Фальго всегда знал, что вторая революция в Баларе будет связана с именем Арнема Юркхена. Он подстрекал рабочих на фабриках, писал обличающие императора, канцлера и всю верхушку памфлеты, агитировал. От решительных действий его останавливал только недостаток сторонников, но Фальго знал: если Арнем останется один, он все равно рано или поздно выступит. Пусть недолго, до первого полицейского выстрела, но он будет говорить.

Где-то среди рядов революционеров есть и его место, Фальго знал наверняка, но пока речи об этом не шло, и с Арнемом они встречались, чтобы обсудить новое, более равное время, выпить по кружке пива и договориться. У Юркхена всегда была информация и никогда не было денег, а газета порой нуждалась в его знаниях. Для новой сделки с ним Фальго отправился на те улицы Рингейта, где правила нужда и жизнь стоила не больше чашки супа.

Грязный, смердящий и опасный район Тегель был бельмом на глазу благочестивых граждан, а для полицмейстеров – проклятьем. Империя внутри империи, которая принадлежала ворам, убийцам и шлюхам. Баларские законы не имели здесь власти, но для многих это превращало Тегель в убежище – как для Арнема, которого уже не первый год разыскивали полицмейстеры.

Отправляясь в Тегель, Фальго взял с собой нож. Он надел старую куртку, какие носили рабочие, чтобы его инаковость не так бросалась в глаза, и повыше поднял воротник. Это не позволяло укрыться от взглядов безруких, безногих, хромых, косых, которые, подобно тараканам, выползали из щелей и дыр, из-под стен, из разбитых окон. Некоторые из них шли навстречу и смотрели цепко и зло, пытаясь отделить своего от чужого. Они проходили мимо, но, что они купились на маскировку, Фальго не верил. Скорее, просто спешили на место, где собирали милостыню.

Даже солнце меньше освещало улицы Тегеля: ему будто не хватало сил бороться с темнотой стен, грязью, смрадом.

Идя по лабиринту из переулков, перекрестков и тупиков, Фальго вспоминал родное поместье в Альтенбере. На стоимость любой из вилок в их доме можно было накормить всех жителей Тегеля, а за столовый набор – кормить целые сутки, да обязательно с мясом, куском хлеба и кружкой пива. Думая об этом, Фальго не осуждал отца за богатство: он добился всего своим умом и находчивостью и поднялся с низов. Но это были низы знати, а другие практически не имели шанса, и осуждал Фальго только тех, кто провел столь глубокую черту да поставил вдоль линии охрану, ударами возвращающую назад любого, кто смел приблизиться к ней.

Арнем не зря называл революцию неслучившейся. Все, что получил народ, оказалось фикцией, а пришедшая к власти династия Рийгеринов – другой стороной ржавой монеты.

Фальго сам для себя покачал головой. Когда он ступал на те улицы города, где даже солнце отказывалось светить, ему всегда лезли в голову «революционные мыслишки», как говорил отец. Конечно, они были правильными, но сегодня их следовало оставить в стороне. Он шел за другим.

Юркхен жил в самой приличной части Тегеля. Бургомистр столицы мечтал искоренить «грязное гнездилище» и начал строительство на окраинах города. Жителей района переселяли в новые дома, но это слабо помогало: многие даже не имели документов, чтобы получить место, а для тех, кто обладал ими, наличие квартиры не означало перемену образа жизни или работы. Конечно, инициатива бургомистра была хорошей, но она ничего не изменила в головах жителей Тегеля, и район тянул свои темные грязные щупальца все дальше, пачкая новые улицы.

Дом, где жил Арнем, был одним из новых и до безобразия походил на те, что стояли справа и слева от него. Все двухэтажные и невзрачные, из серого камня, с покатой крышей и черной входной дверью. Фальго заметил, что одно из окон на первом этаже выбито, но его закрыли бархатными красными шторами. Они не подходили этому миру и явно были или украдены, или найдены в мусоре и залатаны, но занавески все равно выглядели каплей света на темных улицах, и Фальго поймал себя на том, что засмотрелся на них. Захотелось как-то использовать это в статье.

