«Бисмилляхи р-рахмани р-рахи-им!» (что-то вроде христианского «Господи, спаси и сохрани!») – мысленно произношу я зажмурившись, после чего открываю глаза и затягиваю вокруг руки беременной женщины жгут. Меньше всего мне хочется сделать больно или причинить еще какой-то вред. В отделении на сутках у меня 20 беременных женщин, а считая младенцев в их животах, на мне целых 40 пациентов. Не учитывать младенцев я не могу, потому что все, что я делаю беременной женщине, влияет на ее ребенка, а это очень ответственно! У моих коллег пациенток в два раза меньше, они закатили бы глаза или посмеялись, расскажи я им свою теорию о пациентах в утробах.

Днем со мной в паре работает процедурная медицинская сестра, она помогает ставить капельницы и выполнять другие назначения докторов. А на ночь я остаюсь одна на все отделение.

Надавливаю на мягкую резиновую часть системы для внутривенных вливаний и вижу кровь внутри – слава богу, попала в вену! Теперь что? Да, пробую покрутить колесико, чтобы лекарство поступало в вену. Не надувается? Фух! Слава богу! Что теперь? Закрепить пластырем. Эх, я не нарезала предварительно пластырь… «Не двигайтесь, пожалуйста», – говорю я и, придерживая иглу, отрываю кусочек пластыря свободной рукой, креплю к игле и еще один – к трубочке чуть повыше. Обливаясь потом, иду к следующей пациентке. Магнезия не всеми переносится легко, нужно наблюдать. От нее может кружиться голова, бросать в жар. Поэтому ее нужно капать медленно. И поэтому капельница магнезии занимает 40–60 минут. За это время у женщины затекает рука (при неудобном положении), и ей хочется в туалет. Учитывая все это, я стараюсь уложить руку на кровати полностью, без провисания в воздухе. А перед капельницей предлагаю сходить в туалет. Магнезию назначают при тонусе матки, тянущих болях внизу живота. Она действует как успокаивающее средство и немного снижает давление. Магнезию в некоторых случаях ставят в чистом виде на очень маленькой скорости через инфузомат – аппарат, в который крепится большой шприц 50 миллилитров, наполненный сульфатом магния (магнезией), который через тонкую трубочку подается в вену. Женщине устанавливается катетер, так как с инфузоматом придется ходить 10–12 часов. Точнее даже, спать, потому что такую инфузию стараются ставить с вечера – для минимализации дискомфорта для женщины.

Пока моя коллега Оля записывает некоторым пациенткам КТГ в отдельном кабинете, я смотрю свой листок с назначениями, следующая на очереди транексамовая кислота в соседней палате – она помогает при кровянистых выделениях при беременности. На листке с назначением пометка: «Оля». Я всегда стараюсь обращаться к пациенткам по имени. Так легче расположить к себе человека, сделать наше взаимодействие более комфортным. Добавить улыбку и несколько подбадривающих слов – ведь кровянистые выделения – это всегда нервно-волнующе для женщины. А вены легче найти, если женщина расслаблена и довольна. «Господи, спаси и сохрани!»

Надо сказать, моя работа в роддоме – то место, где я чаще всего обращаюсь к Богу. Наверное, чем выше ответственность, чем больше потребность в вере. Особенно когда ты новенький в профессии.

Я из семьи смешанных религий. Мама – мусульманка, папа – христианин. И я с самого детства погружена на 50% в ислам, на вторые 50% – в христианство. Знаю христианские молитвы, потому что была крещеной, и знаю мусульманские. Люблю и уважаю обе стороны. Но, встретив своего мужа, собираясь замуж навсегда и по любви, я осознанно и ответственно приняла ислам. Однако в моменты трудные и важные могу помолиться сразу обоим богам. Я верю, что Бог един и понимает разные языки… А знания об исламе как религии и женщинах-мусульманках не раз выручали меня в моей работе. Но об этом расскажу в разделе про акушерку родильного отделения – в историях из моей акушерской работы.

Капельница транексама одна, но зато три капельницы с дротаверином («Катя, Марина, Александра»), он снимает мышечные и сосудистые спазмы, применяется при угрозе выкидыша или преждевременных родов. Тоже прихватить с собой несколько подбадривающих слов и улыбок. Только искренних. Если таких не найдется, лучше подойти спокойно без улыбки, чем улыбаться через силу.

«Пожалуйста, пусть у этой женщины будут хорошие вены!» Вены не всегда хорошие, двум женщинам я ставлю капельницу легко, а третьей – с третьей попытки наконец попадаю тонкой иглой в вену кисти, потея от волнения. Кисть – это некая крайняя мера, если совсем не получается поставить иглу капельницы в вены предплечья. В области кисти тонкая кожа и вены ближе к ее поверхности (поэтому их лучше видно, чем, например, внутри локтевого сгиба), но при этом они близко к костям, и поэтому больнее ставить капельницу в эту область. Кроме того, в кисти близко к поверхности кожи находятся нервные окончания, и повредить нерв довольно легко. Поэтому ставить капельницу или катетер в кисть нужно очень аккуратно и внимательно.

