Лежа в кровати в сестринской (шкаф с ячейками для хранения и четыре спальных места), я не могла уснуть, хотя не спала почти сутки. Как будто прямо над ухом, а на самом деле в родильном зале метрах в 15 от меня, истошно кричала роженица, а в перерывах я слышала «Да что ты так кричишь?!».
«Ей больно, – мысленно отвечала я доктору, – и если бы вы прошли через роды, вы знали бы, каково это…»
Доктор не рожала сама – она только «проходила роды» в медицинском вузе, на практике и в ординатуре, причем недавно. Поэтому она злится. А женщина занималась в беременность всем чем угодно, но не выделила время на подготовку к родам. Частая картина.
Моя нервная система была перегружена. Уснуть не было никакой возможности. А если и удавалось провалиться в сон, то снились рожающие женщины, кричащие дети, плаценты с пуповинами и кровь. И так из смены в смену. Первое время постоянно.
И вот лежу я, слушаю стоны, крики, мозг рисует, как женщины мучаются в схватках, в ужасе и мольбе, со страхом в глазах, не понимающие ни слова по-русски женщины, как раненые зверьки, забившиеся в угол от ужаса происходящего. Дети, реанимируемые на столике под лампой, ловящие крошечным ротиком воздух…
«Зачем я здесь? Почему мне не жилось спокойно?»
Перегруз такой сильный, что вырываются выражения вне рамок приличия.
Я беспрестанно восхищалась своими коллегами. Не всеми, конечно. Единицами. Удивлялась, как им удается работать в таком режиме много лет.
«Тяжело бывает, конечно, но это то, что я умею делать».
«Привыкли».
«Мы другого и не видели. Не с чем сравнить» – такие ответы я слышала.
Я задавала этот вопрос 21 акушерке, и только 9 сказали, что любят свою профессию, что продолжают работать из любви. И я понимаю эту ситуацию.
Но мне есть с чем сравнить. И не сравнивать невозможно. Например, со спокойной работой в комфортном офисе за вдвое большую зарплату, уважительным отношением коллег и руководства, ночевками у себя дома и отсутствием ответственности за чужие жизни. От которых я отказалась из любви к акушерству. На забаву акушеркам, врачам, санитаркам и самим пациенткам родильных домов. А также на удивление моему мужу и детям, родственникам и маме.
«В такой сфере может работать не каждый», – говорили мне, и это действительно так.
«Тебе не хватает стержня», – говорили мне.
«Можно ли где-то раздобыть этот стержень? Или я обречена?» – все время думала я. И снова шла на смену.
В первую свою смену в родильном отделении мне не удалось отдохнуть ни минутки. За сутки работы. Женщины поступали, рожали, поступали снова – и рожали. На смене три акушерки. Я была поставлена в предродовую палату, то есть наблюдала за ходом процесса и на определенном этапе родов переводила женщину в родильный зал по согласованию с доктором, но в какой-то момент предродовая палата опустела, а родильные залы заполнились, акушерских четырех рук стало не хватать, и я получила свое боевое крещение как акушерка родильного зала.
В четвертом родзале я трясущимися руками приняла ребенка у очень разговорчивой женщины. Повезло мне с ней. Она даже на потугах что-то рассказывала. Родила легко, но были разрывы. «Принеси мне набор для ушивания, не будем ждать операционную сестру, она занята в соседнем родзале», – сказала мне доктор Д. Иду в подсобку операционных за инструментами, а другая доктор С. кричит мне: «Быстро вези вакуум в первый зал!» В тот же момент из-за моей спины выруливает с вакуумом на колесах та акушерка, которая, собственно, и работает в этом родзале…
«Куда я шла? В операционную?»
Удалось добыть набор с инструментами. Бегом обратно. Разговорчивая родильница забалтывает врача, пока та готовится к ушиванию. Ребенок лежит на столике, укрытый одеялом, осмотренный неонатологом. Взвешиваю и измеряю. Пеленаю. Улюлюкаю и со словами «Вернусь и приложим малыша к груди» убегаю на зов: «Юля! Давай в третий!»
А в третьем три кровати. Бегаю глазами, где нужна я. Справа женщина тужится, вокруг столпились доктор, акушерка, неонатолог. «Какай! Какай! Какай!»
Слева стонет женщина на фитболе, с пристегнутыми ремнями датчиками КТГ, сквозь общий шум пробивается стук маленького сердечка. Эта женщина пока не в той фазе родов, чтобы вокруг нее собралась толпа медперсонала. А вот прямо передо мной пустая кровать. Зато из лифта акушерка в покосившейся шапочке выкатывает каталку с женщиной в домашней футболке и с разведенными ногами.
«Быстрее ставь катетер, она сейчас родит!»
Я молниеносно бегу к шкафу и беру катетер, спиртовые салфетки и жгут, мысленно удивляясь, насколько все происходящее напоминает самый причудливый сон, знаете, такой, где с тобой говорит гусь, держащий в руках (точнее, в крыльях) кастрюлю, за спиной жужжит огромный жук, а над головой чистое небо, хотя вокруг тебя стены. И все чего-то ждут от тебя, и ты никак не поймешь: чего?.. Как в книге Клариссы Пинколы Эстес – прекрасной книге для женщин – «Бегущая с волками»: «Сидеть на троне верхом на осле и начать плеваться рубинами», правда, там о другом, но тоже выглядит как нелепый сон.
Обернувшись, вижу, как женщина просто пытается спрыгнуть с каталки и уйти. «Куда ты с головой между ног?! Ложись обратно. Ребенок идет!» – кричит акушерка, натягивая перчатки. Ставлю катетер в движущуюся хаотично руку под всеобщее: «Тише-тише! Дыши собачкой! Не тужься!» – и, как только я фиксирую катетер, раздается «Хлюп!», женское «Фу-у-у-ух!» и следом – детский крик. Женщине в бедро колют окситоцин для профилактики кровотечения, под крик новорожденного я покидаю родильный зал…
Возвращаюсь в 4-й, где доктор завершает ушивание, надеваю шапочку и халат и мою женщине промежность, массирую матку, убираю лоток, наполнившийся кровью, сгустками, шовным материалом (не забыть взвесить пеленки для расчета кровопотери), трансформирую кровать, укладываю женщине ноги прямо, накрываю простыней и одеялом, потому что сейчас ей точно холодно. Спросить не имею возможности, она рассказывает о том, как внезапно у нее начались сильные схватки, сразу – безо всяких слабых, вот ведь удивительно!.. Плаценту перемещаю в желтый мешок – для отходов класса «Б», взвешиваю, завязываю, подписываю фамилию и вес, ставлю на полочку у двери – санитарка заберет. Прикладываю ребенка к груди, без слов, слова мне вставить некуда, слабо улыбаюсь, сил почти не осталось. Через два часа эту женщину нужно перевести в послеродовое отделение вместе с ребенком, а пока – наблюдать каждые 15 минут.
«Акушерку в приемное! Привезли необследованную в родах! Давай иди ты!» – из дверного проема появляется голова доктора С.
Ребенка перекладываю на столик: «Оставлять небезопасно, сейчас некому присмотреть, а вам нужно отдохнуть».
