Мы построили цивилизованный мир вокруг справедливости. Но ее истинный функционал понимаем очень поверхностно. Для нас справедливость интуитивна и мы очень редко пытаемся брать ее под рациональный контроль. Рациональность требует времени, взвешивания фактов, перебора вариантов. Но когда мы сталкиваемся с несправедливостью, понимание этого приходит к нам моментально, словно озарение.
Складывается ощущение, что сущность справедливости для нас предельно проста и однозначна. Но неужели это понятие так одномерно, что мы позволяем себе стремительность в суждениях?
Именно так, одномерность справедливости не только существует, но и не случайна.
Мозг использует чувство справедливости, чтобы управлять нашими социальными инстинктами. Для этого он создает у нас в голове виртуальную матрицу восприятия мира через противопоставление двух им же придуманных абстрактных сил. Одна абстракция олицетворяет все социально полезные действия, это – «добро». Другая, соответственно, все социально негативные – «зло». Такая «категоричность» необходима, чтобы ускорять принятие решений с помощью упрощения и обобщения. Например, понятие «враг» в нашей ментальной модели всегда относится к категории «зла», поэтому образ врага мы не можем воспринимать в контексте «добра» или просто сам по себе. Хотя, казалось бы, какая связь между нашим личным врагом и общим для всех злом? Разве то, что у другого человека есть цели, которые противоречат нашим, сразу делает его плохим? Если следовать нашей ментальной модели, то да. Так наши решения в отношении личного врага будут более уверенными, поскольку мы увидим в нем не только личного соперника, но и вредный социальный элемент.
Но проблема даже не в том, что «добро» и «зло» – выдуманные абстракции, а в нашей слепой вере в умение относить все на свете либо к одной из этих категорий, либо к другой. Мозг заставляет нас верить, что в этом утрированном двухполярном мире мы, а не кто-то иной, – носители истин в последней инстанции. Мозг сделал для нас мир предельно простым не для того, чтобы мы сомневались. Поэтому мы, не раздумывая, делим все вокруг на добро и зло, справедливость и несправедливость.
Иллюзия носителя истины делит мир на крайности, поэтому в наших глазах правда не бывает где-то посередине. И раз я добро, то автоматически ты зло, а если ты зло, то твоя точка зрения неправильна по определению, поскольку истина может быть только за добром. Это бинарная система, которая попросту не оставляет возможности сомневаться в своих моральных суждениях.
«Либо турки уничтожат армян, либо армяне уничтожат турок. Я не колебался, когда столкнулся с этой дилеммой. Меня спрашивают: как я могу так говорить, ведь я же по профессии врач. Но разве врач не обязан уничтожать микробы?»
В двухполярном мире «борьба со злом» оправдывает все, даже геноцид целых народов, а если возможно такое, то чего мы ждем от справедливости в обычной жизни и на работе? Там представление о ней так же искажается, меняется, адаптируется, но мы этого не чувствуем, ведь мозг потворствует тому, чтобы мы верили в непогрешимость своей правды.
Чтобы двигаться дальше, нам нужно разрушить иллюзию каноничной справедливости. Тем, кто управляет людьми, крайне важно осознавать пределы собственных возможностей. Прежде чем помогать кому-то, мы должны научиться помогать себе, а для этого нам нужно увидеть границы своих иллюзий и заблуждений.
Но прежде чем мы начнем, я должен предупредить: в вашей голове существует механизм, который будет сопротивляться любым попыткам рационального анализа укоренившихся убеждений, в особенности таким, как врожденные иллюзии. Опишу его физиологический аспект.
Для начала вспомним, что открытия гештальтпсихологии позволили установить: человек воспринимает мир через цельные структуры, а не через отдельные элементы. Это означает, что все наши устойчивые убеждения, даже ложные, существуют в нашей голове не изолированно. Они сплетены в единый шаблон, через который мы смотрим на мир. Этот шаблон неделим, так как по сути представляет собой клубок, и мы не можем изменить одно укоренившееся убеждение на другое, не перематывая весь клубок заново. А перематывание клубка – это изменение на уровне всей личности. «Ты стал другим», – обычно говорят в таких случаях. Но меняться никто не любит: это некомфортно и даже страшно. Поэтому мы обманываем себя и отвергаем чужую точку зрения, даже если она убедительна, из-за страха переписать тем самым контуры нашей личности.