Часть назначений берет на себя моя коллега. В три часа дня дексаметазон у двух женщин, следующие два укола дексаметазона через восемь часов – такая схема назначения этого препарата. А назначается он для подготовки легких ребенка, если предполагаются преждевременные роды, для предупреждения затруднения его дыхания. Дексаметазон ставится внутримышечно – в ягодицу.

Поступает женщина: нужно оформить, выдать постельное белье, сообщить доктору о новой пациентке с кратким описанием проблемы, проводить ее в палату и взять анализ крови. Три-четыре пробирки, от которых у беременных кругом голова, да и у меня самой тоже – я еще побаиваюсь брать кровь, побаиваюсь не попасть в вену. Поэтому действую по схеме «молюсь – потею – колю». Да, я могу позвать на помощь другую акушерку, но только раз-другой, ведь нужно учиться работать самостоятельно. А ночью я совсем одна в отделении. Это не давало мне расслабиться никогда. А если одновременно у двух-трех женщин что-то случится, что делать? Наше отделение находится на соседней улице от роддома в отдельном здании. В случае чего – вызывать скорую и ждать. В процедурной на случай стремительных родов – набор на роды, при взгляде на который я каждый раз начинала немного волноваться, поэтому старалась в тот угол лишний раз не смотреть.

Пока беру анализы, подходят к концу капельницы. Иду от начала палат проверить – если закончились, закрываю, убираю, уношу, хваля женщину за терпение и спокойствие. Часть капельниц убрала моя коллега Оля. Заглядываю в первую палату – самую грустную и трагичную, ведь там лежат женщины с замершей беременностью. Двум несу капельницу с антибиотиком, потому что у них уже пошел процесс выкидыша, а двум другим, только поступившим, мифепристон, блокирующий выработку прогестерона, сохраняющего беременность, и мизопростол, вызывающий схватки и выкидыш (таблетки принимаются по схеме, и самостоятельное их применение чревато рисками для здоровья женщины). Этим четырем женщинам очень нужны внимание и забота. У них горе, кто бы что ни говорил. Это потеря, и ее приходится проживать. Антибиотик заканчивается быстро – за 10 минут, и, пока есть несколько минут, я присаживаюсь и, если женщина расположена, беседую с ней. Если нет – не навязываюсь, а только делаю свое дело. По стойке с бутылкой антибиотика в каждой руке – протискиваюсь в коридор по направлению к процедурному кабинету.

Звонит телефон. Бегу на пост: «Здравствуйте! Юля».

«Где порционник?» – очень строго говорит трубка.

«А-а-а-а… э-э-э-эм… я забыла, простите. У нас 20 пациенток: 15-х столов 13 и 9-х – 7».

«И как я должна об этом догадаться? Вовремя звоните и сообщайте!»

«Поняла. Извините!..» – но в ответ уже слышу гудки.

Несколько секунд задумчиво сижу, соображая, когда не забыть позвонить в столовую в следующий раз. В 16 часов. Пишу себе напоминание в телефон. «Куда я шла?» Одна рука по-прежнему в перчатке. Я несла стойки с капельницами в процедурный кабинет.

К обеду капельницы в процедурном кабинете выстраиваются в ряд – надо разобрать. Бутылки – в ведро с отходами класса «А», а системы для капельниц без игл – в отходы класса «Б». Иглы – в отдельное специальное ведерко, и не забыть проверить сроки. Вот мне как раз завтра нужно утилизировать ведро с иглами и принести новое, подписать – с… до… (трое суток). «Только бы не забыть с утра это сделать!..» С утра много чего нужно сделать…

«Пойдем пообедаем?» – говорит Оля. «Пойдем, пока минутка тишины».

После обеда поступают еще три женщины. Оля берет анализы, я оформляю документы по поступлению. Присваиваю палаты, выдаю постельное белье. Рассказываю о режиме дня и работе отделения. Четвертый раз за день.

Привезли анализы из лаборатории. Спускаюсь вниз, чтобы забрать. Эту стопку бумажек нужно будет расклеить по историям болезней.

Звонит телефон. «Столовая? Я же поставила напоминание…» Поставила, но оно без звука. «Да что ж такое-то!..»

«Юля, здравствуйте!»

«Столовая!»

«Как раз собиралась вам звонить. У нас 23 женщины. Пятнадцатых столов 15, 9-х – 8». (Только бы с перепугу не перепутать количество, а то кому-то не хватит еды…)

«Ясно!»

И гудки. Ну что ясно? Почему нельзя быть повежливее?.. «Хорошо, спасибо!», например.

Вечером я проверяю истории (болезни), списываю назначения, отмечаю то, что сделано женщинам из назначений за день. Вклеиваю анализы. Выписываю анализы на завтра. Двадцать три истории несу на стол заведующей отделением – по порядку по палатам, сложенные в стопку. Заполняю журналы по отделению. Много разных журналов: журнал-температурник сотрудников (врачей, акушерок, санитарки и буфетчицы) на смене, журнал поступающих пациенток, журнал отходов, температуры в холодильниках, уборки процедурного кабинета, работы бактерицидных установок по каждой палате и так далее.