Я беру набор на роды, детский набор, шапочку, стерильный халат и двигаюсь в приемное отделение этажом ниже, с каждой ступенькой в голове стучит: ведь не удается присесть с самого обеда, а время 3:30 утра.
«Просто воды попить хотя бы…»
«Здравствуйте, я Юля, акушерка, как…»
Слова застревают в горле при виде худощавой женщины в родильной кровати, с тонкими ногами и руками в синяках на месте вен… с темными кругами под закатывающимися глазами. И в родах. «Восемь сантиметров», – провозглашает доктор. Рядом переодетая, «накрытая» (готовая к родам) акушерка. Но я остаюсь, чтобы помочь.
«Катетер поставь».
Я беру катетер, не представляя, куда его ставить, вены просто кошмарные. Кое-как ставлю в кисть, схватки нарастают, и времени размышлять нет. Спускается доктор Д., смотрит ленту КТГ, заботливо поставленную на запись акушеркой приемного отделения. Сердце у ребенка хорошее, как ни странно. Открытие полное, а женщина как в тумане.
«Такие и рожают легко», – говорит доктор Д., надевая шапочку. Мы в полном обмундировании: две пары перчаток, халат, шапочка, маска, ведь женщина необследованная, у нее может быть гепатит, или ВИЧ, или все сразу, судя по картине, которую я вижу на ее руках. «Хоть бы не подцепить что-то и не притащить домой, к своим детям!» – думаю я. Конечно, у нее при поступлении взяли все анализы, но результаты еще не готовы.
Плавно и тихо родился мальчик, худенький, синюшный, закричал не сразу, явно было воздействие на него чего-то, принятого мамой, что подтверждает заторможенность рефлексов и отложенный первый крик. Женщина в полузабытьи (и не от родов вовсе), как будто даже не понимает, что только что родила человека. Мне грустно такое наблюдать, ведь для меня, и как для мамы, и как для акушерки, рождение человека – чудо и праздник. «Мне еще предстоит потренироваться отделять свои чувства от чувств пациентов», – думала я, наблюдая, как акушерка проверяет, отделился ли послед. «Удивительно жизнеспособный ребенок», – думала я, осматривая плаценту, маленькую и очень «тусклую» по сравнению со «здоровыми» плацентами. Взвешиваю кроху, измеряю. «2350, 45 сантиметров, голова 33, грудь 30», – сообщаю я неонатологу. Пишу браслетки…
Вяло стягивая перчатки, шапку и халат, я размышляю о том, что сегодня, в мою первую смену в родильном, о котором я так мечтала, произошло, наверное, все, что только могло произойти. Но я ошибалась.
Я поднялась из приемного, чтобы записать все роды, которые произошли. В журнал родов, в систему в компьютере. Но снова встала: нужно зайти к разговорчивой женщине и проверить матку. «Как вы тут?» Женщина так сладко уснула, что жаль было ее тревожить. Но наблюдение после родов требует измерения артериального давления и массирования матки, а также оценку выделений. «Извините, я вас побеспокою», – говорю я и проверяю положение и размер матки. Сокращается. На один палец ниже уровня пупка. Хорошо. Давление 115/75, температура 36,7, выделения умеренные. Выхожу и снова сажусь за компьютер.
«Сколько кровопотеря в 4-м боксе?» – спрашивает доктор, а у меня уже на середине фразы ползут брови кверху… Я не взвесила кровавые пеленки. Еще чуточку, и я разрыдаюсь.
«Иди взвешивай», – спокойно говорит доктор и продолжает печатать эпикриз родов.
Возвращаюсь в родильный бокс, мысленно молясь, чтобы санитарка не унесла на утилизацию все наше послеродовое «добро». Плаценты нет, лоток стоит пустой. Минуту спустя я роюсь в мусорном мешке отходов группы «Б», роняя слезы и доставая пеленки, пропитанные кровью, чтобы взвесить их.
«Что я тут делаю? У меня же не получается ничего. Я даже пеленки не взвесила… А потом меня еще будут отчитывать, как 20-летнюю девочку. Я слишком стара для всего этого…»
Каждая пеленка весит около 43 грамма. Вычту, и получится чистый вес кровопотери.
«Триста двадцать граммов кровопотеря», – устало говорю я доктору. И в который раз сажусь за компьютер, чтобы внести данные о произошедших родах. Я еще не знаю, что доктор уже внесла объем кровопотери, просто хотела меня так проучить.
Смятый клочок бумаги в пятнах (крови?) говорит мне:
«4–2:30, жен., 3550, 55 см, 36/35» и дописано «330»
«3–2:45 не моя»
«Пр. о тд. – 3:50 муж., 2350, 45 см, 33/30»
Я пытаюсь собраться с мыслями и ввести данные в систему, там уже проставлены баллы по Апгар в истории малышей (неонатологом). Дополняю данными о времени родов, весе и росте. И всякой рядовой информацией, вроде «рожден в стационаре» и «поступила с дородового отделения» или «поступила из приемного покоя», «жительница сельской местности/города». Осталось распечатать и вклеить данные в истории болезни мамы и ребенка. Подписать у врачей, присутствовавших на родах.
В пять утра доктор К. сообщает: «Идем в операционную!» – и смотрит на меня. У женщины на дородовом отделении плохая КТГ, а еще у нее гестационный сахарный диабет и резко повысилось давление. Срок 40 недель. Откладывать не имеет смысла. Она уже поднимается к нам из дородового.
«Я?»
«Ну ты же акушерка!»
Действительно, рядом больше нет акушерок, они принимают роды. Мне хочется рыдать. Но нужно идти.
Я не допечатала документы, собираюсь с силами, встаю, беру набор на роды, женский набор: сорочку, шапочку, бахилы. «Если я выживу на этой смене, я смогу все в этой жизни», – думаю я, ожидая женщину из дородового отделения.
Готовлю чек-лист, который берем на операции кесарева сечения. Проверяю по нему и вношу данные пациентки.
В предоперационной я помогаю женщине разуться и надеть бахилы-сапоги с завязками, стерильную сорочку и шапочку. «Присядьте, пожалуйста, на кровать, сейчас придет анестезиолог», – говорю я и выхожу из операционной, чтобы помыть руки, обработать как следует, одеться в халат, шапочку, бахилы.
Вхожу и начинаю раскладывать вещи для новорожденного, включаю подогрев столика. Выкладываю бирки, сверяю данные, одновременно заполняя нервную тишину и отвлекая женщину.
Операционная сестра готовит все к операции – раскладывает инструменты на стерильный столик, готовит стерильные халаты для докторов, стерильные перчатки. Анестезиолог делает женщине укол в спину и ставит анестезию. Я радуюсь, что он добр и ласков, от этого всем как-то спокойнее. Я знаю, что после постановки анестезии мне предстоит поставить мочевой катетер. «В какое отверстие крепится пакет для сбора мочи, а в какое – шприц для раздувания шарика в мочевом пузыре? Сначала перчатки или сначала беру катетер? А протирать как? Вата уже в растворе или мне нужно окунуть ее в раствор?» Эти тонкости важны, чтобы не опозориться, чтобы о тебе плохо не подумали: что ты в первый день вот так неловко все делаешь. А от волнения мысли разбегаются, хотя я все это знаю. Женщину уложили, подхожу со стороны ее ног ближе к операционной сестре. Операционная сестра смотрит выразительно поверх маски.