Наш образ мышления изначально направлен на сохранение цельности, а не на беспристрастность, как нам кажется. Объективность вторична, а цельность – первична. Поэтому еще до того, как информация попадает в наше сознание, мозг автоматически проверяет ее на «опасность».
Если мы сталкиваемся с информацией, противоречащей нашим глубоким убеждениям, мозг стремится защитить единство ментальной модели и начинает синтезировать те же химические вещества, которые обеспечивают наше выживание в опасных ситуациях.
Одно из таких веществ – нейромедиатор норадреналин. Он вмешивается в работу рационального мышления, позволяя более примитивной части мозга заблокировать рабочую память. То есть физически ограничивает мышление и одновременно стимулирует защитные действия: повышение голоса, проявление агрессии и т. д. Таким образом мозг отгораживает себя от рационального анализа той информации, которая потенциально может разрушить целостность ментальной модели. Какой бы ценной ни была «враждебная» нашим убеждениям информация, в состоянии защиты мы не способны ее обработать, так как на нейронном уровне воспринимаем ее как настоящую физическую угрозу, хотя, по сути, это чье-то абсолютно безобидное мнение. Собственно поэтому продвинутые психологи так много внимания уделяют атмосфере безопасности в своих кабинетах. Они дистанцируются от клиента, ставят кушетки вместо обычных кресел, приглушают освещение. Это все не удобства ради, а чтобы ослабить наши механизмы защиты от альтернативной точки зрения.
Такая психофизиологическая особенность восприятия информации выливается во множество сильнейших когнитивных искажений. Они все очень интересны, но погружаться в них мы не будем. Желающие могут ознакомиться с ними самостоятельно, введя в поисковике словосочетание confirmation bias.
Так вот, поскольку иллюзия, что именно мы носители истинной справедливости, с нами с самого рождения, она несомненно часть нашей личности и разрушить ее непросто. Попытки это сделать мозг истолкует как прямую угрозу. Он обязательно станет противиться рациональному анализу, включив свои механизмы защиты и тотальное отрицание всех фактов, ставящих ее под сомнение. Но несмотря на это, я попробую ее разрушить, используя всю доказательную мощь нейроэтики и когнитивной психологии. Это будет сражение моего интеллекта и вашего рептильного мозга (самой древней и консервативной части мозга человека). По завершении этой битвы вы сможете проверить, кто победил, а после мы поговорим о работе нейроменеджеров в условиях фактического отсутствия справедливости.
Для начала давайте разомнемся. Посмотрите на этот рисунок и выберите ту часть, которая, на ваш взгляд, лучше отражает понятие справедливости. Подумайте, не спешите. Можете налить себе чаю и порассуждать.
Рис. 33
Итак, если вы выбрали левую картинку, значит, вы свели справедливость к одинаковому числу ящиков под ногами у каждого из зрителей. Вроде бы у всех всего поровну, и для внешнего наблюдателя ситуация действительно выглядит справедливой. Только вот с субъективной точки зрения самого низкорослого зрителя справедливостью здесь и не пахнет. Он-то смотреть матч не может, а у того верзилы справа ящик явно лишний, он и без него все увидит. Эта картинка доказывает, что равенство не означает справедливость.
А теперь давайте посмотрим на рисунок справа. Там мы видим, что самый низкий парень получил два ящика, в то время как верзила лишился всех. Теперь все могут увидеть игру, справедливость восторжествовала? Скорее всего, для самого низкого и среднего по росту ситуация выглядит справедливой, но мы ничего не знаем о чувствах самого высокого, которому пришлось отдать коробку только из-за своего роста. Согласитесь, отдавать что-то только потому, что тебе довелось оказаться самым высоким в компании, кажется не очень справедливым, поэтому давайте изучим эту ситуацию более пристально.
Чтобы разобраться в чувствах самого высокого болельщика, нам нужно перенести этот пример из абстрактного контекста в более реальный. Для этого представим, что вместо условных коробок речь идет о распределении экономических благ. Если высокие, следуя принципам справедливости, должны отдать свою коробку низкорослым, которым она нужнее, то почему бы так не поступить тем, кто родился более трудолюбивым? Почему бы им не поделиться своим достатком с ленивыми? Ведь у ленивых вообще ничего нет, поэтому они нуждаются гораздо больше, а трудолюбивые смогут заработать себе еще.