Измеряю женщинам давление и температуру. Делаю вечерние назначения – уколы и капельницы. Выдаю банки для мочи на утро, предупреждаю тех, у кого утром приду брать кровь. «Надеюсь, вены у вас хорошие», – мысленно говорю я.

Звоню в пожарную часть – сообщить количество пациенток и персонала. Поздний ужин, пока все спокойно. Оля уже ушла. Теперь надо дожить до утра. Если кто-то начнет рожать, нужно по согласованию с доктором вызвать скорую и перевезти женщину в главный корпус роддома на соседней улице. Если еще какие-то жалобы – тоже звонить дежурному доктору.

«Алло! Родильное».

«Здравствуйте! Второе дородовое беспокоит. Юля. Дайте, пожалуйста, дежурного врача».

«А что у вас?»

«Схватки у женщины, 40 недель».

«Доктор, Вас со второго дородового, схватки».

«Алло! Доктор слушает».

«Здравствуйте! У меня женщина 40 недель, схватки по 30–40 секунд каждые 6–8 минут».

«Запишите КТГ, тогда и звоните».

«Я записала, можете посмотреть? Отправила вам на телефон».

«А, вижу. Хорошее. Давайте сюда переводить – в родильное».

«Спасибо. Поняла. Перевожу».

Звоню в приемное, вызываю скорую.

«Катя, сейчас приедут за вами. Давайте вещи соберем. В родильное переведем вас» и «Не волнуйтесь так. Переводят – значит, скоро родится малыш. Здорово же!»

Провожаю Катю с сумками в скорую, передаю акушерке и возвращаюсь на пост. Через пять часов она родит, утром я посмотрю по системе, потому что не могу не думать о том, как она там.

Вроде бы все тихо, значит, можно прилечь. На посту табличка с моим номером телефона, в сестринской есть телефон городской, все пациентки предупреждены, где меня искать, если не на посту, и знают мой номер. Подсчитываю количество столов для утреннего звонка в столовую – в 6:30 если не позвоню, они сами позвонят и снова отругают.

Звоню домой и спрашиваю детей и мужа, как они там. Поужинали. Уроки сделали. В школу на завтра собрались. Молодцы! «Спокойной ночи, любимые!» Так не люблю ночевать не дома! Не привыкла я к такому отсутствию…

Можно ли расслабиться на работе? Нет, конечно. Всегда начеку. Только прикрыла уставшие глаза, как пришла смс: «Юля, у меня усилились выделения» и фото – от Ани: у нее совсем ранний срок беременности, лежит с угрозой выкидыша, поступила с кровянистыми выделениями и слезами на глазах. Представляю, каково ей сейчас и, пытаясь успокоить ее, сообщаю дежурному доктору. После чего по его назначению иду ставить Ане капельницу посреди ночи. Она так взволнована и даже испугана, что я решаю не уходить, а посидеть с ней. Соседка не спит, и мы втроем сидим и болтаем.

«Это четвертая попытка. У меня было уже три выкидыша, сколько еще это будет повторяться?..»

«Не знаю, дорогая… Но желаю, чтобы на этот раз малыш остался с тобой. И родился, когда придет срок, здоровым и красивым!»

Плачет.

«Знаешь, надо попытаться радоваться ему, пока он с тобой. Чтобы крошечный человек чувствовал твою радость, а не ужас и хотел родиться на этот прекрасный мир. Знаю, что это нелегко, но давай попробуем. Вот что ты любишь кушать?»

«Воздушный шоколад».

«Воздушный! Даже звучит прекрасно. Представь, сидишь ты в целой горе воздушного шоколада! Классно, да?»

«О да-а-а-а-а, – и мечтательно улыбается, – а еще томатный сок люблю!»

«Неплохо. Прямо с шоколадом воздушным будешь кушать?»

«Да! Буду!»

Ничего удивительного, беременные и не такое совмещают. Соленое со сладким, горькое с кислым и все вместе.

Полчаса капельницы, и девочка (а ей всего 22 года) немного расслабляется и улыбается, и румянец появляется на ее щеках. «Утром пойдем на УЗИ, а сейчас спать пора, – говорю я, выкатывая стойку с пустой капельницей в коридор. – Спокойной ночи, девочки!»

Как я уже говорила, с утра очень много всего нужно успеть, а именно – до восьми часов. Померить всем женщинам давление и температуру. Взять анализы крови и вместе с анализами мочи снести на первый этаж для передачи в лабораторию, она тоже на соседней улице – в главном здании роддома. Туда же приложить сводку – для приемного отделения, а фото этой сводки – на телефон акушерке приемного отделения. «Кто сегодня дежурит? У меня есть ее номер?»

