– Молли…

– Разговор окончен.