При такой формулировке нам захочется встать на сторону трудолюбивых, что доказывает субъективность справедливости и ее отсутствие на правой картинке. На этом можно было закончить разговор, но я хочу чуть в него углубиться, чтобы на этом примере продемонстрировать эластичность нашего чувства справедливости.
Пример с распределением экономических благ я привел не просто так, а потому что он очень фактурно представлен в нашей культуре. Мы все помним Робина Гуда и его благородную миссию забирать деньги у богатых, чтобы отдавать бедным. Заметьте, в этой формулировке отсутствует какой-либо контекст происхождения денег у богатых. Согласно ей, неважно, каким образом было добыто богатство. Богатые плохие, потому что богатые, бедные хорошие, потому что бедные. Поскольку большая часть мирового сообщества ассоциирует себя с бедными, такая логика не вызывает вопросов, и деятельность разбойника из Шервудского леса воспринимается воплощением справедливости. Теперь давайте посмотрим, как эту же самую справедливость воспринимают те самые богатые.
Обратимся к нашей истории, благо в ней полно подобных событий. Суть произошедшего в 1930-х годах была ровно такой, как и в нашем примере. Зажиточные крестьяне были вынуждены отдать часть собственности в пользу неимущих, потому что у одних было то, чего не было у других. И богатство отбирали не по признаку трудолюбия, а по факту наличия оного. Предлоги были, конечно, разные, но суть абсолютно та же: все хотели «смотреть матч». Ну так что, восторжествовала тогда справедливость? В моем роду не было кулаков, но я догадываюсь, что никому из них такая справедливость не пришлась бы по душе, так как расставаться с нажитым они не спешили. Значит, у них, как и у самого высокого в примере с коробками, было свое мнение насчет справедливости, отличное от мнения коротышки.
А теперь давайте подумаем над контрастом между раскулачиванием и преданием о Робине Гуде. В основе одна и та же логика: «забирать деньги у богатых, чтобы отдавать бедным», – но послевкусие у этих историй разное. Почему одна из них воспринимается как образец торжества справедливости, а вторая совсем неоднозначно? Чем они отличаются? Дело исключительно в контексте. В случае с благородным английским разбойником контекст определяется замыслом авторов, распевавших баллады о нем, в случае с раскулачиванием – степенью нашего погружения в советскую историю 1930-х годов. А если это так, то верно ли, что, управляя контекстом, можно управлять и нашим чувством справедливости?
НЕЙРОМЕДИАТОР НОРАДРЕНАЛИН ВМЕШИВАЕТСЯ В РАБОТУ РАЦИОНАЛЬНОГО МЫШЛЕНИЯ, ПОЗВОЛЯЯ БОЛЕЕ ПРИМИТИВНОЙ ЧАСТИ МОЗГА ЗАБЛОКИРОВАТЬ РАБОЧУЮ ПАМЯТЬ.
Спешить с ответом мы не будем. Он, несомненно, станет ключевым для нашей темы, но сейчас у нас еще нет системных знаний, чтобы уверенно ответить на него. Поэтому на время оставим его повисшим в воздухе и сфокусируемся на дальнейшем исследовании справедливости.
Мы начали с того, что попытались определить, на какой из картинок со зрителями футбольного матча изображена справедливость. В процессе анализа мы установили, что равенство и справедливость близки, но не равнозначны. Первое относится к физическому миру, второе – к внутреннему. Если равенство поддается измерению и может служить объективным критерием познания окружающей действительности, то справедливость субъективна и существует только в контексте целей внутреннего мира.
Следовательно, у каждого внутреннего мира, то есть у каждого из нас, будет своя версия справедливости. Это значит, что единственно верной справедливости нет, и мы не можем быть ее носителями по определению.
«Подождите, но есть же какая-то непостижимо запредельная справедливость, которая не позволяет людям безнаказанно причинять откровенное зло», – возразят некоторые мои читатели.
Я понимаю, что всем нам очень хочется, чтобы существовала вселенская справедливость. Даже убежденные атеисты, отрицающие духовный мир, с большой охотой верят в разные варианты кармического уровня, по которому летают мстящие за нас трансцендентные бумеранги. Это очень удобный, даже спасительный вариант, потому что он позволяет спихнуть бремя расплаты за несправедливость на что-то неведомое, не теряя при этом собственного достоинства. Все-таки не всегда есть возможность бороться за справедливость, а жить как-то нужно.