Он поднялся на второй этаж, протиснулся между коробками, ящиками и мешками, где жильцы хранили вещи, не влезшие в их тесные квартирки, и постучался в последнюю дверь. Вообще-то Арнем мог съехать. Он часто менял жилье и не имел телефона – тогда останется ждать, когда друг объявится сам.

Дверь открыл тощий и растрепанный, похожий на взъерошенного воробья мальчонка лет двенадцати. У него был до того серьезный взгляд, что Фальго взял подходящий тон.

– День, герр. – Он сомневался, но вроде бы в таком возрасте дети хотели, чтобы к ним относились как к взрослым. – Я ищу Арнема. Он здесь?

– А ты кто? – Парень посмотрел исподлобья.

– Меня зовут Фальго. Я друг Арнема.

Дверь захлопнулась, оставив гостя стоять в коридоре растерянным. Фальго приложил ухо к замочной скважине и сначала услышал шаги, затем – два голоса. Видимо, Юркхен был дома, а парень спрашивал у него насчет визитера. Хотя откуда здесь взяться ребенку? Арнем редко жил один, но обычно рядом с ним были подруги или прячущиеся от полиции друзья.

Дверь снова открылась, мальчишка буркнул:

– Проходи. Туда. – Он ткнул рукой в сторону спальни, хотя это была единственная комната, и она совмещала в себе еще и гостиную с кабинетом.

Арнем жил здесь уже месяца два. Прежде в квартире не было следов, указывающих на наличие жильца, теперь же в комнате появился стол, на котором лежали тетради и учебники. Один угол с оборванными обоями переклеили, а второй закрыли цветком в кадке. С кухни пахло куриным супом. Фальго не сразу обратил внимание, что окно в квартире чистое – а ведь стремлением к порядку Арнем никогда не отличался. Новая подруга похозяйничала?

Часть комнаты отгородили ширмой, протянувшейся от стены до стены и до потолка – еще одно новшество. Фальго отодвинул край. На него пахнуло камфарой.

Арнем склонился над столом. Перед ним стояла заполненная желто-зеленой желеобразной массой форма. Рядом – коробка с металлической стружкой, чуть дальше – спиралеобразная трубка.

– Привет, – улыбнулся друг.

Фальго ответил не сразу, продолжая разглядывать лежащие на столе предметы. Что это такое, он прекрасно знал. Мечты о революции требовали денег, и Арнем работал на полусвет, делая бомбы. Хорошего в этом не было, но Фальго мог закрыть глаза и предпочитал не касаться темы. Однако Юркхен, видимо, потерял всякий ум и начал работать в жилом доме, где неверное движение могло стоить жизни десяткам.

– Привет. Ты теперь работаешь дома? – Вопрос прозвучал довольно сухо.

Арнем отвечал спокойно, хоть и выпятил подбородок, как делал всегда, когда упрямился или злился.

– Эта малышка не причинит вреда. Такие делали лет двадцать назад, и им не хватает силы. Я все понимаю, ван.

Фальго кивнул. Ответ был не слишком-то обнадеживающим, но он доверял Арнему.

Юркхен поступил в Рингейтский университет, на него возлагали надежды как родители, так и преподаватели. Однако он, как и Фальго, начал писать для университетской газеты, благодаря чему познакомился с концепцией общественников. Равных, как их называли сторонники, и отказывающихся – противники.

Арнем нашел себя в новых идеях и взялся за агитацию. Был отчислен, разочаровал семью. Участвовал в нескольких забастовках и бунтах, подстрекал рабочих, собирал сторонников. Его грезам о революции исполнилось уже десять лет, и свою мечту он выстраивал кирпичик за кирпичиком. Фальго действовал осторожнее. Хоть он и отчислился сам, поняв, что не хочет уходить за черту, где нет места угнетенным, и решил по мере сил говорить за них, то, как Арнем делил мир на белое и черное, и его опальная жизнь не были близки Фальго. Хотя это не мешало их дружбе и постоянно звучащему тосту «За новое, более равное время».

