Зеленый.

Зеленый цвет повсюду. В кронах огромных дубов, которые обрамляют въезд на ранчо с обеих сторон, и в травянистом покрове, устилающем землю. Зеленые кактусы, похожие на гигантские уши, торчат из бледно-желтой земли. Даже буквы и логотип, выбитые на массивной балке над головой, зеленые: «Ранчо Лаки, осн. в 1904 г.».

Учитывая, насколько пустынным был пейзаж последние двести миль, все это зеленое – шок для восприятия. Приятный шок. Но все же шок.

Ранчо Лаки – настоящий оазис. Как? Почему? И почему вид простого, но любовно ухоженного въезда с каменными опорами, покрытыми следами времени, вызывает странное волнение в груди?

Я не помню, чтобы ранчо было таким зеленым, а дубы – такими величественными. Впрочем, прошло двадцать лет с тех пор, как я жила на этой земле. Многое изменилось.

Свернув направо, я проезжаю под аркой и продолжаю путь по немощеной, но аккуратной дороге. Шины шуршат по грязи и гравию. Это холмистая местность, поэтому дорога часто поднимается и опускается. Она тянется дольше, чем я помню, что говорит об обширности территории.

Здесь красиво. Слева открываются луга, и я замедляю ход, заметив пару оленей. Они настораживают уши при приближении машины, некоторое время смотрят на меня и мчатся в лес легкими прыжками, такими же легкими, как и пух вокруг их лапок. Копыт. Не важно.

Корявые дубы и платаны создают тень. Дорога поднимается на вершину большого холма, и передо мной открывается вид на каньон. Дыхание перехватывает, когда я любуюсь панорамой: пастбища, леса, зеленый блеск далекой реки.

– Ух ты, – выдыхаю я. Не помню, чтобы ранчо было таким красивым. Впрочем, в последний раз я видела его ребенком. Не думаю, что тогда могла в полной мере оценить его.

А сейчас? Вид изумителен: я останавливаюсь на склоне каньона, чтобы насладиться величием территории. Ее нетронутой дикостью.

На мгновение я представляю голубоглазого ковбоя верхом на лошади, скачущего по лугу внизу. На нем джинсы и шляпа, рукава полосатой рубашки в стиле вестерн закатаны, и сильные руки четко выделяются на ее фоне. Он движется грациозно, его мощное тело покачивается в такт шагам лошади.

Мой пульс учащается.

Я фантазирую о Кэше. Боже.

Как будто я и так не на нервах. По непонятной причине я снова на ранчо отца, с которым была в ссоре. Я не знаю, что – или кто – меня ждет или как долго мне придется здесь оставаться. А что, если адвокаты мамы не справятся? Что, если я застряну здесь на двенадцать месяцев вместо одного?

Не помогают и фантазии о том, как хороши ковбои-придурки в верховой езде. Ковбои, которые, скорее всего, живут прямо здесь, на ранчо.

Ковбои, чья помощь мне понадобится для управления этим местом.

Может быть, мама была права, когда начала паниковать, узнав, что я возвращаюсь на ранчо. «В Хартсвилле ничего хорошего не случается», – сказала она.

Она умоляла меня не ехать. Но у меня нет других вариантов.

Отбросив образ Кэша и его дурацкой шляпы, я продолжаю путь. Через милю или около того мое сердце замирает – впереди появляются постройки.

Я помню первый дом, в котором мы жили здесь, на ранчо Лаки. Он был маленьким и простым – белый деревянный домик, построенный моим прадедом. А потом папа нашел нефть и построил для мамы современный каменный особняк с огромными окнами и металлической крышей.

Мы жили там недолго. Меньше чем через год после завершения строительства мама и я уехали из Хартсвилла в Даллас. Тогда я и представить не могла, что не увижу эту землю еще два десятилетия.

Первым я замечаю каменный дом. Он больше, чем я помню. И красивее. Я тихо вздыхаю с облегчением. По крайней мере, мне будет комфортно там жить.

За домом находится ухоженный двор с бассейном. Дальше я замечаю пару сараев, силосную башню и загон. Пульс учащается, когда у загона я вижу ковбоев верхом на лошадях, поднимающих пыль в полуденный зной.

Их много. Гораздо больше, чем я ожидала. Десять ковбоев? Больше?

Я ничего не знаю о буднях на ранчо. Еще меньше – о ранчо такого масштаба.