Распечатать назначения и список женщин на УЗИ для акушерки, которая придет мне на смену. Проверить все лекарства и шприцы, пополнить, если закончились. Протереть в процедурном кабинете столики, поверхности и кушетку. И поменять ведро для сбора игл. Написать даты. Распечатать для буфетчицы список по палатам. И к 8:45 ожидать сменщицу. Передать смену. Выдыхать и идти домой.

У меня, помимо анализов крови, еще два мазка, то есть двух беременных женщин мне нужно попросить забраться на гинекологическое кресло, обработать вульву антисептиком, вскрыть стерильную лопаточку и стерильными перчатками этой лопаточкой взять выделения со стенки влагалища, из цервикального канала и из мочеиспускательного канала, которые нужно нанести на стеклышко тремя кружочками в правильной последовательности. Это стеклышко аккуратно уложить в контейнер и направить в лабораторию с направлением, которое я распечатала накануне вечером. Первый мазок я взяла успешно. Конечно, я потела и тряслась, но в теории я знала, как это делать, просто делала это первые тройку раз. А вот у второй женщины мазок на стеклышке оказался с кровью. Пришедшая на смену старшая коллега Елена Михайловна, которую я попросила постоять проконтролировать, как беру анализ, забеспокоилась:

«Ты что, повредила ей шейку? Глубоко слишком зашла?»

«Что вы! Нет. Очень аккуратно и неглубоко… Что это может быть?»

Она не знала, что это может быть, а меня всю дорогу домой трясло. «Зачем? Зачем я пошла в медицинский? Жила себе спокойно. Я совершенно не такого склада человек… Меня вон трясет от крови. А вдруг я бесповоротно навредила женщине и ее будущему ребенку?»

К обеду пришло ответное сообщение от Елены Михайловны: «Все в порядке, не переживай, спи. У нее эрозия закровила». То есть я не сделала ничего вредоносного. При эрозии шейка очень чувствительна, и даже небольшое касание, такое как при взятии мазка металлической ложечкой, может спровоцировать такую реакцию. «Слава богу!» Просто камень с плеч! И я заснула с облегчением после бессонной ночи.

Спустя пару месяцев работы я начала вести курсы для беременных в нашем роддоме. Если занятие выпадало на мою смену, я просто спускалась ниже этажом на час, пока моя дневная коллега оставалась одна на пациенток. Иногда приходилось приезжать в нерабочую смену, чтобы провести лекцию.

Каждый раз я ехала в метро с сумкой, из которой торчали кукла и вязаные «фрагменты женщины»: таз, матка и грудь. Выглядело, наверное, как будто я не в себе. Ну или как будто я акушерка и работаю с беременными, рассказываю про роды.

Вместить все разновидности акушерской работы в одну рабочую смену невозможно: относительно спокойные дни сменяются неспокойными или совсем беспокойными. Волнами идет работа, как схватки в родах. Все циклично.

Но несколько историй я расскажу, самых интересных и запоминающихся.

Как-то привезли женщину на 40-й неделе беременности, ей предстояли четвертые роды. Уже сам этот факт насторожил меня – почему женщину на таком сроке с четвертыми родами не госпитализировали в первое дородовое отделение, где этажом ниже – родильное?

Я решила позвонить в приемное отделение и уточнить. «Нет мест», – сказала Ирина Петровна, слишком взрослая для того, чтобы знать, что количество свободных коек в любом отделении роддома можно легко посмотреть по системе в компьютере. Старшее поколение не дружит с компьютером и всячески его избегает – бумажные журналы надежнее и понятнее для них. Поэтому все вносят информацию и в компьютер, и в журналы – двойная работа. Электронный документооборот явно задумывался не так…

В первом дородовом были свободные койки, и моя логика зашла в тупик. Может, они придерживают места для кого-то? Для кого? Ситуацию, более подходящую для госпитализации поближе к родильным залам, представить сложно. Женщины с регулярными схватками госпитализируются сразу в родильное отделение, а не в дородовое… Наверное, я просто чего-то не знаю и не понимаю.

Поднимаясь со Светой (пациенткой, о которой идет речь) на лифте в наше отделение, мы беседовали, и она обронила: «В прошлый раз я в лифте родила, не успели дойти» – и захихикала… Мои глаза расширялись, несмотря на все попытки это предотвратить и реагировать спокойно.

«Ну, класс! А если она начнет рожать и мы не успеем доставить ее в родильное?»

Это было в час дня, а в пять у Светы усилились схватки.

Я уже мысленно ринулась за набором для родов. К тому моменту я повидала немало родов, но не принимала ни разу. А это, скажу я вам, совсем разные вещи.

Мысленно соображая, а как у нас вообще принять роды без родильной кровати («На кушетке? В гинекологическом кресле?»), я звоню в родильное… конечно же, сразу вызываю скорую (доктор ругается, почему ее не оставили в первом дородовом), и мы ждем ее просто вечность (на самом деле 15 минут), за которую схватки еще усилились, а промежутки между ними укоротились. Осмотреть женщину нельзя. Это должен делать врач и только в условиях родильного отделения. Потому что при осмотре могут отойти воды и может произойти еще много непредвиденного. Но моих теоретических знаний о родах хватало, чтобы увидеть по дыханию, движению женщины и таймеру, что раскрытие не меньше семи сантиметров. И это хорошее раскрытие для приезда в роддом, но в первых родах, а не в четвертых и не после предыдущих родов в лифте.