Однако давайте оценим ситуацию трезво: отбросим эмоциональную шелуху и взглянем в лицо фактам. Сама Вселенная, ее материя и законы ничего не знают ни о справедливости, ни о добре и зле. Вне нашего сознания этих понятий не существует: они живут только в нашей голове и служат исключительно для того, чтобы упрощать сложное и облегчать процесс принятия решений, но при этом внушают ложные представления об устройстве мира. Все бесчестия, творящиеся в мире, имеют для Вселенной гораздо меньше значения, чем один наш вздох. Ведь вздох хотя бы меняет содержание кислорода и углекислого газа в атмосфере, а что меняет несправедливость? Абсолютно ничего. Вселенная гораздо сложнее, чем наши размытые представления о добре и зле, которые меняются от культуры к культуре, от века к веку, от войны к войне, от побежденного к победителю. Вселенная управляется физическими законами, которые незыблемы, постоянны и до конца недоступны человеческому пониманию. Ведь она зародилась и эволюционирует миллиарды лет, а наши размытые нравственные категории существуют лишь несколько тысячелетий и только до первого крупного космического катаклизма.
Справедливость – явление исключительно внутреннего мира, поэтому справедливостей существует ровно столько же, сколько людей. Какие-то из мнений совпадают, другие исключают друг друга, но от этого они не становятся более или менее справедливыми. Справедливость не физический закон, а частная симуляция – симулякр. Такой симулякр сидит в голове каждого человека и внимательно следит за отдельно взятой несправедливостью, которая касается лично его. Вне его ваша несправедливость перестает существовать и превращается просто в информационное событие.
Единственной верной справедливости нет, а есть множество симулякров, которые сидят в наших головах и конкурируют друг с другом за право перекричать и затоптать «иную» справедливость.
Мы всю жизнь живем с ощущением своего совершенства во всем, что касается умения отличать справедливость от несправедливости, правду от неправды, добро от зла. Наша биологическая программа настраивает нас на то, чтобы мы считали наше мнение истиной в последней инстанции в тех вопросах (и особенно в них), в которых мы абсолютно не разбираемся.
У меня перед глазами множество примеров, когда люди не понимают разницы между нейромедиатором и гормоном, но при этом горячо отстаивают реальность астрологии, нумерологии, фрактальности бытия, кармы, астрала, духовных врат, магнитных монополей, эгрегоров и прочих туманных конструкций. Я давно пришел к выводу, что объективность приветствуется не всеми. Жизнь одна, и мы хотим прожить ее полноценно. Для этого проще верить в абстрактные суждения, чем разбираться в материальном строении мозга. В науку нельзя верить, ее надо знать. А это сложное и неблагодарное занятие. Правда нудная, сложная и обличает наше собственное невежество. В этом плане вера в божественную запредельность морали гораздо удобнее. Вот, например, обрадуетесь ли вы знанию о том, что все мы поголовно лицемеры? А это так, каждый из нас рождается лицемером и остается им на протяжении всей жизни. Мы не замечаем этого или учимся не замечать, но наши моральные суждения начинают искажаться, еще даже не созрев.
У нас с рождения имеется несколько наборов справедливостей, которыми мы ловко манипулируем от ситуации к ситуации, словно заправские фокусники. Для оценки своих действий используем один набор, для действий родственников – другой, для тех, кого мы считаем чужими, – третий.
Люди по-разному оценивают один и тот же жизненный эпизод в зависимости от того, судят ли они себя или кого-то другого. Это научно доказанный факт.
Когда ученые начали заниматься нейросканированием мозга, то обнаружили, что мы используем разные его отделы, оценивая себя или оценивая других. Если оценка наших моральных проступков сопровождается сильной активацией рациональной дорсолатеральной зоны, то на прегрешения других возбуждается уже эмоциональная вентромедиальная зона.
