До Рождества оставалось чуть больше двух недель. Если быть точнее, семнадцать дней. А у нас было еще столько дел.

Я ежедневно работала над вечеринкой вместе с Люсиндой, отдавая все силы и время, которое мне удавалось выделить на нее с учетом последних событий. После случившегося две недели назад папа и Алессио стали более бдительны и осторожны. Одновременно из-за строгих ограничений на мой выход из дома повысился уровень контроля и надзора. Это все мешало работе, но я поддерживала их решения, понимая, чем они мотивированы.

Не хотелось признавать, но порой, когда я находилась вне особняка, ощущение слежки не покидало меня. Словно кто-то всегда был рядом и ждал момента, чтобы напасть. Поэтому сейчас я выезжала в город редко, только по крайней необходимости.

Люсинда – лучшая помощница, о которой только можно было мечтать. Ее профессионализм и опыт восхищали. Она взяла на себя большую часть забот. Под ее руководством я стала учиться бизнесу и налаживанию связей со спонсорами. А еще начала посещать вечерние подготовительные занятия для поступления в университет. Правда, в дистанционном формате.

Несмотря на спокойную обстановку дома, все были начеку. Папа и Алессио либо проводили все свое время в кабинете, либо куда-то уезжали. Люцио тренировался усерднее обычного. Теперь я не так часто его видела, особенно за готовкой на кухне. И это расстраивало, ведь я знала, как ему это нравилось, в отличие от единоборств и оружия. Энцо, как и другие солдаты, не покидал территорию особняка, целыми днями патрулируя окрестности, сменяясь лишь на короткие перерывы и сон.

Казалось бы, все более-менее налаживалось и вставало на свои места. Медленно, но верно наш разрушенный, хотя все еще немного шаткий, мир восстанавливался. Но кому, как не мне, было знать, что за хорошим обязательно последует что-то плохое, так же, как и за плохим – хорошее.

Чувство, что вот-вот произойдет то, что нарушит наш баланс, буквально витало в воздухе. И сегодня атмосфера, как никогда, была отравлена тревогой.

Я спустилась вниз, чтобы позавтракать с семьей, а после поехать в офис на встречу с Люсиндой. Вечером у нас с Алессио был запланирован ужин. Как бы ни были плохи дела, он не забывал обо мне и нашей маленькой традиции.

Каждые выходные мы старались устраивать себе передышку в виде совместных вылазок. Что бы он ни говорил о своих скудных навыках в организации свиданий, Алессио справлялся великолепно.

Этот мужчина изучил меня настолько, что каждый раз угадывал мое настроение и умело под него подстраивался. Когда день выдавался спокойным, мы проводили его на выставках, в галереях или музеях, где знакомились с Чикаго и открывали его с новых сторон. Если мне было грустно, Алессио включал мелодраму и грел меня в своих объятиях, целуя руки. Если мне нужен был адреналин, мы ехали погонять или пострелять. В другие дни мы наслаждались друг другом в танце, а после проводили вечер у него дома. В его постели, на кухне, в душе. На любой твердой поверхности, где можно было заняться сексом.

Сегодня мы договорились встретиться у него дома, чтобы провести время за поеданием китайской еды навынос и просмотром фильма. Алессио только вернулся из Нью-Йорка, куда ездил по делам два дня назад, поэтому этот вечер мы полностью планировали посвятить друг другу.

Я шла в столовую, когда обратила внимание на голоса в отцовском кабинете. Обычно он закрывал дверь, особенно когда принимал гостей, но на этот раз она была приоткрыта, и я могла отчетливо расслышать его разговор с бабушкой.

Я никогда не подслушивала намеренно, но бабушка повысила на отца голос, и я не смогла не подойти поближе.

– Мы приняли ее, потому что ты не дал нам выбора! И посмотри, где ты теперь и где она!

– Не смей! – От крика отца по коже пробежали мурашки.

Папа был из тех людей, что имели железную выдержку. Казалось, его невозможно сломить или вывести из себя. Однако бабушке это удалось. Он был зол настолько, что кричал на свою мать, чего никогда не бывало раньше.

– Не смей больше говорить ни слова о моей жене.

Боже, они ругались из-за мамы. Бабушка никогда ее не любила, но высказывать свое недовольство сейчас, когда ее больше не было с нами – отвратительно. Даже для нее. Но я ошиблась, надеясь, что ее предел тут и ниже она не опустится.

– Мертвой жене, – самодовольно поправила отца бабушка.

На мгновение за стеной повисла тишина, но долго она не продлилась.

– Выйди, – приказал отец холодным тоном, который обычно использовал, обращаясь к своим солдатам.