На отдельном столике лежит катетер, прикрытый ветошью. Сначала перчатки. Операционная сестра натягивает мне на руки перчатки, и я начинаю постановку мочевого катетера. В этом нет ничего сложного, все понятно и просто, но не в первый раз. Под цоканье операционной сестры я завершила эту небыструю для меня процедуру, убедившись, что моча идет по трубочке, и скинув пакетик для сбора под бедром женщины на пол. Сняла перчатки, потому что я должна повязать пояса халатов у докторов за спиной.
«Ой!» – Я задела своей рукой руку врача (а нужно было ухватиться за картонку, не касаясь стерильных рук доктора, и потянуть ленточку на себя). «Ну конечно! Все ясно!» – протянул доктор. Я не стала уточнять, что именно ясно. И вообще как надо. Но я подумала: «Этому не обучали…»
Молодые специалисты знают теорию, но на деле каждый человек подает тебе эту несчастную ленточку по-разному. И приходится учиться всему на рабочем месте – в стрессовом и ускоренном режиме. Я уже была на грани того, чтобы разрыдаться, но что подумает женщина, у которой сейчас родится ребенок? Что она будет чувствовать в такой важный момент в такой обстановке, когда мало того что врач кричит, так еще и акушерка расклеилась и рыдает от обиды?..
После этого случая я, конечно, тренировалась завязывать халат на коллегах, не касаясь рук и пространства впереди – стерильного пространства.
«4560, 54 сантиметров, 39/38», – сообщаю я неонатологу («Ого, какая большая малышка!») и «Поздравляю вас» – маме. «Смотрите, какая хорошенькая! На кого похожа?..»
Строгие взгляды врача и ассистента поверх масок дают мне понять, что, наверное, я слишком разговорилась, и я умолкаю. Сама не знаю, откуда после стольких часов беготни и стресса я еще могу улыбаться и радоваться за чужих людей.
Ребенка прикладываю к груди. Мы так говорим – «прикладываем», но на самом деле удается только выдавить каплю молозива на губки младенца, пододвинув его, запеленутого, к груди. Я никогда не пренебрегаю этим моментом, потому что знаю, как важно молозиво для ребенка. Эта маленькая капля (не смотрите только на меня так, пожалуйста, поверх ваших масок) начнет построение иммунитета новорожденного ребенка, запустит его пищеварение и начнет формировать полезную микрофлору кишечника, станет профилактикой желтухи благодаря своим слабительным свойствам (а билирубин выводится с калом), поможет младенцу справиться со стрессом и станет основой успешного грудного вскармливания. Зная о полезных свойствах молозива, считаю преступлением намеренно избегать первого прикладывания к груди, пусть даже такого неловкого и недолгого.
Выдавливаю пару капель молозива в ротик ребенка, затем со словами «за малышом мы присмотрим, привезу его к Вам в палату интенсивной терапии» покидаю операционную с ребенком в люльке на колесах – вносить данные в журналы и в компьютер.
Таким образом, моя первая рабочая смена в родильном отделении завершилась в 6:30, а там уже и сводку пора подавать и готовиться к сдаче смены. А сводки – это тот еще квест: несколько листочков бумаги, которые нужно отнести в разные места роддома – в приемное отделение, в детское отделение, главной акушерке. Сводки содержат данные о движении пациенток в отделении – сколько было, сколько прибыло, убыло, выписалось, сколько состоит на утро. После месяца регулярной тренировки сводки пишутся легко. Но они самое нелюбимое для меня в работе, после журналов конечно. Журналы – отдельная тема. Их много, их категорически нельзя забывать заполнить, и очень важно класть их строго на определенные места, что превращает их чуть ли не в самую главную часть нашей работы… И если я буду сидеть с женщиной в активной фазе родов в родовом зале, а журналы я еще не заполнила, то мне обязательно скажут: «Ты что с ней сидишь? Там журналы не заполнены». И я не выдумываю – так правда было. Некоторые акушерки искренне не понимают: женщины могут подышать и сами, чего с ними сидеть-то? И конечно, нет речи о том, чтобы уйти, не заполнив журналы, – независимо от того, как прошла смена…
Кроме того, за свою смену нужно успеть подготовить несколько наборов на роды – для последующих смен – и передать их на стерилизацию.
Набор на роды представляет собой большой сверток, в котором уложены инструменты: зажимы, ножницы для эпизиотомии, ножницы для пересечения пуповины, завернутые в несколько пеленок, и все это вместе уложено в детское одеялко. Сверток оборачивается в бумагу, обвязывается веревкой и в таком виде стерилизуется в ЦСО (централизованное стерилизационное отделение), после чего в том же виде возвращается в родильное. Но в разных родильных домах разные способы упаковки набора на роды. Кстати, неповторимый и незабываемый запах роддома – это как раз и есть запах стерилизованных детских пеленок и одеял. Я долго искала этот запах – и нашла там.
Пополнять расходники для следующей смены тоже обязательно – независимо от загруженности на смене. Это значит: останься после своей смены и пройдись по боксам, пополни запасы шприцов, катетеров, спиртовых салфеток, акушерских халатов на роды, масок, шапочек, физиологических растворов и прочих растворов, окситоцина, пластырей и так далее – всего, что необходимо для работы. Эту работу нельзя назвать быстрой – она может занять немало времени, если родов было очень много.
Домой я ехала на автопилоте. Так долго не спать доводилось только в далекой молодости. Я обещала сыну забрать его в обед из сада (и вместе спать в обеденный сон). Как-то продержалась, забрала его, и мы уснули. До пяти часов вечера мне снились синюшные плаценты, цокающая операционная медсестра и доктор, кричащий: «Ты же акушерка!»
На таких трудных сменах, если случается свободная минутка, просто падаешь, где есть место, и просто лежишь без движения, пока есть время. Сил нет пошевелиться и принять более удобную позу.
Но даже самые спокойные смены в родильном отделении не спокойные в обычном смысле этого слова. Все время что-то происходит. Никогда не знаешь, что случится через час, даже через 10 минут. Как это нежданное будет протекать и когда закончится.
Например, у нас часто рожают восточные женщины – из стран бывшего СССР: Узбекистана, Таджикистана, Кыргызстана, реже – Азербайджана. Многие из них не говорят по-русски, а некоторые даже не понимают по-русски. Приходится общаться с помощью жестов, но это трудно для самой женщины, которая зачастую не понимает, что с ней происходит, и оттого напугана и зажата. Страха добавляет дискомфорт от обнаженности (на контрасте с тем, что в обычной жизни они носят закрытую одежду и даже платок) и того, что иногда доктор у них – мужчина. Однако природа выручает их, потому что рожают они в основном хорошо: без анестезии, довольно быстро и чаще всего без тяжелых последствий. Но эти женщины не привыкли делиться личным, раскрывать душу перед посторонними людьми (а мы ведь для них посторонние, несмотря на обстановку), потому что в их семьях, где главным является муж, они с детства приучены быть кроткими, послушными, уступчивыми.