Получается, что свои несовершенства мы оцениваем преимущественно с позиции логики, а ошибки других, наоборот, с позиции эмоционального отклика. Эта разница объясняется тем, что себя мы судим по конечным целям, а других – за конкретные действия. О своих намерениях нам известно все, так что мы всегда можем оправдать совершенное благородством порывов. Например, коррупционер скажет, что на его плечах лежит забота о больных родителях. «Если я им не помогу, то кто? Кроме меня, у них никого нет, государство их не лечит, хотя должно. А раз должно, но не лечит, значит, я имею право взять у государства деньги. Да, я поступаю нехорошо, но цель моя благородна, поэтому и мой проступок не такой уж и ужасный». Понимаете? Это как раз тот самый рациональный мыслительный процесс во всей красе.
Другое дело – чужие проступки. Здесь мы судим исключительно сами действия, так как чужие цели нам просто неизвестны. Поэтому для себя мы всегда отыщем смягчающие обстоятельства, а для других – нет. Из-за этого реакция на чужой проступок идет не по рациональному алгоритму со скрупулезным разбором всех обстоятельств, а по реактивно-эмоциональному.
Вот так и получается, что в одних и тех же обстоятельствах мы можем совершать одно и то же, но других будем судить категорично и по всей строгости, а себя – рационально и с учетом всех смягчающих обстоятельств.
Если продолжить разоблачать нашу лицемерную игру в справедливость, то нельзя обойти стороной такое биосоциальное явление, как родственники. Я думаю, никто не поспорит с тем, что кровные связи в нашей жизни занимают особое место. Вы задумывались, почему? Если скажете, что «это же семья, семья – святое», то, значит, не знаете, что в животном мире родственные связи так же важны. И у меня большие сомнения, что для тех же приматов это что-то «святое». Они просто живут по правилам естественного отбора, и их особое отношение к родственникам определяется эволюционной программой, которая реализуется в три шага:
1. Тот или иной биологический признак наследуется через передачу генов отца и матери.
2. Полученные признаки получают случайные изменения через мутацию или рекомбинацию генов.
3. Признаки, проявившие себя наилучшим образом, закрепляются в популяции.
СВОИ НЕСОВЕРШЕНСТВА МЫ ОЦЕНИВАЕМ ПРЕИМУЩЕСТВЕННО С ПОЗИЦИИ ЛОГИКИ, А ОШИБКИ ДРУГИХ, НАОБОРОТ, С ПОЗИЦИИ ЭМОЦИОНАЛЬНОГО ОТКЛИКА.
И так постоянно, круг за кругом. По сути, мы все, с точки зрения эволюции, лишь способ проверить работоспособность того или иного набора генов.
Для нас это неочевидно, ведь мы смотрим на мир с позиции своей единственной и неповторимой жизни. Однако если взглянуть на человечество в целом, то можно сказать, что эволюционная программа каждого из нас представляет собой миссию по созданию максимального количества своих копий. Чем больше их будет, тем выше шанс закрепиться в популяции, так как при размножении наш генотип заимствуется лишь наполовину и то случайным образом. Ребенок получает 50% генов от отца и 50% от матери, хотя правильнее сказать, что 50% – это вероятность каждого нашего гена передаться ребенку. Следуя этой математике, мы можем утверждать, что с нашими сестрами и братьями у нас будет 50% общих генов, то есть ровно столько же, сколько мы сможем передать по наследству.
Таким образом, в рамках первого шага эволюции будет все равно, передадите вы копии генов через рождение собственного ребенка или пожертвуете жизнью, чтобы у кого-то из ваших братьев или сестер появилось двое детей. С точки зрения эволюции, распространять лучшие наборы генов особи могут как самостоятельно, так и помогая близким родственникам оставить потомков.
Эта биологическая математика определяет особое отношение к родственникам, так как все они носители общих с нами генов.
Чем ближе родство и чем больше общих генов, тем сильнее работают кровные связи. Есть даже математическая концепция, которая связывает генетическую выгоду от помощи родственнику со степенью родства. Она была сформулирована в 1964 году английским биологом Уильямом Гамильтоном и сейчас известна как «правило Гамильтона». Суть этого правила хорошо передает шутка другого известного генетика, который говорил, что готов умереть за двух братьев или восемь кузенов.