– Пойдем на кухню. Хочешь что-нибудь? – Выйдя из-за ширмы, Арнем скомандовал: – Эрих, продолжай читать главу.

– Ага, – буркнул мальчишка, с унылым видом уставившись в учебник.

Фальго и Арнем прошли на кухню: тесную, квадратную, с закопченным потолком и старой плитой, крошечным столом, двумя табуретами. В ней совсем не было цвета, и даже старые шторы давно потеряли яркость и приобрели тусклый голубой оттенок.

Гость согласился на кофе, а от супа отказался, хоть и поинтересовался с ухмылкой:

– Сам варил?

– Да. – Щеки Арнема едва заметно покраснели, что можно было расценивать как смущенный румянец – впервые в жизни, пожалуй. Фальго обратил внимание, что друг отрастил волосы и стал забирать их в хвост. Передние пряди выбились, и резкие черты лица выглядели мягче прежнего.

– Что происходит? Откуда этот парень?

Поставив кофейник на плиту, Юркхен достал жареный кофе и цикорий и смешал их. Вместе с этим он рассказал:

– Он занял чужое место, когда побирался, и его избили. Обычная для Тегеля история. Родителей у Эриха нет, сколько себя помнит – воровал и просил милостыню. Я не смог пройти мимо. Знаешь, он способный. Я решил его научить тому, что сам знаю. Если не сбежит, найму учителя и сделаю документы. Ему нужно в школу, а затем – в университет.

Услышанное так удивило Фальго, что он даже подался вперед, вслушиваясь: а не было ли в голосе насмешки? Арнем совершенно не умел думать об отдельных судьбах, он мыслил единственной категорией – народ. Он бы скорее помчался за обидчиками, а помощь мальчишке оставил другим. Стоило признать, что у него было особое видение того, что нужно делать, и Фальго не всегда понимал его.

– Ты говоришь как родитель. Но когда тебе опять придется бежать, ты заберешь Эриха с собой или бросишь? – Слова прозвучали с большим нажимом, чем хотелось бы. Образ жизни революционера не вязался с присутствием ребенка, как и его характер, и оттого судьба Эриха казалась предрешенной – не в его пользу.

Арнем поставил на стол две чашки кофе. Фальго сделал глоток: легкая горчинка в послевкусии приятно бодрила, однако к ней так и просилось что-то сладкое, а его в доме не оказалось.

– Эрих не собачонка, чтобы я мог забрать его или бросить. И он не ребенок, чтобы не понимать, кто я такой и чем занимаюсь. Захочет – останется, не захочет – уйдет. – Помолчав, друг продолжил: – Что же касается «родительского», как ты это назвал… Я медлю, и мне стыдно. Ладно мы с тобой – мы по своей воле упустили все шансы. Но большинство не имеют даже одного, у них только пустые обещания императора да канцлера. Я должен что-то делать сам, по мере сил.

– Прости. Конечно, помочь Эриху следовало, и ты поступил правильно. Главное, чтобы его жизнь не оказалась в еще большей опасности, чем раньше. Как и твоя.

– Мы всегда рискуем, даже когда не хотим этого. Но только так можно в жизни сохранить жизнь, не превратив ее в пустое. Ладно. – Арнем сделал шумный глоток. – Ты пришел не болтать, да, ван? Рассказывай. Цены растут так, что я не успеваю за ними. Супы нынче дорого обходятся, а ты, я уверен, пришел помочь мне с этим. – Он ухмыльнулся и, точно готовящийся к сделке торгаш, ударил рука об руку.

– Не болтать, ты прав. Но я практически на мели, обсудим цену в следующий раз?

Арнем понимающе кивнул. Фальго еще раз взвесил все известное ему, чтобы решить, что можно сказать, а что лучше оставить при себе. Он не сомневался в Арнеме и его молчании – доверия не было стенам. Информацию в Тегеле ловили с большей охотой, чем бедняк хватает монеты, и уйти она могла куда угодно.