И в родах все накопленное, невысказанное, невыраженное высвобождается. Робкая и тихая в жизни женщина может рвать на себе волосы, кричать и убегать от акушерки. Хотя есть женщины, которые «сохраняют лицо» даже в таком трудном деле, как роды. Родов с партнером у таких женщин я не видела никогда. Я, как жена восточного мужчины, тесно знакомая с их культурой, могу понять, почему их мужья никогда не пойдут на роды, – но мама, сестра? Почему они не рассматривают такие варианты, не понимаю.
Однажды рожала 20-летняя девушка, но выглядела она гораздо старше: она много набрала в весе, и было заметно, что не следила за собой в беременность. Она практически с утра, когда еще лежала в предродовой палате, и до самой поздней ночи, когда закончились роды, была на телефоне с мамой, чтобы хоть как-то общаться с нами. И постоянно спрашивала меня, делая колечко из пальцев «М-м-м? Сколка?», имея в виду «Сколько сантиметров открытие?». А открытие шло медленно, и обрадовать ее мне было нечем. «Все будет хорошо, – говорила я. – Дыши, вдох-вы-ы-ы-ыдох, и отдыхай, когда нет схватки». Иногда казалось, что она понимает меня, иногда она набирала маму по видеосвязи.
Как обычно, не бывает так, что я могу уделить время только одной женщине, нужно сходить в лабораторию, поставить кому-то КТГ, снять КТГ, взять кровь, поставить катетер, переодеть, вытереть, принести воды, поставить клизму, принести утку, ассистировать доктору на осмотре и так далее. Не бывает так, что я просто сижу с женщиной. Акушерок всегда не хватает. Да и не предусмотрено на потоке такое «сопровождение» каждой женщины; само слово «поток» говорит о том, что пациенток много, и при всем желании (а оно есть далеко не у всех) уделить время только одной женщине невозможно.
Прогресса у Фатимы не наблюдалось, девушка уже порядком подустала, и ей прокололи пузырь. Не уверена, что она понимала, что ей объясняют, но лежала и терпела.
После амниотомии схватки ожидаемо усилились, она крутилась с бока на бок, я пыталась записывать КТГ. Предложила посидеть на мяче – вместе с КТГ. Мучительно долго она шла к пяти сантиметрам, на которых мы наконец засобирались в родильный зал, поставили в руку катетер и окситоцин в инфузомате. Катетер ставится в родах всегда: на случай необходимости экстренного доступа в вену, а вены – такие коварные ребята, в экстренных случаях спадаются, прячутся.
У нее не всегда получалось говорить с мамой, но та постоянно звонила. Переживала за дочь. А ощущения стали уже такими интенсивными, что говорить не хочется и не можется. Она сжимала мою руку и, другой рукой изображая колечко, спрашивала «М-м-м? Сколка?». Анестезию ей не делали, и я предлагала ходить, качаться, двигать тазом, сидеть на мяче. Ничего не помогало. Она бесконечно устала.
На окситоцине схватки стали интенсивнее, ей стало совсем тяжело. Глядя в смотрящие на меня с мольбой глаза и в ответ на «Докто-о-о-ор!», я говорила: «Дыши, все будет хорошо!» Она думала, что я доктор, либо не знала, как еще ко мне обратиться.
Она родила, конечно (еще никто не уходил из родзала, не родив), но ей тяжело дались эти роды. Тяжелее, чем она смогла бы вынести, хотя и говорят, что нам даются испытания, которые мы способны пережить. В какой-то момент мне показалось, что она сходит с ума. Настолько сильных ощущений достигли роды.
И она все время смотрела на меня с укором, а после родов сказала: «Ты гаварил, все будет хараше, это хараше?»
Тоже немало подуставшая от этих родов, я сказала: «А что у тебя нехорошо? У тебя здоровый ребенок, лежит рядом с тобой. Роды – это нелегко. Это тяжелая работа, и никто не сделает ее, кроме тебя».
Но с тех пор я никогда не обещаю, что все будет хорошо, по двум причинам: во-первых, может и не будет, а во-вторых, для всех «хорошо» – это разное, в диапазоне от «все живы, и ладно» до «не было вмешательств, все шло легко и мягко, мне не давили на живот, ребенок здоров, я не порвалась».
Да, у Фатимы не было все хорошо, но и она не готовилась к родам, не работала в полную силу, чтобы родить своего ребенка. Нельзя просто прийти с настроем «рожу как-нибудь, все же рожают как-то, мне скажут, что делать» и естественно родить. Слов «как-нибудь» и «как-то» вообще не должно быть в подходе к родам. Это то же, что и «авось». Это будут роды с вмешательствами, потому что акушерке и врачу нужно как-то помочь не готовой к родам женщине.
Я сделала фото новорожденного пухленького мальчика и отправила с телефона родственникам Фатимы, с которыми уже познакомилась к моменту его рождения. Они очень часто звонили.
Новоиспеченной маме Фатиме пришлось вкалывать успокоительное, потому что ее нервная система настолько перевозбудилась, что послеродовые два часа в родзале она провела переползая с кровати на кровать, ползая по полу и оставляя кровавые следы повсюду. Санитарке пришлось перемывать кровати и полы.
После таких эмоционально перегруженных родов сидишь в буфете, грызешь пережаренный в тостере хлеб и долго смотришь в одну точку, не в силах собрать разбегающиеся мысли.
И я уже знаю наперед, что в следующий раз она придет рожать точно так же не подготовленной. С мыслями: «Я уже рожала, смогу еще раз».
Я встречала таких женщин с повторными родами: вторыми, третьими, четвертыми. Они все равно не считают важной подготовку к родам. Потерпят несколько часов, главное – родить. А как обращаться с ребенком, они, приходя рожать повторно, уже знают.
Еще одна история с «иностранкой» – Арзу.
Молодая девушка, 23 года. Первые роды. Она приехала со схватками и с раскрытием шесть сантиметров. Сразу в родзал. Восточные женщины выносливее, здоровее, крепче наших. По этой причине их практически не встретить в дородовом отделении. У них даже кровь по венам бежит мощнее. Об этом я узнала при постановке катетеров – в сравнении. У Арзу были вены такие, что даже жгут можно было не повязывать – выпирали из-под кожи. Жгут я все равно применила, но, пока ставила катетер, забрызгала пол кровью – такой напор был у нее в вене. «Когда-нибудь я научусь делать это четко, аккуратно и чисто», – думала я, протирая пол.
Схватки набирали обороты, становились интенсивнее, наша пациентка, как большинство рожениц, была не подготовленной к родам. И проживать схватки ей было тяжело, больно. Она не знала, что они будут такими интенсивными и что будут длиться так долго. Я пыталась помочь ей настроить дыхание. Она была невосприимчива к инструкциям из-за боли, накрывающей каждые три минуты.
Каким-то чудом мы дошли до полного раскрытия, но малыш еще не опустился в таз, поэтому нужно было подышать в трубочку, направляя все усилия вниз.
«Дуй! Выдувай!» – командовала доктор.