Я хлопаю себя по лбу. Подступает тошнота. Я хочу уволить Кэша Риверса, как только его увижу. Но не представляю, как буду руководить этим местом без помощи управляющего. Быстрый поиск в Google подсказал мне, что люди на должности, занимаемой Риверсом, – главные на ранчо, следят практически за всем.

Я смотрю в зеркало заднего вида. Дорога скрывается во взлетевшем облаке пыли. Еще не поздно вернуться.

Может быть, адвокаты в скором времени докажут, что папино условие глупое и незаконное.

Если нет, я всегда могу попросить у мамы ссуду под залог моего наследства. Но она уже вложила средства в «Беллами Брукс» и дала понять, что больше помочь не сможет. Будучи человеком, который всегда старается угодить, я не хочу переступать черту и лишний раз волновать ее. Я знаю, что мама сейчас много работает, пытаясь продать недвижимость клиента. Я знаю, что у нее много денег вложено в другие проекты. Лучше не усугублять ее проблемы.

Поэтому я паркуюсь перед домом и молюсь, чтобы мое пребывание здесь было временным.

Открывается дверь, и на крыльце появляется Гуди. Она машет рукой, пока я выхожу из машины.

– Молли! Ты добралась.

Я звонила ей вчера, когда решила вернуться в Хартсвилл. Она сказала, что встретит меня на ранчо, «чтобы помочь устроиться».

Я не сказала ей, что не собираюсь жить здесь дольше, чем это необходимо. Мама наняла лучших адвокатов. Наверняка они разберутся с этой ситуацией к концу месяца.

– Как доехала? – спрашивает Гуди. Сегодня на ней галстук-боло[23] цвета топленого молока. Такого же цвета ее костюм и сапоги.

– Привет, Гуди. Все нормально.

– Я так рада, что ты передумала и вернулась на ранчо.

Я натягиваю улыбку, уже начиная потеть. Здесь жарко, как в аду.

– Это то, чего хотел папа.

– Заходи. Все ждут не дождутся встречи с тобой.

Волна тревоги зарождается внутри меня, когда я поднимаюсь по известняковым ступеням, ведущим к входной двери. Сожаление о том, что я не навещала папу, становится особенно острым. Что думают обо мне работники ранчо? Я единственный ребенок, но я редко звонила ему и никогда не приезжала. Они наверняка знают, что мы были в ссоре. Но известно ли им, почему?

Щеки горят. Наверное, местные ненавидят меня за то, что я так плохо обращалась с человеком, которого они, похоже, обожали? Я бы точно ненавидела.

Теперь я ничего не могу изменить, разве что показать им, каким я стала человеком. Я больше не та обиженная и упрямая девчонка, какой была раньше.

Меня окутывает домашний, восхитительный аромат, как только я переступаю порог огромной двери. Он сладкий и пряный, и, боже, как же я голодна.

Гуди улыбается, услышав урчание моего живота.

– Рада, что ты приехала пораньше. Обед от Пэтси нельзя пропустить.

– Пэтси?

– Повар ранчо Лаки и, осмелюсь сказать, лучший повар в округе Харт.

В доме прохладно, но не тихо. Голоса доносятся из длинного широкого коридора впереди. Я следую за Гуди, разглядывая дом по пути. Он огромный, и повсюду чувствуется мамино присутствие. Двенадцатифутовые[24] потолки – такие же, как у нас в Далласе. Кованые светильники, открытые каменные стены и огромные окна. Даже мебель выглядит так, будто ее подбирала мама: антикварные стулья, нейтральная обивка, много подушек.

Я хмурюсь. Все в идеальном состоянии. Неужели мама обустраивала все это больше двадцати лет назад?

Гуди, кажется, читает мои мысли, потому что говорит:

– Узнаешь что-нибудь?

– Честно говоря, не уверена.

– Твой папа не изменил ничего после того, как вы с мамой уехали. Если честно, он и сам здесь не жил долго после этого. Он предпочитал дом твоих бабушки и дедушки.

– Он переехал обратно в старый фермерский дом?

Гуди кивает. Голоса становятся громче.

– Да.

Хм. Папа, должно быть, действительно ненавидел это место, если предпочел крошечный старый домик, построенный больше ста лет назад. Не потому ли, что все здесь напоминало о маме и обо мне?

Или он ненавидел маму? Она точно не любила его.