– Ты знаешь паб, который принадлежит какому-нибудь ленгернийцу? – Фальго решил начать издалека.

– Нет, но таких явно немного, это будет несложно узнать. Дай мне десять минут. – Арнем стремительно вышел, только хлопнула входная дверь.

Что же, он всегда был скор на дела и решения – Фальго даже не удивился. Время ожидания он использовал для того, чтобы сварить еще кофе. Арнем вернулся ровно в тот момент, когда кофейник был снят с плиты. Он с порога заявил:

– Его зовут Линдан Лайс, а паб называется «Лиса и гончая».

– Странное имя.

– Ленгернийцы, – с долей пренебрежения ответил Арнем, возвращаясь на прежнее место. Он сделал глоток и заметил: – Хорошо получилось. Вкуснее, чем у меня.

– Спасибо. Как ты так быстро узнал?

– У меня отличные соседи. Но ты не хочешь знать, что они занимаются.

Фальго улыбнулся, соглашаясь:

– Не хочу. Тебе рассказали что-нибудь про этого Лайса?

– Только что он связан с полусветом и его паб – его кабинет. – После паузы Арнем спросил: – Расскажешь, зачем тебе это?

Прежде чем ответить, Фальго посмотрел в окно. Начался снегопад: повалил торопливо, словно туча решила разом выбросить все, что полагалось на конец осени. Сидеть в квартире, где пахло теплом и кофе, стало особенно приятно. Фальго признался:

– Лайс ведет дела кое с кем из аристократов, и я хочу узнать, что это за дела.

– Считаешь, что он рассказывает о них каждому, кто поинтересуется?

– Нет, но я знаю, что между высшим светом, светом и полусветом нет никакой разницы – все одинаково любят болтать. Мне подойдут слухи, а уж как найти в них истину, я разберусь.

Арнем скрестил руки и принялся покачиваться на табурете.

– Ты во что-то влип? Прежде тебя интересовали только факты. Если ты готов довольствоваться слухами, то это значит?..

– Что у меня достаточно свободного времени и много любопытства. Все в порядке. – Фальго улыбнулся и вдруг почувствовал, что левый кончик губ предательски дрогнул.

Арнем ухмыльнулся, показывая, насколько он «верит» услышанному.

– Ладно, послушай-ка. Мне не нужно спрашивать о Лайсе – о нем говорят достаточно. Я даже удивлен, что ты ничего не слышал. Хотя он не так давно приехал в Рингейт, видимо, дело в этом.

Что-то едва заметно переменилось в его тоне: он приобрел темное, зловещее звучание. Хотелось поторопить его, но Арнем, словно опытный театрал, выдержал паузу, прежде чем продолжить:

– Поговаривали, что Лайс прогрессивных взглядов, поэтому я поинтересовался, что это за человек. Забегу вперед: я услышал мало хорошего. Так вот. Мать Лайса – ленгернийка, но отец – баларец. Более того, это граф Вальтер ван Ламмерман – прежний газетный король. Лайс рос при нем, но славу заработал на юге. Нельзя сказать, что он принадлежит полусвету, нет, все его предприятия легальны. Но как он приобрел их и как управляет ими – здесь-то есть о чем поговорить. Лайс жил в Весгейте, где его прозвали «черным королем». Королем, потому что он заботился о населении, даже открыл бесплатную больницу и школу, а черным – как раз за методы правления. Не знаю, какие дела привели его в столицу, но здесь Лайс живет уже год. Если тебе интересно, у него действительно прогрессивные взгляды насчет рабочих, но в остальном он не лучше прочих толстосумов. С той еще разницей, что он опасен. Я не знаю, чем он занимается на самом деле, но его люди вербуют в порту рабочих. Ты понимаешь?

Фальго признался:

– Нет.

Одновременно с ответом в окно стукнули. Из-за снега он не сразу разглядел, что это ветка дерева бьется о стекло. Поднялся ветер, снегопад превратился в метель, и мир стал белым-белым, а контуры деревьев и домов смазались.