«Йок», – слабо протянула Арзу.
«В родах нет места слову „нет“, – сказала строго доктор С., – давай работай! Как будет „да“ на твоем языке?»
«Ивэт…» – припомнила я университетский турецкий. Но Арзу была азербайжданкой, а по-азербайджански я забыла, как будет «да», возможно, так и будет – «да».
Дышала она не в полную силу, а осторожничать в этот момент совсем некстати. Она совсем перестала нас слушать, откинула голову назад, прикрыла глаза и повторяла: «Мама… мама…» И я подумала: надо подбодрить ее. Ей не хватает родного человека рядом, поддержки и заботы.
И я вспомнила, как в ее культуре муж может ласково сказать своей жене «джа-а-а-а-аным» (дословно «душа моя», но часто употребляется в значении «милая», «дорогая»). И я сказала: «Арзуша, джаным, малышу нужно помочь. Давай потрудимся, он родится, и все закончится». Она поправила во рту трубочку (в качестве трубочки отлично подходит катетер для выведения мочи) и стала выдыхать.
«Сильнее, джана!»
«ФФ-Ф-Ф-Ф-Ф-Ф-Ф-Ф!»
«Молодец, еще сильнее! Арзу-у-у-уша, джа-а-а-а-а-а-на-а!»
Она взяла меня за руку и выдыхала. Вдыхала и снова мощно выдыхала.
Кое-как мы коллективно помогли ребенку опуститься в таз. Я вдруг поняла, почему некоторые доктора и акушерки говорят «мы родили» или даже «мы ее родили»: потому что некоторые женщины сдаются и в самый ответственный момент просто отказываются что-либо делать, например тужиться – выталкивать ребенка на выход. И тогда приходится женщину «рожать»: надавливать на дно матки, растягивать промежность, ругаться и кричать. Потому что наступает критический момент, когда появляется риск для здоровья ребенка.
Вот и у нас – пришла пора тужиться, на схватке стала видна макушка, а Арзу взбодрилась. Как будто открывается второе дыхание на этом этапе. Это мощная поддержка природы – для последнего рывка к достижению цели.
«Отпусти акушерку. Ей надо принять ребенка!» – воскликнула доктор и встала на мое место справа от женщины, приложив руку к дну матки в ожидании схватки.
«Вижу волосики! Джаным, тут твой ребенок, хочешь потрогать головку?»
Она хотела, протянула руку и погладила темные волосики. Улыбнулась и прошептала: «Алла!» («Боже мой!»)
«А теперь потужимся как следует, дорогая! Сделай глубокий вдох, задержи дыхание, как будто ныряешь под воду и все усилия вниз! Хорошо? Давай!» – говорю я, видя, как напрягается живот, – начинается схватка.
«Вот сюда тужься! Голову к груди!» – поддерживая голову, командовала доктор.
Родилась головка. Я любовалась, как малыш поворачивается – сейчас родится плечико. Придерживаю промежность – чтобы не разорвалась от напряжения. Плечико, второе, и вот весь малыш выплыл мне в руки и направился к маме на живот. «22:15», – громко говорит неонатолог. Пуповина пульсирует хорошо. Неонатолог хвалит, накрывает малыша одеялком и протирает влажную кожу новорожденного.
«Поздравлаяю вас!»
«Арзуша, молодец!» – говорю я.
«Кто родился?» – спрашивает она с улыбкой.
«А давай посмотрим, – приподнимаю кроху причинным местом к маме, – кто?»
«Мальчик!.. Оглум! („мой сынок“). А сколько он весит?»
«А у тебя есть на животе весы? – Неонатолог как будто ждала этого вопроса. – Нет! Вот попозже взвесим и узнаем. Пуповина отпульсировала, пересекаем».
«Не расслабляемся! Роды еще не окончены! – говорит доктор. – Еще надо родить послед».
Я наложила зажимы на пуповину и пересекла посередине – прочная, скользкая. Один зажим остался на пуповинном остатке у промежности. Я надавила над лобком – не втягивается, – значит, отделился послед. Восточные женщины как часы – родила, сразу отделяется послед. Слаженная работа здорового организма. Рука над лобком, вторая на зажиме, я встретила в лоток отделившийся послед. «Молодец!» (То ли я, то ли женщина.) «Фух!»
Теперь нужно будет провести осмотр родовых путей на предмет разрывов. Их нет. Здорово! Прибраться тут и заняться ребенком… Массаж матки. Взвешивание мокрых пеленок, плаценту в пакет. Все по схеме.
Трансформирую кровать, укладываю ноги уже перешедшей в статус родильницы Арзу, накрываю ноги женщины простыней, чтобы ей было комфортнее.
Ожидающий на столике ребенок кричит. Чудесный звук для любой мамы. Здоровый кричащий розовый ребенок. Неонатолог поставила 9 баллов, а еще через пять минут – 10.
Переодеваюсь в чистое стерильное, взвешиваю и измеряю малыша: 3750/53. Пишу браслетки, громко проговаривая маме данные, надеваю на ручки. Пеленаю человека, он успокаивается и внимательно глазеет по сторонам. Отекший и щекастый. Прикладываю к груди. Идиллия.
Каждые 15 минут Арзу измеряет давление специальный аппарат. Я проверяю матку. Сейчас внесу все данные в компьютер А через два часа я переведу ее в послеродовое отделение.
Первые роды, которые я приняла, тоже были у восточной женщины. Родился мальчик с сильным именем Мухаммед-Али. «Мухаммед» – пророк и основатель ислама, а «Али» в переводе означает «великолепный», «возвеличивший». «Какое крутое начало моего акушерского пути! Буду считать это благословением», – думала я, вытирая со лба пот и отклеивая от себя насквозь промокшую от пота одежду. Из-под шапки выпали распушившиеся от влажности волосы. Вспотела с ног до головы – буквально. Но мне было все равно. Я была так счастлива!
А еще с одной пациенткой-азербайджанкой мы пели на схватках песню про любовь. Так как эти женщины никогда не рожают с партнером, им не хватает поддержки в родах: родного лица рядом, рук, растирающих поясницу, слов родных и недоступных нам – посторонним людям. На шести сантиметрах Анару обезболили, но дремать между схватками не получалось, она погружалась глубоко в себя и нестерпимо грустила. Я говорила что-то о ее красивом имени («Оно означает „гранат“, да? „Нар“ – это же гранат? У меня просто муж – азербайджанец, и я даже учила азербайджанский, а в университете учила турецкий»), и она немного расположилась ко мне:
«Правда? Такая светленькая и за азербайд-жанца?»
«Тогда я красилась в черный, и на свадебных фото мы сочетаемся по цвету волос».
При постановке эпидуральной анестезии женщина вынуждена постоянно лежать, а от этого кажется, что время идет очень медленно.
А еще при постановке анестезии нужно постоянно писать КТГ, чтобы наблюдать состояние ребенка – как он реагирует на это вмешательство.
Краем глаза я вижу на ленте КТГ, что сердцебиение малыша монотонное, несмотря на схватки. Плохо это.
«Я сейчас вернусь, хорошо? Никуда не уходи», – пытаюсь пошутить я, ускоряя шаги к посту, где сидят доктора.