Мой живот сжимается. В детстве я мечтала о нормальной семье. О такой, где мама не презирала бы папу. Когда я видела, как родители моих друзей флиртуют, целуются или просто сидят рядом за обеденным столом, это всегда казалось таким особенным.

Теперь, будучи взрослой и понимая сложности отношений, я знаю, что у родителей были веские причины для разрыва. Но это никогда не переставало причинять мне боль. Мама говорила гадости о папе, а я убеждала себя, что папа тоже меня ненавидит, потому что я была на ее стороне. Я верила, что именно поэтому меня не приглашали на ранчо. Я не хотела выбирать сторону. Просто так вышло. А потом прошли годы, обиды накопились, и… да, теперь я здесь, готовая расплакаться в любой момент.

– Кухня – это единственное место, которое используется регулярно, – продолжает Гуди. – Она достаточно большая, чтобы все могли сесть и поесть. Конечно, когда твой отец принимал гостей, они останавливались в этом доме. Думаю, тебе тоже понравится здесь. Главная спальня просто великолепна.

Я киваю, мое сердце учащенно бьется, когда мы приближаемся к кухне. Я говорю себе, что не стоит нервничать. Теперь ранчо мое, а это значит, что я владею этим домом и нанимаю всех людей, с которыми сейчас встречусь. Может быть, они тоже нервничают перед встречей с новым боссом.

Я все равно чувствую тошноту, когда следую за Гуди к большому дверному проему справа по коридору. Уверена, что Кэш не единственный, кто меня ненавидит.

Как и остальные помещения дома, кухня огромная. В дальнем конце стоит массивный стол, красиво сервированный кремовыми тарелками и стеклянной посудой василькового цвета.

В центре комнаты находится профессиональная плита с двумя духовками и множеством конфорок. Ее точно выбирала мама, как и отбеленные дубовые шкафы и столешницы из талькового камня. Огромный кухонный остров притягивает к себе внимание, дополняя образ роскошного загородного дома.

Мои глаза расширяются, прежде всего от разнообразия блюд. Я не уверена, что когда-либо видела столько еды. Здесь несколько тарелок со стейками в панировке, политыми густой белой подливой. Рядом стоят запотевшие кувшины с чаем и лимонадом. Огромная миска со стручковой фасолью и две миски с картофельным салатом, который выглядит очень аппетитно. А еще поднос с брауни, каждое пирожное покрыто белой глазурью и украшено шоколадом.

Маленькая женщина за стойкой достает из духовки еще один противень с брауни, когда поворачивается и видит нас.

Ее лицо расплывается в улыбке.

– Ну, здравствуйте, приветствую! Заходите! Молли, мы ждали вас. Я Пэтси. Добро пожаловать на ранчо.

Я смотрю, как она ставит брауни на плиту. Мой живот урчит. Я бы хотела попробовать кусочек, но боюсь, что потом будет больно.

Пэтси, судя по всему, около пятидесяти, ее седые волосы аккуратно зачесаны на пробор и собраны в хвост. У нее теплая улыбка и яркие и любопытные карие глаза.

Она сразу мне понравилась. Или, может быть, так влияет невероятно вкусный запах свежей выпечки.

Как бы то ни было, Пэтси обходит зону для готовки и тут же обнимает меня, игнорируя протянутую руку.

– Как же приятно наконец-то познакомиться с тобой, милая. И эти сапоги! Мне нравится фиолетовый цвет.

Я не уверена, как относиться к тому, что меня называют «милая». Но объятия Пэтси крепкие и искренние, такие, каких я давно не чувствовала. Я испытываю легкое облегчение оттого, что она, похоже, не ненавидит меня. Поэтому продолжаю улыбаться и говорю:

– Приятно познакомиться, Пэтси. Ваша еда выглядит восхитительно, а пахнет еще лучше.

Она отпускает меня, но кладет руки мне на плечи.

– Божечки, ты так похожа на своего папу.

Я хочу ответить что-то вроде: «Так все говорят» или «Я часто это слышу». Но никто никогда не говорил мне этого. Никто из тех, кого я знаю. Моя жизнь в Далласе была далека от папиной на ранчо – наши пути пересекались так редко, что мои друзья и соседи даже не знали, кто он такой. Они не знали, похожа ли я на него, потому что его никогда не было рядом.

Мое горло сжимается. Я не буду плакать.

С трудом сглатывая, я отвожу взгляд и киваю на еду:

– Значит, вы все время готовите так?