Я прихватываю набор на роды, и мы очень быстро идем к лифту. «У-у-у-у-у», – выдыхает шумно Света, сжимая мое плечо, а я говорю: «Только не в лифте, Света!» – в одной руке у меня история пациентки и набор на роды, в другой – ее две сумки наперевес. В лифте не родили, Света уехала в сопровождении акушерки родильного отделения (она приехала в скорой для сопровождения роженицы, зная акушерскую ситуацию, на случай, если вдруг женщина родит в машине) в главное здание роддома – в родильное отделение. Я еще несколько минут так и стояла, зажав в объятиях набор на роды…

Она родила в восемь часов вечера. Мальчика.

Еще одна увлекательная история родов, которые, как это чаще всего бывает, развиваются ближе к ночи. Откликаясь на зов природы, наш организм откладывает роды до момента, когда все живое затихает, когда становится менее опасно находиться в таком уязвимом, беззащитном состоянии, как роды. Прямо как у диких зверей.

Надя медленно подошла ко мне на пост около 10 вечера, продыхивая схватки и останавливаясь по пути. «Я, кажется, рожаю».

«Погодите, как это рожаете? А схватки давно начались? Почему вы не сказали? И тишина такая, даже не слышно было ничего».

«Нет, недавно, но очень сильные. Я даже в туалет уже хочу по-большому.»

«А-а-а-а… эм-м-м-м-м… погодите, как это – вот так сразу в туалет? С какими промежутками схватки?»

«Не знаю… часто. Господи боже!»»

«Пойдемте-ка запишем КТГ, а я пока позвоню доктору».

«Нет, я не смогу лежать. Я сейчас рожу-у-у-у-у-у-у. Боже! Боже! Боже!»

«Послушайте, Наденька, нам нужно сейчас успокоиться, прилечь и… Алло! Родильное? Доктора, пожалуйста, скорее. Второе дородовое… и записать КТГ, пойдемте, пойдемте…»

«А-а-а-а-а-а-а-а, у-у-у-у-у-у-у-у…»

«Здравствуйте, доктор. У меня женщина 40 недель, вторые роды, схватки идут около часа, промежутки короткие, пока не могу понять сколько, говорит, что часто. Говорит, что хочет по-большому. На КТГ пока уложить не удается, но я работаю над этим… Какие будут инструкции?»

«Нужно обязательно записать КТГ и прислать мне».

«Поняла. Спасибо! Я позвоню». По крайней мере, я доложила о ситуации и теперь ответственность не полностью на мне.

Надю веду по коридору в кабинет КТГ. Бережно, но настойчиво, укладываю и ищу датчиком сердцебиение. Надя сжимает мою руку до хруста.

«А-А-А-А-А! У-У-У-У-У-У-У!»

«Знаю, знаю, моя хорошая. Дыши. Вдох носом. Выдох ртом».

Начинается запись. Мне придется остаться тут, потому что Надя не может лежать спокойно и датчик то и дело ускользает. Глажу ее руку, успокаиваю, дышу вместе с ней, прикидываю, где набор на роды, катетер, физраствор, стерильные салфетки, стерильные перчатки 17-го размера.

«Я сказала, что она хочет в туалет по-большому? Сказала вроде… Почему тогда он не отреагировал на это? Как понять, когда реагировать на это, а когда нет?..»

Дело в том, что для акушера «давит на попу» и «хочу по-большому» значит, что ребенок опустился совсем низко к выходу из таза, то есть вот-вот родится. Такое ощущение возникает, потому что ребенок давит головкой на стенку прямой кишки, отчего кажется, что хочется, пардон, «какать». Но этот момент может наступить после нескольких часов схваток, то есть когда маточный зев полностью раскрыт и для продвижения ребенка нет преград.

На КТГ нужно пролежать хотя бы 30 минут. Мои часы говорят, что схватки у нее длиной то 40, то 50 секунд с промежутками то 6 минут, то 7, то 10. Реагирует она на них очень ярко; про то, что хочет в туалет по-большому, либо преувеличивает ощущения, либо просто хочет по-большому. Сколько же сейчас сантиметров раскрытие у нашей Надежды? И успею ли я перевести ее в родильное отделение?

Вдруг Надя в положении на боку внезапно поднимает ногу, согнутую в колене, халат распахивается и открывает вид на вульву и промежность. «Почему нет трусов?» – думаю я параллельно с «надо понаблюдать за промежностью на схватке». Если она просто хочет в туалет, ничего не будет происходить, а если каким-то невероятным образом шейка раскрылась так молниеносно быстро и головка ребенка у выхода и давит на промежность – это внешне будет заметно.