«Доктор, у нас вон чего». – И показываю фото ленты.
«Скоро буду», – отвечает доктор У.
«Слушай, нам надо растормошить малыша. Поговори с ним. Кого ты ждешь? Мальчика или девочку?»
«Мальчика», – мечтательно говорит Анара.
«Поговори с ним так, как говорила дома. Кажется, он немножко притих, и непонятно, как он себя чувствует.»
«Оглу-у-у-ум, бала-а-а-ам, неджесан? Гюзе-е-е-ель балам, севгили-и-и-им» («Сыночек, малыш мой, как у тебя дела? Красивый мой, любимый мой»).
А я держу руку на животе, чтобы ощущать движения малыша: «Привет! Джан!»
Тишина.
«Слушай, давай ему споем».
«Споем?..»
«Да, знаешь „Сени севийорум“ у Рафета Эль Роман? Песня моей молодости».
«Да-а-а-а, красивая песня. Песня моего детства» (Рафет Эль Роман – это певец вроде Филиппа Киркорова у нас, только не такой нарядный).
«Сенсиз яшия-я-я-ямам, сенсиз ичола-а-а-амам, сенсиз яшама-а-а-ак зор гилийорбана, эр ан ичимдесин, эр ан кальбимдесин, сени севийорум, севийору-у-у-у-ум…»
«Ве о-о-о-о-о-о, хангелирде-е-е-е-е, иште оан, бен яшаяма-а-а-а-ам!»
(«Я не могу без тебя жить,
Я не могу без тебя существовать,
Мне тяжело жить без тебя,
Ты всегда в моих мыслях,
Ты всегда в моем сердце,
Я люблю тебя, люблю!»)
«Сени севийорум, севийору-у-у-у-ум!» («Я люблю тебя, люблю!»)
Тишина. Я уже начала волноваться, как и каждый раз в такой ситуации. Как все-таки хрупка человеческая жизнь! Как все может меняться за секунды, минуты!
Мы продолжали петь, пока я помогала женщине повернуться на другой бок – нужно делать это при постановке эпидуральной анестезии. Кроме того, я надеялась, что смена позы мамы вызовет движение ребенка.
Мы пели и пели. Благо я знаю песню наизусть. Все равно мы ожидали доктора. Я делала, что могла, чтобы ситуация изменилась.
Минуты, казалось, тянулись вечно.
«Сени севийорум, севийорум!»
«Ну вот! Теперь точно привет! Мою руку пнула маленькая пяточка. Слава богу!»
«Аллаху акбар!» – прошептала «гранатовая женщина».
«Ну, как у вас дела?» – спросил доктор в дверях.
«Налаживается, доктор, смотрите».
Иногда анестезия на малышей действует слишком уж успокаивающе – так, что мы волнуемся. Все было хорошо, без каких-либо дальнейших проблем родился Исмаил, 3960/52. Крупненький и здоровый малыш, черноволосый, кричал басом – как настоящий мужчина. Анара до сих пор иногда пишет мне и присылает фото сына, которому мы пели песню. А через полтора года она родила дочь Аишу. После таких историй думаешь, что находишься на своем месте, потому что результат такой хороший для всех.
Когда женщины в родах переживают какой-то кризис, когда в процессе вскрываются проблемы, а потом благополучно разрешаются, они благодарят доктора и акушерку. В основном это торты, конфеты, шампанское (коньяк), иногда конверт с деньгами. И в коллективе всегда есть коллеги, которые считают, что если акушерки помогают женщинам, сидят с ними, беседуют (или как в описанной истории – поют песни) вместо того, чтобы сидеть на посту, заполнять журналы или пить чай, то делают это исключительно из корыстных побуждений.
Как правило, это старшее поколение – люди возраста моей мамы. Как сказала мне в первые дни нашего знакомства моя старшая коллега (назовем ее Алевтина Евграфовна): «Ты сюда за деньгами пришла. Я таких, как ты, насквозь вижу. Иди вон в частную работать», – от души посоветовала она мне. «Наверное, у нее что-то случилось», – подумала я. Я вообще часто ищу оправдания людям за их поведение, а не отвечаю хамством на хамство. Тем более старшему по возрасту.
В роддоме обстановка часто такая непростая, что не до вежливости и церемоний, и по привычке люди не церемонятся и в обычные «безоблачные» дни. Думаю, если отвечать им так же резко и грубо, примут за свою, но воспитание, образование не позволяют мне так говорить с людьми.
Думаю, все старшие акушерки контролируют состав своей «команды», следя, чтобы в коллективе были одна-две акушерки старшего поколения (чтобы контролировать всех и держать всех в тонусе), одна наивная безотказная душа (выпускница колледжа, например, молоденькая и «чистая»), несколько среднестатистических акушерок с опытом, а остальные – уже как получится. Отдел кадров не участвует в отборе акушерок. Это делают непосредственные руководители – старшие акушерки.
В родильном отделении происходили разные истории: счастливые, грустные, напряженные, волнующие, радостные. Все не упомнишь, запоминаются самые необычные, экстремальные, как, например, история Ильмиры, которая чуть не родила в коридоре.
Я в тот день дежурила в предродовой палате. Ильмира (26 лет) в ожидании своего второго малыша проживала схватки. На очередном осмотре доктор сказала: «Шесть сантиметров, ставим катетер и потихоньку перемещаемся в родильный зал».
Потихоньку.
Пока я ставила катетер, Ильмира говорит:
– А меня может уже тужить?
– Нет, только шесть сантиметров, тужить еще не должно, давай пойдем в родильный зал, держи пеленку между ног, а я возьму вещи.
В коридоре она говорит: «Ой, не могу. Тужит все-таки».
Через пеленку приложив руку к промежности, чувствую головку у выхода! Бросаем сумки и с рукой на промежности, дыша «собачкой», скорее к родзалу! Передаю пациентку коллеге, которая уже натягивает перчатки. Ильмира быстро забирается на кровать, акушерка подставляет руки – маленькая девочка приветствует нас своим криком, она очень торопилась к конкретному времени – 12:00. Миниатюрная крошка – 2800 г / 49 см.
Интересна с акушерской точки зрения история Веры, 42 года, 5-е роды. Учитывая количество родов, к ней уже было повышенное внимание: матка с каждыми родами все сложнее сокращается и возвращается к прежнему состоянию. Кроме того, схватки были хаотичными – то шли не прекращаясь, одна за другой, то затихали надолго. Это дискоординация родовой деятельности, при которой сложно настроить ритм дыхания, движения, работы и отдыха на схватке. На полном открытии три часа ничего не менялось, ребенок не продвигался к выходу, несмотря на наши усилия – выдувать в трубочку или, как еще называют процесс опускания ребенка, «задувать свечу», когда, набрав много воздуха, роженица дует в трубочку (или представляет, что задувает свечу) долго и усердно до самого конца. Я предложила поменять положение, потому что предположила, что ребенок вставился в таз неправильно. Кое-как помогла Вере встать (86 килограммов) и поставила невысокий стульчик, которые есть в каждом родзале – вроде подножки. Помогла поставить на нее правую ногу. Почему правую? Потому что неправильные вставления чаще всего происходят из второй позиции – когда малыш располагается спинкой к правому боку мамы. Это я узнала от одной опытной акушерки.