– Нам много ртов нужно кормить здесь, на ранчо. Мы стараемся поместить как можно больше людей на кухне, но большинство работников будут есть во временном домике. – Она кивает на пожилого мужчину, стоящего у огромной фермерской раковины, и на молодого, сидящего за столом с перепачканной краской малышкой у него на коленях. – Молли, это мой муж, Джон Би, а за столом – Сойер Риверс и его дочь Элла.

Внутри все переворачивается при упоминании фамилии Риверс. Сойер смотрит на меня, поднимая ручку Эллы в приветственном жесте, и дыхание перехватывает, когда вижу знакомый кобальтово-голубой оттенок его глаз.

Несомненно, он брат Кэша. У него такая же фигура: широкие плечи и мощная грудь. Но, в отличие от Кэша, он улыбается мне дружелюбно.

– Рад знакомству, Молли. Элла, можешь сказать «привет»?

Элла ничего не говорит, но тоже улыбается, с этими ямочками, как зеркальное отражение отца.

Я машу ей рукой:

– Привет, Сойер. Привет, Элла. Сколько тебе лет?

Сойер помогает ей показать три пальца.

– Только что отметили день рождения, правда?

– Элла получит еще подарки? – спрашивает малышка.

Мы все смеемся.

– Элла, дорогая, я думаю, ты знаешь ответ на этот вопрос. – Пожилой мужчина поворачивается, опираясь руками на край раковины позади себя. – Ты все время получаешь подарки.

Пэтси улыбается.

– Как мы можем не баловать тебя, дорогая? Посмотри на это милое личико.

– Она просто очаровательная, – говорю я.

– Спасибо. – Сойер поправляет тонкие светлые волосы Эллы. – Но, честно говоря, у нас уже проблема. У нее так много игрушек, что нам не хватает места.

Джон Би качает головой:

– Были бы все проблемы такие. Молли, добро пожаловать на ранчо Лаки.

– Вы все здесь ковбои или…

– Сойер – ковбой, – Джон Би кивает на него. – Моя дочь Салли и я предоставляем ветеринарные услуги по всему округу.

– Лучшие ветеринары в Техасе, – добавляет Сойер.

Гуди кивает:

– Это правда. Уход, который они обеспечивают животным, не имеет себе равных.

В кухню из кладовой входит молодая женщина в джинсах и сапогах, держа в руках пятифунтовый[25] пакет сахара.

– Спасибо, Гуди. Я учусь у самых матерых.

Женщина, которую, как я полагаю, зовут Салли, встает на цыпочки, чтобы поцеловать отца в щеку.

– Матерых – в смысле старых? – Джон Би смеется.

Салли улыбается.

– Старых и опытных. Так или иначе, ты лучший учитель в мире.

– Ты отличная ученица, дорогая, когда не доставляешь мне головной боли.

Пэтси фыркает.

– Будто вы не два сапога пара. Салли, милая, это Молли Лак, дочь Гаррета.

– Молли! Привет! Наконец-то рада познакомиться. Твой папа часто о тебе говорил.

Сердце сжимается. Вот и ответ на тот мой вопрос.

– Привет, Салли. Это очень мило с твоей стороны. Я… – в горле першит, и я прочищаю его, – скучаю по нему.

– Ох, Молли, мне так жаль. – Салли ставит сахар на кухонный остров рядом с кувшинами с чаем. – Мы все скучаем по Гаррету.

Пэтси кивает, пока Салли помогает ей насыпать невероятное количество сахара в кувшины. Эх, отдала бы все, чтобы пить это без последствий для желудка.

– Он был так добр ко всем нам.

– Просто лучший, – говорит Салли. Она помешивает чай деревянной ложкой, пока ее мама сворачивает почти пустой пакет.

Наблюдая, как они работают вместе, я чувствую острую потребность в своей маме. Мама ни за что не стала бы сама готовить чай, тем более с сахаром. Но она всегда была моим главным фанатом и источником поддержки, даже если занималась работой и светской жизнью Далласа.

Этой поддержки очень не хватает прямо сейчас. Мне может быть двадцать шесть лет, но в этот момент я чувствую себя четырнадцатилетней – неловкой, потерянной, переполненной эмоциями, которые не могу понять.

Я погружаюсь в водоворот сожалений и горя. Мои глаза горят, а из-за кома в горле трудно дышать.