– Маттео, тебе пора принять этот факт и найти себе новую спутницу, достойную быть женой Капо.

Не могу поверить… Как она могла такое говорить?

Я зажала рот рукой, сдерживаясь, лишь бы не вломиться к ним в порыве поставить бабушку на место. Но я не шевельнулась, прислушиваясь к тихим и медленным шагам отца. Даже сквозь стену ощущалось его раздражение и ярость. Я так и видела эти грозовые глаза и сжатые челюсти. Когда шаги стихли, последовала речь, что прозвучала угрозой для бабушки и усладой для моих ушей.

– Я скажу это в последний раз и больше повторять не буду. В твоих же интересах запомнить каждое слово. – Каждая папина фраза сочилась злостью, и он уже даже не пытался усмирить ее. – В моей жизни была одна женщина, которой я был недостоин, и место в моем сердце навсегда занято ею. Вбей это себе в голову, мама. В противном случае мне придется принять меры и отослать вас с отцом подальше от моей семьи. А теперь вон из моего дома.

– Как ты смеешь так говорить со мной? – Бабушкин голос дрожал, но она была бы не Амарой Моретти, если бы признала свое поражение.

– Я сказал тебе уйти. Не заставляй меня применять силу или просить одного из мужчин вышвырнуть тебя.

Бабушка не стала продолжать спор, ведь папа бы исполнил обещание, и она знала это, поэтому распахнула дверь и вышла из кабинета. Она столкнулась со мной и, когда ее глаза встретились с моими, задрала подбородок еще выше и встала ко мне вплотную, оглядывая с головы до ног. С неприязнью в голосе она обратилась ко мне, как к уличной собаке, а не к собственной внучке:

– Ты точно такая же, как и твоя никудышная мать.

Она противна мне. Всегда была.

Я не помнила дня, когда Амара Моретти смотрела бы на меня или мою маму с любовью, уважением, теплотой. Я даже не была уверена, что эта женщина способна на подобное. Она – айсберг, который никому не под силу растопить. Она всегда считала мою мать недостойной ее сына, относилась к ней с неприкрытым высокомерием и враждебностью. Мягкость проявляла лишь на людях. А ее истинное лицо было омерзительным.

Я выпрямилась и сделала шаг к ней, заставляя отступить к стене. Ее глаза сощурились, следя за моими движениями. Бабушка явно не ожидала от меня такого поведения. Сюрприз-сюрприз, бабуля!

Я встала напротив нее так близко, насколько это было возможно, чтобы она не пропустила ничего из сказанного мной.

– Моя мать была королевой, которой тебе стать не удалось. Ты всего лишь пешка в руках отца, бабушка. Не забывай этого.

Боковым зрением я заметила, как она замахнулась, чтобы дать мне пощечину, но моя реакция оказалась быстрее. Я поймала ее за запястье и сжала его. На старушечьей коже точно останутся следы, но это и к лучшему: пусть запомнит этот день и мои слова.

Я отпустила ее руку и направилась в кабинет к отцу, задев Амару плечом.

Папа стоял у окна и смотрел на улицу. Я молча подошла к нему и обняла. Он был напряжен, но, когда мои руки сомкнулись на его животе, заметно расслабился. Мы молча простояли так какое-то время, пока он наконец не произнес:

– Мне жаль, что тебе пришлось услышать это.

– Тебе не за что извиняться, папочка.

Я знала законы нашего мира. Многие в Каморре шептались за нашими спинами, когда видели моих родителей вместе. Была ли это зависть? Возможно. Таких отношений желал бы каждый. Однако люди считали, что любовь отца смягчала его, затуманивала разум. Они предпочли бы видеть в папе безжалостного монстра не только для врагов, но и для собственный жены и детей. Поэтому сейчас те же люди считали, что смерть моей матери – отличная возможность найти для отца новую партию. И наверняка основная цель бабушки заключалась в том, чтобы подыскать для него ту, которую она сама бы одобрила. Подобную себе, холодную, расчетливую, достойную ее сына. Ту, которая смогла бы стать той силой для него, какой не была моя мать.

Как бы мы ни сопротивлялись, я понимала, что со временем давление общества и бабушки с дедушкой будут усиливаться. Поэтому, возможно, папе рано или поздно придется найти себе новую жену. Мне бы этого не хотелось, но я поддержу отца, если он посчитает нужным снова вступить в брак.

– Я очень люблю тебя. И твою любовь к маме… – Мне тяжело дались эти слова, однако это было необходимо. – Но, если тебе нужно жениться, я буду не против. Уверена, Люцио тоже поймет.