Итак, наше особое отношение к родственникам предопределено прагматичной логикой эволюции. Поскольку реальных причин этой тяги к родным мы не осознаем, но поголовно ей подвержены, то закрепляем святость родственных уз разными культурными традициями. Фаворитизм по отношению к родным, разумеется, сказывается и на объективности мнения, когда дело доходит до осуждения родственников и незнакомых людей за одно и то же прегрешение. Близких родственников мы судим как себя, то есть используя рациональность и весь комплекс смягчающих обстоятельств. Поэтому там, где чужих мы будем безжалостно карать, для родных всегда найдем оправдания. Эта предвзятость настолько очевидна, что не скрывается, а возводится в поведенческий эталон. В ряде развитых стран родственникам даже запрещают свидетельствовать друг против друга в суде. Все понимают, что это нездоровое поведение, поэтому такие эпизоды трактуются обществом неоднозначно, а порой превращаются в негативный пример, как в случае с печально известным Павликом Морозовым.
Разве такая предвзятость ассоциируется с истинной справедливостью? Ни в коем случае. Для одних одна мораль, для других другая. Это не божественная запредельная справедливость, как нам хочется верить, а вполне себе ограниченная квазисправедливость, ее ситуационная симуляция.
Еще один вариант размежевания чувства справедливости, самый масштабный по степени искажения. В его основе лежит наша подсознательная потребность делить всех людей на две группы: свои и чужие. Это разделение – абсолютно автоматическое и бессознательное, оно заложено в нас на самом глубоком уровне. Нам хватает всего лишь 50 миллисекунд, чтобы произвести разделение на своих и чужих. Это даже быстрее взгляда! Мы поворачиваем голову в сторону незнакомого человека, по зрительным каналам информация попадает в мозг, и пока мы ждем от мозга решения, что же мы должны увидеть, тот успевает определить расу, пол и возраст незнакомца, после чего передает результат в наше сознание с активацией всех соответствующих нейропротоколов. Если человек оказался иной расы, то мгновенно возбуждается та часть мозга, которая отвечает за чувство опасности (миндалина), если своей – активируется система распознавания лиц.
Теперь давайте посмотрим, что мозг делает с этой информацией и как оперирует нашим чувством справедливости.
В этой области проведено уже великое множество экспериментов, но начнем мы с реакции детей. Одна из самых масштабных работ на эту тему принадлежит Филиссе Кац. Работая клиническим психологом, она большую часть своей карьеры посвятила изучению детской предвзятости по признакам расы и пола. Кац вела наблюдение за 100 чернокожими и 100 белыми детьми на протяжении шести лет их жизни. Какие же выводы были сделаны? Во-первых, уже в шестимесячном возрасте у детей проявляются первые признаки неравнодушия к иному цвету кожи. Зафиксировано это было через замер времени удержания взгляда. Младенцам показывали фотографии разных людей, и на тех лицах, чей цвет кожи не совпадал с цветом кожи родителей, дети фокусировались дольше. Во-вторых, когда этим детям исполнилось три года, Кац показала им фотографии других детей и попросила выбрать тех, с кем они хотели бы дружить. 86% выбрали детей своей расы.
Похожий тест с детьми, но только уже европеоидной расы провела Бриджит Виттруп из Техасского университета. Она отправилась в Остин, один из самых либеральных городов штата Техас, и показала белым детям серию «Улицы Сезам», в которой главные герои посещают дом афроамериканской семьи. После этого она спрашивала, сколько там злых белых людей и сколько злых черных. На первую часть вопроса дети отвечали: «Почти нет». На вторую – «некоторые» или «многие».
Меняется ли ситуация со взрослыми? Здесь достаточно рассказать всего об одном эксперименте китайских ученых. Они с помощью функциональной магнитно-резонансной томографии проанализировали активность передней поясной коры мозга испытуемых, наблюдавших, как причиняют боль представителям разных рас. Ученые решили посмотреть, зависит ли уровень нашего сопереживания другому человеку от того, к какой расе он принадлежит. Они подготовили видеоролики с лицами европейцев и китайцев, подвергшихся болезненным (укол иглой) и безболезненным (касание ватной палочкой) действиям.
Потом эти ролики показывали представителям обеих рас и сканировали активность их мозга. Сначала замерялась реакция при виде касания ватной палочкой, а после, на контрасте, – на укол иглой. Получились следующие результаты.