Трясущейся рукой продолжая держать датчик КТГ, второй рукой фиксирую длительность схватки на наручных часах, а глазами внимательно смотрю на промежность женщины. Звуки мощные, шумные, но промежность не реагирует. «Слава богу, пока не рожаем, фу-у-у-у-у-у-ух!» – я выдыхаю вместе с женщиной… Схватка длиной 50 секунд заканчивается на целых 7 минут.

Если бы у Нади были первые роды, я была бы спокойнее. Но в повторных родах нужно быть начеку: уже пропустивший через себя ребенка в прошлом, внутренний зев раскрывается гораздо быстрее, причем одновременно со сглаживанием шейки, в отличие от первых родов, когда сначала сглаживается (укорачивается) шейка матки, а затем начинается ее раскрытие, постепенно и закономерно.

Вспоминаю лекции знакомой очень опытной акушерки, которая предупреждала быть внимательными в повторных родах, и анализирую листок бумаги с записями схваток и их промежутков: за полчаса, пока мы записываем КТГ – четыре схватки, что подтверждает запись маточных сокращений нашей ленты КТГ, значит, за час может быть 6–7 схваток, а если их больше шести (то есть 7–8), надо перевозить женщину поближе к доктору – хотя бы для осмотра.

Отрываю ленту и, сделав фото, отправляю доктору со словами «Можно мы сходим в туалет по-большому?»

«Можно. И потом позвоните мне».

После туалета, где все произошло успешно («Я покакала»), схватки стали как будто менее болезненными, длились 30–40 секунд через те же 5–7–10 минут. По согласованию с доктором, сообщив всю информацию, я вызвала скорую и перенаправила в родильное отделение теперь уже их Надежду!

И осталась с надеждой как можно реже сталкиваться с такими экстремальными ситуациями в своем дородовом, таком далеком от основного здания роддома отделении… Какое-то время меня еще трясло от пережитого волнения, пока я сворачивала датчики КТГ, протирала аппарат и кушетку антисептиком. Пока пила горячий чай с мятой.

Еще был случай, когда никак не могла найти сердцебиение малыша датчиком КТГ. Женщина волнующаяся, тревожная. Срок 30 недель. Это такой срок, когда только начинают записывать КТГ, и у некоторых женщин ввиду специфики прикрепления плаценты (по передней стенке) или толщины жировой прослойки (когда брюшная стенка утолщена), затруднительно найти сердцебиение и записать корректную КТГ на таком раннем для этого метода исследования сроке. Надо искать на уровне пупка и близко к нему. Я извозила в геле весь живот, конечно, вспотела от усердия и переживания, волнение женщины росло. Мимо проходящая доктор легким движением руки нашла нам точку для прослушивания. Застучало звонко детское сердечко! Спасибо ей! С того момента я знаю, в какой области женского живота искать сердцебиение на таком сроке.

Я не могу не рассказать и истории из палаты, где лежат женщины с замершей беременностью – самой тихой и задумчивой.

Олеся лежала у нас с шестым (!) выкидышем… Она была в отчаянии, все время плакала. Даю ей таблетку. «Да, хорошо», – и всхлипывает. Приношу капельницу с антибиотиком (применяется всегда после выкидыша для профилактики осложнений) – протягивает руку и всхлипывает. Я решила присесть с ней на 10 минут, столько длится капельница метронидазола, и подержать иглу под правильным углом, потому что она никак не хотела фиксироваться. Мы молчали, я держала ее за руку. И вдруг она смотрит полными слез глазами и говорит: «Почему? Почему так происходит? Уже в который раз».

«Не знаю», – говорю. Я правда не знаю. Для меня это загадка.

И правда, почему? «Почему кому-то материнство дается с таким боем? С такими долгими неудачами и слезами. Она не готова к материнству? Или совершила какой-то страшный грех?» Как защитница женщины, я постоянно задаю эти вопросы кому-то (Богу?), когда женщина теряет детей – родившихся или неродившихся и даже едва зачатых. «Может, просто не время? Но почему через столько страданий? Чему-то научить? Преподать урок? Чтобы берегла свое будущее чудо, всегда помня о прошлых бедах?..»

«А ты представляла, каким будет твой ребенок? Представляла, какие у него ушки и волосы, глаза, пухленькие ножки и крошечные пальчики? Представляй, как держишь его на руках, поешь песенки, вяжешь носочки. Как катаешь в коляске и улыбаешься. Может, он почувствует, как сильно ты ждешь его! И не уйдет…»

Она задумалась. Капельница закончилась. «Спокойной ночи, девочки, – сказала я и вышла в темный коридор. – До завтра!»

Наутро у меня на столе лежала шоколадка с наклейкой «Спасибо за доброту!».

Еще одна история – про токсикоз и беременную Настю. Настя госпитализировалась к нам на 14-й неделе – рвота 4–5 раз в день (после каждого приема пищи) и головные боли. Такая частота рвоты вызывает обезвоживание, требует лечения, и мы ежедневно ставили Насте капельницы с солевыми растворами, с противорвотными средствами, кололи витамины. Но все равно после еды ее рвало. Пища не задерживалась в организме. Это выматывает, и Настя была уставшей и взвинченной.