Папа развернулся ко мне и погладил щеку грубыми пальцами. Несмотря на идеальный внешний вид, его душа была уставшей. Синяки под покрасневшими глазами стали еще ярче. Он больше не спал в своей комнате, предпочитал ночевать в кабинете, и это беспокоило меня. Но никто из нас, даже Мариэтта, не смог убедить его заняться собой.

– У меня есть жена, милая.

Он поцеловал меня в макушку и сел в свое кресло. Руки потянулись за бумагами на столе. Это означало, что тема закрыта.

Я уважала его решение и потребность побыть одному, поэтому тихо вышла из кабинета, оставив отца наедине со своей болью. Одинокая слеза покатилась по моей щеке, когда я бросила последний взгляд на закрытую дверь и пошла в столовую.

За накрытым столом уже сидели Люцио и Мариэтта. Няня встретила меня сияющим взглядом и теплой улыбкой. Но как только она увидела мое лицо, она сразу стала серьезной. Я нашла в себе силы улыбнуться, давая понять, что все под контролем. Конечно же, мне не удалось ее обмануть.

– Что сказала эта serpente[31]?

Люцио повернул ко мне голову, прекращая есть свой завтрак. Он смотрел на меня в ожидании, прекрасно понимая, о ком спросила Мариэтта.

Наша няня никогда не любила бабушку и работала на нашу семью лишь из любви к отцу. Она также души не чаяла и в моей маме, поэтому я знала, что няня придушит бабушку, если узнает, каких гадостей та наговорила.

– Ничего нового, – отмахнулась я как ни в чем не бывало и села за стол, хотя аппетит уже пропал. – Я не соответствую ее идеальному образу и разочаровываю своим поведением.

– Папа не придет? – спросил Люцио.

– Нет, дорогой. Он немного занят.

Плечи брата сразу же поникли. Хоть его и готовили стать Капо, он все еще был ребенком, который хотел внимания.

Я старалась каждую свободную минутку уделять ему и Алессио. И как же хорошо, что они подружились! Более того, Люцио стал ярым сторонником моего парня. Они частенько вместе играли в видеоигры, дурачились и даже тренировались. Раз в неделю мы втроем смотрели фильмы в домашнем кинотеатре, поедая ведрами попкорн.

Несмотря на все наше внимание и общение со сверстниками, Люцио был одинок. Ему не хватало именно отцовского внимания. Его глаза тускнели каждый раз, когда он выжидающе смотрел на дверь столовой, но отец не приходил. Он замыкался в себе, думая, что дело в нем, но это, конечно, было не так.

Двое родных мужчин тосковали по одной и той же женщине, но им трудно было найти дорогу друг к другу, что помогла бы пережить боль потери. Если отец погружался с головой в работу, то Люцио попросту не знал, что делать. Ему нужна была цель в жизни, свой собственный способ отвлечься.

– Люцио, – я обратилась к нему, пока он ковырял ложкой овсяную кашу в тарелке, чуть ли не уткнувшись в нее носом. – Как ты смотришь на то, чтобы помочь мне в фонде?

Он непонимающе посмотрел на меня.

– Чем я могу помочь?

– Ты же знаешь, что мы поддерживаем детей, оставшихся без родителей и дома. Они учатся в школе и даже ходят на разные кружки и секции. Рисование, которое я им преподаю, танцы, пение, футбол. Многие дети хотели бы научиться печь, но мы пока не нашли подходящего наставника, и, если быть честной, я не знаю лучшего пекаря, чем ты.

Глаза брата заблестели.

– Ты хочешь, чтобы я преподавал? Мне всего двенадцать.

– И что? Ты самый лучший кондитер, которого я встречала. Не вижу причин отказывать двенадцатилетнему гению.

– Папа ни за что не допустит этого. – Он вновь уткнулся в тарелку.

Я посмотрела на Мариэтту, ища в ней поддержку. Она одобрила мою идею и кивнула. Я потянулась к брату и накрыла его ладонь своей.

– Поверь, если ты согласишься, папа не будет против. Конечно, если это не повредит твоим занятиям и боевой подготовке. Что скажешь? Ты бы хотел попробовать?

Люцио загадочно молчал, но не отдергивал руку.

– Можно мне подумать?

Мы с Мариэттой улыбнулись: было понятно, что Люцио согласился.

– Конечно.

Я убрала ладонь и приступила к завтраку. А няня наблюдала за нами и смахивала салфеткой слезинки из уголков глаз.

Наступит день, когда мы все сможем исцелиться от наших ран. Только вот почему-то складывалось ощущение, что жизнь не намерена была давать нам такую возможность.