«Капитан Морган», – не могла не отметить я.
«Что?» – Вера аж отвлеклась от выдохов и вдохов.
«Капитан Морган – ром, на бутылке которого изображен пират вот в такой позе – с ногой на бочонке. Так называется эта поза».
Вера, несмотря на усталость, захохотала. Я тоже. Так мы и стояли – выдыхали со смехом, а потом вдыхали снова.
Потом еще поприседали на схватку – такое упражнение тоже может помочь малышу принять более правильную позицию.
Представьте себе – костный таз, ограниченный со всех сторон, и только туннель посередине, по которому ребенку нужно пройти, делая вращения своим телом. Чтобы пройти лобковую кость, крестец, ему приходится разгибать и сгибать головку в зависимости от его исходного положения. Мы этого не видим, но внутри женщины происходит целый комплекс движений. И если малыш изначально вошел в таз неправильно, дальнейшее движение его по родовому каналу затрудняется. Тем более если у женщины узкий таз. Но это другая история. Такие асимметричные позы помогают скорректировать его положение и правильно вставиться в таз, чтобы продолжить движение дальше.
Вера устала стоять и приседать, я помогла ей снова прилечь на правый бок и подняла ей левую ногу, удерживая ее на схватке, – тоже способ сдвинуть малыша и приблизить к выходу. Несколько таких активно проведенных схваток, и стали заметны изменения – ребенок явно продвинулся вперед, а схватки стали регулярными. Получается, наш организм так четко настроен: замедляет схватки, когда процесс идет не так, как должен, – дает сигнал обратить на это внимание. И налаживает процесс, когда все пошло правильно. Родился замечательный мальчишка весом 3900 граммов, ростом 53 сантиметра.
«Андрейка!» – сказала Вера и обняла сына двумя руками.
Про капитана Моргана я услышала от Кэрол, американской акушерки, которая приезжала в Санкт-Петербург провести семинар по традиционному акушерству, который я имела честь переводить – и узнать много нового и интересного.
Незабываемой осталась в наших родовых палатах и 25-летняя Таня, рожающая своего первого ребенка. Схватки она кое-как приспособилась проживать, обошлось без анестезии, а вот на потугах женщина совершенно потеряла над собой контроль: пока дочь пыталась выйти на этот свет, преодолевая изгибы родовых путей, ее мама истошно кричала, выпрямив и отставив в сторону левую и, наоборот, согнув правую ногу. Что-то вроде каратиста, который в прыжке атакует ногой соперника. Как мы ни пытались уговорить ее, она не меняла это положение. Вытянутая нога в какой-то момент этой борьбы (иначе не назвать) пролетела в миллиметрах от лица моей коллеги-акушерки и приземлилась ей на плечо («Да что же ты делаешь? Ну-ка, прекрати!»), еще два человека удерживали ее за руки, потому что она ерзала по кровати и двигалась к краю, доктор пыталась образумить женщину, глядя ей в глаза: «Ты понимаешь, ребенок может пострадать! Дай ей выйти!» – о КТГ не было и речи: датчики давно поотлетали в разные стороны.
А я отчетливо понимала, что у женщины есть какой-то страшный, запрятанный вглубь и выбирающийся наружу вместе с ребенком сейчас, опыт насилия. Это невозможно не заметить, если ты об этом что-то знаешь. В ужасе раскрытые широко глаза, гримаса боли, иногда крики: «Нет! Нет! Не надо!» – и тело, противостоящее процессу рождения, потому что помнит унижение, боль, страх. Кое-как, чудом, с ногой на своем плече акушерка приняла ребенка: «Господи! Таня, что ты творишь! Чуть не искалечила собственного ребенка…»
Иногда мы становимся свидетелями самого интимного, сокровенного, ото всех спрятанного. Важно не высмеять, а посочувствовать. Не унизить, а поддержать.
Часто на радостях мы шутим, выпуская накопившееся напряжение. Смеемся дружно всей командой.
Например, Катя, 36 лет, четвертые роды, у которой три сына, мечтала о дочке, но УЗИ снова показало мальчика. Она, как большинство повторнородящих женщин, рожала со знанием процесса, хотя и было не менее болезненно, чем в первые три раза (не верьте, когда говорят, что вторые, третьи, четвертые роды гораздо легче первых – это не так); был момент, когда Катя решила не рожать и уйти (на девяти сантиметрах), такое бывает почти у всех – это кризис уверенности, говорящий нам безо всяких осмотров, что вот-вот родится ребенок. Когда роды не первые и не вторые, уже повышен риск послеродового кровотечения, поэтому, пока не родился ребенок, все в напряжении и в «боевой готовности» – наготове шприц с окситоцином для сокращения матки, анестезиологи предупреждены и находятся неподалеку. Когда родился ребенок и Кате продемонстрировали, что у него между ног, она оторопела. «Девочка? Нет, мне обещали мальчика». Это от неожиданности и от пережитого она не нашла других слов.
«Ну, знаете, Катя, берите, кого дают», – с улыбкой сказал доктор.
Все рассмеялись, а Катя все никак не могла поверить своему счастью – наконец-то дочка!!! Правда, одевать ее придется в голубое и бежевое. Но, я уверена, она наверстает и накупит розового вдоволь. Такие роды – настоящее благо, дающее удовлетворение от работы.
Вообще в наступившей атмосфере облегчения от благополучно завершившихся родов часто звучат шутки и неожиданные фразы:
«Ой, а что он такой некрасивый?»
«Ну, какого родили, такого и забирайте. Да не переживайте так, отек сойдет, и будет красавчик».
Или:
«У меня так все болит там, как будто бомбой разорвало. Там хотя бы все на месте?»
«На месте, на месте. Просто там прошел Аслан» (родился мальчик, которого мама назвала Асланом).
Или:
«Какое счастье, господи! Вы уж извините все, пожалуйста, что я так материлась. Просто очень больно было. Я никого не ударила своей ногой?»
А еще:
«Боже, это просто экзекуция. Еще и зашивать теперь будете? Пощадите меня!»
Конечно, не всегда все радужно, иногда все присутствующие переживают за рождающихся детей, у которых ожидаются проблемы со здоровьем, например, из-за того, что роды начались преждевременно и продлить их не получается.
У Оли начались схватки, отошли воды на сроке 32-й недели. Двойня. Так как малыши были недоношенные, было принято решение об операции кесарева сечения. Олю аж трясло на операционном столе от волнения. Я не знала, что сказать. Просто держала ее за плечо до тех пор, пока не настала пора идти поближе к доктору принимать малышей. В мои руки на стерильную пеленку лег крошечный комочек, отнесла его на столик с лучистым теплом – в руки неонатологов. А затем и второго – два мальчика лежали и нуждались в помощи, чтобы как следует раскрылись легкие, чтобы заработали их органы и системы. На крошечных головках вязаные шапочки для сохранения тепла, на лицах маленькие масочки для дыхания – ритмично и дружно мы с реанимационной детской сестрой качали воздух маленькими воздушными мешками Амбу и помогали мальчишкам раздышаться. Раз и, два и, три и… вдох! Надавливая пальцами на крошечные грудки. А другая сестра и врач-неонатолог вводили сурфоктант для раскрытия легких. Два крошечных человечка собрали вокруг себя много людей.