Когда я пришла заменить ей катетер, который можно использовать только три дня, а затем требуется ставить новый – в другую вену, я чувствовала, что будет непросто. Она слабо улыбнулась и протянула руку. От обезвоживания или от частых вливаний и нагрузки на вены, они совсем «исчезли», было трудно отыскать вену, которая «выдержит» катетер. С первого раза не получилось. Настя скривилась, но промолчала. «Извините, затруднен доступ к венам…»

Вторая попытка завершилась успехом и испариной на моем лбу, но при постановке было больно, потому что пришлось ставить в кисть. Слезы полились из ее глаз. И она не выдержала: «Да сколько можно! У вас никто не может меня вылечить! Все колете и колете, и бесполезно! И к тому же больно! Когда это закончится? Когда будет толк?»

«Капельницы назначены еще на два дня, а дальше доктор будет решать, как быть. Извините нас». – Я растерялась и почувствовала себя совершенно беспомощной. Бедная девочка, измучилась.

Она все плакала и плакала, отвернувшись к стене. Я погладила ее по спине и вышла. Человек не хочет говорить. Не хотелось навязываться. Я не смогла ее поддержать.

У всех такие разные пути к материнству! И каждая проходит свой путь как может. Этим он уникален и неповторим. Но так хочется, чтобы дети были у тех, кто их очень хочет, чтобы беременности протекали спокойно и гладко! Чтобы красиво и мягко рождались дети, чтобы женщинам не было так мучительно больно вынашивать и рожать своих детей!

Работая с беременными, я все время спрашивала себя: «А хотела бы я попасть в руки такой акушерки, как я?» – и не могла определенно ответить на этот вопрос. Я для себя хотела бы более уверенного в манипуляциях (заборе крови и мазков, постановке уколов и капельниц) специалиста, но такого же отзывчивого и чуткого к моим проблемам. Это половина успеха моей работы, и это у меня получалось. А отработать манипуляции я смогу. И, увольняясь с дородового отделения, анализируя результаты за полгода своей работы, я с удовлетворением и радостью отметила для себя, что мои действия ни разу не повлекли вреда женщине в виде синяков на руках, вздувшихся вен или воспалений. Как пишут в резюме, «недостаток опыта компенсирую трудолюбием и вниманием к клиенту». Если, подходя к пациентке, я искренне хочу сделать ей хорошо, это не может быть вредоносным. И мне, как выпускнику медицинского колледжа, очень хотелось бы, чтобы этому вопросу уделялось больше учебных часов. Эмпатии, нахождению подхода к людям, находящимся в трудной ситуации, мягкому убеждению, поддержке.

Я знаю на собственном опыте, что это нелегко, особенно когда работа трудная, энергозатратная, ненормированная. Что трудно поддерживать, когда сам на нуле, но есть в этой сфере невероятные люди, которым это удается, несмотря ни на что! У них нам, новичкам, надо учиться.

Я черпала эти знания самостоятельно из разных внешних источников – просто потому, что мне самой в беременности и в родах не хватило поддержки и внимания, доброжелательности и понимания от медицинского персонала. И потому, что, как человек с высшим образованием, я понимаю, как это важно.

Это высшее образование еще не раз будет «догонять» меня в работе: работая в числе сотрудников среднего медицинского персонала, имея высшее (даже два высших) образование – значит работать не на равных. Это значит каждый раз сдерживать свое возмущение, когда с тобой не здороваются (это же просто правила приличия, воспитания), когда несправедливо судят твою работу (а ты знаешь законы, права и обязанности), грубят, принижают, чтобы ощущать свое превосходство. В 20–25 лет воспринимаешь это иначе, чем в 36–38… Работать так – противоестественно, и мне об этом говорили в роддомах, в которых я работала. Каждый раз я думала, ради мечты я справлюсь: промолчу, не обращу внимания, смирюсь. А потом все наладится – там, на вершине моего Эвереста. Для меня этот подход оказался губительным.

* * *

Я очень надеялась не работать 31 декабря, потому что дети и муж очень расстроились бы, что я в такой семейный праздник не дома, а в пустом роддоме. Такого не было в нашей жизни никогда. Мы всегда семьей, всегда вместе. Обычно в такие даты работать ставят новичков. Мне поставили смену 1 января. То есть был кое-кто, более новенький или более провинившийся, чтобы работать 31 декабря. После новогодней ночи я поехала на смену. Правда, в отделении было всего четыре человека. К Новому году все постарались организовать себе выписку.