– В порту много тех, кто приплыл в Рингейт на поиски новой жизни. У них ничего и никого нет, и они готовы хвататься за любую работу. Случись что с ними, о них никто не вспомнит.

Фальго подался вперед:

– Что ты хочешь сказать, Арнем?

– Только то, что вербовка не прекращается. Никому не нужно столько людей. Никому.

Мысли пронеслись одна за другой: быстро, резко и со щелчком, подобно рассекшему воздух кнуту.

Если предположить, что в переданных Брайнером делах были задействованы реликвии, то их количество составляло несколько десятков. Ленар Вальц дал оценку: для пополнения требуются целые жизни. А вербовщики не переставая искали работников. Из одиноких, неизвестных людей, чью жизнь легко принять за ресурс.

Фальго мотнул головой. Подобное не могло происходить на улицах Рингейта. Надо узнать наверняка. Разобраться. Пройти тот же путь?

– Тебя так напугали мои слова? – Арнем ухмыльнулся. – Если станет легче, то знай: мне это тоже не нравится. Я пытался узнать, что предлагают вербовщики, но ничего не вышло, что когда я сам их разыскивал, что когда отправлял других. Псы проклятые, будто учуяли правду. – Арнем сделал паузу, после которой в голосе зазвучали нотки оправданий: – Я чувствую ответственность за все это. Если бы мы действовали, если бы у рабочих и крестьян было больше прав, то и возможностей у них было бы больше, и они не бежали в Рингейт.

Фальго заметил:

– Права – это одно, а желание найти лучшую жизнь – другое. Люди всегда будут бежать куда-то, и защитить их от всего нельзя.

– Зато можно уменьшить количество проблем. Равные права – это равные возможности.

Арнем опять ступил на любимую дорогу, и одна часть Фальго хотела поддержать, как обычно, разговор о правах, о революции, но другая не переставая обдумывала сказанное.

Конечно, Фальго слышал о Вальтере ван Ламмермане – и даже видел его, и писал для него. Ему принадлежало процентов восемьдесят всех изданий. После смерти Вальтера они вместе с титулом «газетного короля» перешли к его сыну – брату Лайса. Хотелось сказать, что это великолепное совпадение, которое давало ответы сразу на несколько вопросов. Возможно, Эрну и Линдана связывали тесные отношения. Он дал ей подделки, и он же с помощью брата позаботился о том, чтобы газеты не писали о кражах – боялся, что Орден хранителей заинтересуется реликвиями вора и начнет собственное расследование.

Фальго осадил себя. Ему полагалось собирать факты, а не домысливать. К тому же эта «версия» порождала не меньше вопросов – вряд ли она пройдет проверку хотя бы тройкой из них.

Арнем хмыкнул:

– Когда ты думаешь, у тебя лицо вытягивается, как у лошади. Сделать еще кофе? Погода все равно против твоего ухода.

Чтобы решить, хватило одного быстрого взгляда на окно: по ту сторону все превратилось в сплошную белую пелену.

– Да. И я бы не отказался от супа, если ты еще приглашаешь меня к обеду.

– То-то же! – Арнем подошел к кухонному шкафу и загремел тарелками. Меньше чем через минуту кухня наполнилась ароматом бульона, овощей и хлебных клецок.

– А что говорят на улицах? Не один же ты обратил внимание на вербовщиков?

– Не один, но я не слышал ничего особенного. Одни убеждают, что работали на Лайса, и делают вид, что занимались чем-то важным, но не могут разглашать тайну. Другие сочиняют страшилки в духе «рабочих, которые хотят уйти, замуровывают в стены». Но большинству дела нет.

– Ясно. – Фальго потер щеку, смотря в сторону.

Арнем позвал Эриха, отдал ему тарелку супа и отправил обратно в комнату, а сам вместе с Фальго остался на кухне. Оба молчали: они сосредоточенно зачерпывали ложками суп, но эта мнимая сосредоточенность прикрывала размышления.