В моменте делаешь все необходимое по инструкции, потому что важно не упускать секунды, а потом выходишь и рыдаешь от увиденного – от сочувствия этим маленьким людям, их родителям, от невозможности что-то изменить и исправить. «Не бывает никаких чудес! Почему это происходит, Господи?»
Но, конечно, бывают чудеса. Они повсюду, просто по какой-то причине проявляются не сразу. Этих мальчишек выходили. Я была счастлива узнать об этом.
Мне еще доводилось принимать в руки двойняшек, тоже в операционной, и они всегда такие интересные! Для меня удивителен сам факт их практически одновременного появления на этот свет! Рождение человека – настоящее чудо, а двоих – чудо двойное!
Невероятно. Лежат на столиках по обе стороны от мамы два одинаковых новых человека. А иногда – неодинаковых, если это близнецы разнояйцевые, или, по-научному, дизиготные, то есть развивающиеся из отдельных яйцеклеток, оплодотверенных разными сперматозоидами. Монозиготные близнецы развиваются из одной оплодотворенной яйцеклетки, они имеют одинаковый генетический набор, то есть они абсолютно одинаковые!
Я встречала двух девочек, которые совершенно неожиданно ворвались в жизнь семьи уже с двумя девочками (наверное, родители решили «сходить за мальчиком»), получается, у них теперь целых четыре принцессы!
Встречала двоих мальчиков, помимо тех двоих недоношенных мальчиков, описанных выше, а еще девочку и мальчика – дизиготных, разных по внешности.
Я с детства мечтала о двойняшках, но мне «не дали» таковых, хотя наследственность имеется – мама мужа одна из двойни, а у моей мамы есть сестры-близняшки. Как известно, двойни передаются через поколение, но мне не довелось познать это двойное счастье. Думаю, это очень весело и интересно, судя по тому, как весело и интересно даже с одним ребенком.
А с еще одной двойней связана грустная история, потому что двойня «замерла», то есть беременность перестала развиваться на сроке 22 недели. А я уже говорила выше, что при возникновении проблем с беременностью до 22 недель женщина считается гинекологической пациенткой, а с 22 недель – пациенткой патологии беременности. Меня пронзала мысль о несправедливости жизни при мысли о том, что в 21 неделю и 5 дней женщина с замершей беременностью отправится на аборт, а в 22 недели – на индукцию родов.
У нашей пациентки Мадины было 22 недели, и она приехала, чтобы вызвали роды неразвивающейся беременности. Это была ухоженная красивая молодая женщина, беременность еще не сильно тронула ее фигуру, и лежа она выглядела совершенно небеременной. Процесс был долгий, с катетерами в обеих руках, капельницей окситоцина для стимуляции матки и физраствора для восполнения жидкости в организме. Она плакала и плакала, и глаза ее не высыхали от слез. Может, бо'льшую часть вливаемой жидкости она отдавала слезами…
Видно было, как она ждала этих детей и какие страдания причиняет ей происходящее.
С ней был муж, и это так хорошо! Он выходил на время осмотров и возвращался снова, держал ее за руку и разговаривал с ней тихим успокаивающим голосом.
Моя смена закончилась в девять утра, а Мадина все еще не родила. Я не смогла уйти, несмотря на усталость и шум в голове от недосыпа. А еще мне хотелось сохранить эту бережную атмосферу, найти слова, дать попрощаться по возможности с малышами, прежде чем забрать их навсегда.
Эта женщина выращивала своих детей больше пяти месяцев внутри себя – нельзя просто взять и разорвать эту связь, как будто этих малышей никогда не было.
Это очень важно – попрощаться, чтобы у женщины не осталось внутри пустоты, которую не закрыть ничем и никогда.
Очень не хотелось усугублять резкими словами и действиями и без того трагичную ситуацию. «Ну что, теперь все, отдыхайте. Ну ничего, придет время, и вы родите еще детей», – устало сказал доктор, положив на руку на плечо мужа Мадины, и вышел в коридор. Я понимаю его, он устал. Все устали. Но меня бы добила такая фраза. Хотя намерение было поддержать.
Конечно, они родят детей (я надеюсь), но сейчас ей нужно погоревать. Дадим ей такую возможность. Им обоим. А пустоту в душе какое-то время будут заполнять фото с двумя парами крошечных ножек, аккуратно выглядывающих из-под пеленки. И подписанные настоящими именами реально существовавших в нашем мире детей.
«Только не неси это все домой!»
«Сейчас закончу выплакивать все это чужое горе и поеду домой».
«Зачем? Зачем я пошла на медицинский?» – всхлипывала я, как ребенок, сидя у своего шкафа в раздевалке.
Вдруг я поняла, почему почти все акушерки и врачи курят – сбрасывают напряжение между трудными родами. Остро так ощутила и поняла их всех…
Там, где многое зависит не от нас и ситуация может перемениться за несколько минут – всегда есть место приметам, в которые хочешь не хочешь, а начинаешь верить.
Например, врачи и акушерки сходятся во мнении, что у рыжих белокожих девушек чаще случаются послеродовые кровотечения, поэтому к ним сразу настороженное и внимательное отношение. Независимо от интенсивности рыжины, эти женщины больше склонны к отекам, различным обострениям. Это может быть связано с особой сосудистой проницаемостью и рыхлой структурой соединительной ткани, свойственной рыжеволосым женщинам. У них чаще бывает ручное отделение последа, атоническое кровотечение (когда матка не сокращается), разрывы.
Иногда акушерка или врач просят расплести волосы (либо сами расплетают женщине волосы) – чтобы роды пошли гладко (если процесс застопорился, если у ребенка обвитие).
И она будет категорически против, чтобы женщина звонила родственникам сообщить о рождении ребенка до момента, когда родилась плацента, потому что жди беды – кровотечения. Поэтому телефон все стараются держать подальше в столь напряженный момент, ведь рождением ребенка роды не заканчиваются, очень важно еще дождаться благополучного рождения последа.
Еще плохая примета желать коллеге спокойной смены. Я сначала думала, что это шутка. Но ненавистные взгляды в ответ на это на первый взгляд безобидное пожелание навсегда приучили меня никому не желать спокойной смены, хороших родов и так далее, потому что непременно после такого пожелания случается что-то непредвиденное и чрезвычайное. «Просто тихо, молча уходим», – напоминала я себе.
В операционной плохая примета – упавший до начала операции инструмент. Возможно, касание руки оперирующего врача при завязывании стерильного халата – тоже плохая примета и поэтому меня поначалу так отчитывали за это?..
Кто-то верит в плохое влияние на работу черной медицинской формы – вроде как цвет траура, ничего хорошего не жди. Поэтому в родильном доме вы с большой вероятностью не встретите специалистов в черной форме (если только брюки), хоть многие и любят черный – этот цвет стройнит и идет практически всем.