А через пару месяцев роддом закрылся «на проветривание». В это время роддома не работают на прием пациентов, но при этом сотрудники трудятся – моют свои отделения в течение нескольких дней. Намывая сестринскую и процедурный кабинет, перемывая то, что я недостаточно тщательно помыла, я все думала: «Мне почти 40 лет! Что я здесь делаю? Я мечтала принимать роды… а не крутить ватные шарики, делать марлевые уголки для осмотров и мыть отделение…»

Хотя времена сейчас вроде другие, в роддомах в разной степени проявленности сохраняется «дедовщина» (неприятное слово, но зато понятное) – более старшие коллеги, особенно те, что очень сильно старше и работают десятилетия на своем месте, «гоняют» более молоденьких, а также новеньких, даже если они – 40-летние женщины с высшим образованием. И я не только про себя.

В последнее время появляется все больше акушерок взрослых, имеющих собственных детей и профессию, далекую от родов, отучившихся в медицинском колледже и с душой пришедших в акушерство. По любви и с чистыми намерениями – нести свет, помогать происходить чуду.

В такой трудной работе, такой важной и ответственной, без поддержки выдерживают единицы. Эти единицы становятся новыми «дедами» или, в редких случаях, проносят свой свет в родильное отделение, каким-то неведомым образом сохраняя его вновь и вновь. Эти люди для меня настоящие герои! Невероятные, сильные, надежные!

Когда я закончила колледж, я была воодушевлена и полна мечтаний – внести свой вклад в систему родовспоможения, улучшить процесс родов хотя бы для какого-то количества женщин. Но меня всюду «били по голове»: «ты слишком радостная», «у тебя слишком мало опыта», «слишком рано в родильное», «слишком поздно в медицину». Слишком, слишком, слишком. Вроде «сиди в офисе со своим высшим». Одна пожилая коллега так мне и сказала: «Что ты сюда пришла? Иди в офисе стучи по клавишам!» К таким бесцеремонным командам и бестактности я вскоре стала относиться спокойно, несмотря на всю абсурдность этих фраз.

Сейчас я не слишком радостная, к слову. Иногда совсем не радостная. Два года работы в роддомах потрепали мое вдохновение.

Новичка видно сразу, особенно в такой непростой области, как акушерство или даже как вся медицина. Новичок полон энтузиазма изменить этот мир, даже если придется делать это в одиночку, он не прибит обстоятельствами к земле, не приставлен разными случаями из своего опыта к стенке. Он легок на подъем, не спит ночи напролет, может прожить без пищи несколько дней, пройти десятки тысяч шагов по медучреждению без отдыха. Потому что «больная голова ногам покоя не дает» и «для бешеной собаки семь верст не крюк». Для него срочный вызов – приятное волнение, ночная операция – подвиг, а дежурства – романтика. Это потом проходит. Никто не остается новичком навсегда.

Когда я начала искать работу, мне приснился мой покойный папа – он улыбнулся и сказал: «В роддом пойдешь работать? Ну, все будет нормально». И это «все будет нормально» я помнила в трудные моменты, поддерживая себя.

Как-то четыре месяца спустя я с детьми ненадолго поехала в деревню, откуда родом мои родители. Хотелось отвлечься, а корни тянут, в родном месте душа отдыхает и набирается сил. Кроме того, там похоронен мой папа, и я отправилась на кладбище навестить его, как делаю каждый раз, когда приезжаю в деревню. Была зима, сугробы. И если деревенские дороги чистят специальные машины, а свои дорожки у дома чистят лопатами сами жители, то кладбище не чистит никто, если только не нужно кого-то хоронить.

Я пришла и увидела могилы, утопающие в снегу. Только центральная дорожка прочищена. Папину могилу вижу, но мне не добраться через снег по пояс (без преувеличения). Думаю, как добраться, и вижу лопату, но я понимаю, что так много не очищу, да и жутковато это – одной чистить от снега дорожки на кладбище. Я так расстроилась, так мне нужно было рассказать ему о своих печалях и попросить знака, совета!.. Неужели теперь просто уйти? Я вышла за ворота и снаружи подошла, сколько могла, до самых сугробов – к папе. «Папа, привет! Как ты тут? Я приехала с детьми, навестить тетю, дядю с семьей и тебя. Помнишь, ты говорил, все будет нормально? А когда? Папа, когда все будет нормально?..» Так мы и «поговорили» – издалека. Я постояла еще немного и ушла. Знаков не последовало.

Но это и не главное. Главным для меня было прийти и побыть там. Поискать какой-то выход от своей беспомощности, от тщетных попыток подружиться с коллегами, угодить руководителю и спокойно делать свою работу. И принимать роды! К которым меня долго не допускали. Просто пришла я совершенно из другой сферы – где делалась другая работа, где люди общались друг с другом иначе. Сам стиль общения – другой. Наверное, от уровня стресса и ответственности.

Чуть позже все начало налаживаться, я нашла место в родильном отделении другого роддома, куда меня согласны были взять на работу.

Увольняясь, я узнала от заведующей нашим дородовым отделением о том, что она хотела предложить мне стать старшей акушеркой в отделении, очень жаль, что ухожу, ведь я достойный сотрудник.

Мне тоже было жаль, что, пока я теряла веру в себя, не находила поддержку, выносила незаслуженную грубость, во мне разглядели потенциал и хотели повысить.