Определенно, про вербовщиков и Линдана Лайса стоило разузнать, но уж если ничего не сказал Арнем, то не расскажут и другие. Видимо, эта нить тоже обрывалась – их, оборванных, уже было столько, что оставалось лишь скрежетать от злости зубами.

Хотя кое-кто мог знать про Лайса – Мертен. А вместе с этим – про то, чем занимается Герлиг ван Хайденбер. Разговор с Мертеном все больше казался делом, без которого не сделать шага вперед, однако водитель явно был одним из последних, кто согласится говорить с Фальго. Попробовать подкупить его? Хозяин даст больше, если поймать того, кто «вынюхивает», Мертен не увидит смысла соглашаться. Пригрозить полицмейстерами? Смешно. Требовалось что-то большее.

– Ты помнишь Ристофа Шульцера? – спросил Фальго, покончив с обедом.

Арнем хмыкнул в ответ:

– Забудешь его! Он был той еще занозой. Из-за горячности Ристофа нашу ячейку едва не раскрыли. Хотя его застрелили летом, поэтому не стоит так говорить. Он разделял идеи общественников до конца, вот что я лучше скажу. Почему ты его вспомнил?

– Я узнал, что полиция предполагает, что он владел реликвией. Ты хорошо общался с Ристофом в последнее время?

– Ого! – Арнем двинул головой вперед. – Откуда бы она у него? Отец Ристофа – маклер, в их семье не могло быть реликвии. Да и со знатью Ристоф держался на расстоянии брошенной бомбы. Хотя в последний год он связался с безвластниками, мы почти не виделись, поэтому я не уверен.

Безвластники были самым революционным крылом общественников, они выступали против власти как таковой и действовали агрессивнее прочих. Если Ристоф примкнул к ним, то его смерть становилась еще более закономерной: безумные планы безвластников редко заканчивались победой, а вот жертвами – почти всегда.

– Что сейчас слышно про них? Они не стали активнее?

– Все как прежде: стреляют, взрывают, умирают. Хотя… За последний год я и правда стал чаще слышать о них. Рассказывай-ка, – в голосе Арнема послышался легкий, но выразительный нажим, – во что ты ввязался, что тебя интересуют Лайс и безвластники и ты узнаешь что-то от полиции.

Фальго взял паузу, а затем рассказал все с самого начала. Закончив, он понял, что ответ был нужен в первую очередь ему самому: слов и мыслей накопилось достаточно, они бурлили, как кипящая вода, и требовали выхода. Арнем спрашивал, уточняя и удивляясь – Фальго отвечал. Когда все стало ясно, друг спросил:

– Ты уверен, что тебе нужно действовать самому? Ты же привлек этого своего друга-полицеишку.

– И это ты-то предлагаешь встать в стороне?

– Нет, я всего лишь хотел убедиться, что ты понимаешь, что делаешь. Так велел сделать здравый смысл. Сам я, конечно, готов помочь тебе. Я попробую узнать о Лайсе что смогу, но, скорее всего, я уже все рассказал. Работал ли кто на этого ван Хайденбера, я тоже постараюсь узнать.

Фальго улыбнулся:

– Спасибо. Я понимаю, что делаю, и это уже давно не только из-за Ауриха. Не знаю, что будет дальше, но надеюсь, удача не оставит меня, на нее весь расчет. – Он закончил еще одной улыбкой.

– Удача? – хмыкнул Арнем. – Ее не существует, есть только готовность использовать шанс. Если ты все решил, то будь осмотрительнее и не упусти его.

Фальго не ответил, снова нырнув, как в пучину, в свои мысли. Разговор с Арнемом многое дал – и не дал ничего. Ключом к дальнейшим действиям казался Мертен, но единственный способ разговорить его вряд ли был правильным поступком, да и надежность задумки вызывала сомнения. Хотя на кону стояло слишком много, и Фальго решился:

– Я хотел попросить тебя еще кое о чем.