В этой комнате, полной людей, все были ближе к моему отцу, чем я. И никто из них даже не родственник ему.

Это заставляет меня чувствовать себя полным дерьмом.

Но как раз когда я готова расплакаться, открывается задняя дверь. Солнечный свет заливает кухню, когда входит мужчина, снимая с головы пропитанную потом шляпу.

– О-о-о-ой-й-й, как же вкусно пахнет! Вы даже не представляете, как я сейчас наброшусь на эту еду. Салли, не говори, что ты сделала свою сливочную глазурь для брауни.

Салли закатывает глаза, но улыбается.

– Уайетт, от тебя воняет.

– Это запах лошади. – Он машет рукой, направляя запах в ее сторону.

Она прикрывает нос рукой.

– Скорее, запах пота.

– Можешь полить меня из шланга во дворе. – Он разводит руки в стороны и ухмыляется. – Можешь даже раздеть меня.

– Только если надену резиновые перчатки, – сухо отвечает Салли.

Мужчина, входящий в дверь следом за Уайеттом, громко смеется.

– Черт, Салли, как же нам тебя не хватало. Кому-то нужно надрать этому парню…

– Здесь дети, – предупреждает Сойер, прикрывая уши Эллы руками.

– Салли недавно окончила ветеринарную ординатуру, – объясняет Гуди. – Она помогает отцу, пока решает, что делать дальше со своими дипломами. Это Дюк, – она указывает на другого мужчину. – Он младший брат Сойера.

– Ага, – говорю я, глядя на дверь, через которую один за другим входят ковбои, вытирая сапоги о лежащий перед входом коврик.

Каждый снимает шляпу, волосы пропитаны потом. Их лица сильно загорели, что делает голубые глаза еще более выразительными.

Мужчины удивительно грязные и, несмотря на пот, пыль и, кхм, уличный запах, удивительно привлекательные.

Мое сердце колотится. Сколько же здесь братьев Риверс? Четверо? Двенадцать?

И когда же появится Кэш? Появится ли он вообще? Что мне ему сказать? Пока все были невероятно добры ко мне. Я не хочу разрушать эту атмосферу. Но и давать ему преимущество, соблюдая приличия, я тоже не хочу.

Последним на кухню входит самый высокий ковбой. На нем футболка неопределенного цвета, покрытая пятнами пота. Она не промокла насквозь – наверное, он переоделся перед обедом. Но футболка все равно облегает его грудь и живот, подчеркивая мускулистый торс.

Его джинсы тоже облегающие. Добавьте сюда ковбойские сапоги, широкий кожаный ремень и то, как он держит шляпу у груди…

– Кэш! – радостно кричит Элла, поднимая руки. – Элла хочет на ручки!

Я наблюдаю, как Кэш широко улыбается, бросает шляпу на стол и подхватывает девочку на руки.

– Элли-пузико, как же я соскучился! Как прошел день в саду?

Что за черт? Интересно, есть ли у Кэша брат-близнец. С таким же именем. Потому что парень, который воркует с племянницей и улыбается ей как дурачок, не может быть тем же придурком-ковбоем, которого я встретила в офисе Гуди на прошлой неделе.

– Элла любит учиться, – отвечает девочка.

Сойер берет чашку с другого конца стола и делает глоток воды.

– Наверное, потому что она любимица учителя.

Кэш сажает ее на бедро, легко поддерживая рукой, будто делал это уже тысячу раз.

– Как же иначе? Ты же самая умная и милая девочка в группе, правда, Элла? – Он щекочет ее животик. – Правда?

Она хихикает, и этот звук такой сладкий, что я не могу не улыбнуться.

И тут Кэш поднимает взгляд, и наши глаза встречаются.

У меня все переворачивается в животе. Улыбка Кэша исчезает, глаза становятся жесткими. Он оглядывает меня с ног до головы и обратно. Его челюсть напрягается, как будто ему не нравится то, что он видит.

Я краснею так сильно, что чувствую жар даже в пятках. Но продолжаю смотреть прямо на Кэша. Черт с ним, если он заставляет меня чувствовать неловкость. Даже смущение. Это ему должно быть стыдно – в его-то потной футболке и с этой дурацкой бородой, или что это вообще?

Гуди улыбается ему:

– Ты помнишь Молли, Кэш?

– Как я могу забыть? – говорит он, как будто это шутка. Как будто я для него шутка. – Привет, городская девчонка.