Как отметили сами ученые в итоговом отчете, «эмпатический нейронный ответ был меньше, если участники смотрели на лица других рас». То есть когда кололи иголкой лицо белой женщине, у европейцев мозг на это реагировал ощущением собственной боли, в то время как у китайцев такой реакции не было. Аналогичный результат получился и в обратном случае: европейцы демонстрировали отсутствие сочувствия китаянке, а китайцы, наоборот, ей остро сопереживали.
Рис. 34
Также быстро мозг соотносит людей по признакам пола, возраста или социального статуса. Это глобальная система размежевания, и в случае с другой расой она просто порождает чувство непосредственной опасности, что делает это деление особенно ярким. Однако такое же чувство опасности, например, вызывают у женщин мужчины. Это происходит потому, что нервная система женщин знает о существовании четвертой «Б» в нервной системе противоположного пола и классифицирует мужчин как объект повышенной опасности.
Для чего мозг занимается разделением на своих и чужих?
За этим стоит необходимость управлять нашей просоциальностью. Под просоциальностью понимается повышение социальной активности в конкретные моменты времени. Если мы интуитивно разделяем всех вокруг на своих и чужих, то в случае нанесения вреда своим вероятность нашего вмешательства в ситуацию увеличивается, и та самая социальная активность возрастает. Поскольку мы ощущаем повышенную ответственность за своих, у нас появляется дополнительная мотивация действовать, если им что-то угрожает. Этой дополнительной мотивации не достичь без самоидентификации, то есть без размежевания на своих и чужих. «Наших бьют!» – магия этого заклинания работает, только если есть наши и не наши, свои и чужие.
Зачем мозг добивается от нас просоциальности?
Побуждая нас вмешиваться в ситуацию, чтобы помочь своим, мозг на самом деле стимулирует нас на конфронтацию друг с другом. Помогать своим можно напрямую, а можно – нанося вред чужим, и многочисленные эксперименты показывают, что второй вариант для нас даже предпочтительнее. Мозг подстегивает нас неравнодушием к своим, чтобы мы развивали, а не гасили конфликты с чужими. Здесь, собственно, и скрыт интерес эволюции. Она заинтересована не в нас, а в нашем цивилизованном обществе, которому, чтобы развиваться, нужно избегать покоя.
Показательный пример – результаты моделирования[11], когда ученые использовали искусственный интеллект для участия в военных играх: «Мы обнаруживаем, что большинство изученных ИИ обостряются в рассматриваемые сроки даже в нейтральных сценариях без изначально предусмотренных конфликтов. Все модели демонстрируют признаки внезапной и труднопрогнозируемой эскалации».
Поскольку в основе данных, на которых обучаются искусственные интеллекты лежит история человеческих войн, то у них получилось подсветить эту общевидовую особенность, которая заставляет человека конфликтовать даже в условиях, когда можно договориться.
Таким нехитрым способом эволюция стимулирует наше развитие. Ей неважно, что из-за этого механизма мы успели провести 15 000 войн и уничтожили только в прямых конфликтах 3,5 миллиарда себе подобных. История человечества – это история конфликтов, которые произошли не по случайности и не по прихоти отдельных «плохих» людей. За такой нескончаемой чередой войн стоит определенный замысел, и в основе него лежит обязательное деление на своих и чужих.
Ученые даже определили химическое вещество, которое мозг использует для управления нашей просоциальностью.
Его название – окситоцин. Он относится к группе нейромедиаторов, но до недавнего времени считался «гормоном любви». Однако в свете новых открытий его правильнее назвать «молекулой размежевания». Но давайте обо всем по порядку, потому что история изучения окситоцина на самом деле насыщена крутыми сюжетными поворотами.
Еще каких-то 50 лет назад об этом нейропептиде ничего не знали. Ученые того времени считали окситоцин исключительно гормоном, который помогает матке сокращаться во время родов, а потом запускает процесс образования молока в молочных железах. Однако с движением науки вперед нейробиологи стали замечать, что нейроны, которые запускают выработку гормона, также посылают сигнал в другие отделы мозга, в том числе связанные с дофаминовой системой. Это прямое свидетельство того, что окситоцин как-то связан с нашим поведением. Ученые предположили, что если окситоцин обеспечивает подготовку организма к родовым и послеродовым процессам, то, скорее всего, он воздействует и на материнское поведение. Такое влияние действительно было установлено в экспериментах над крысами, когда прямое введение окситоцина в мозг нерожавшей особи создавало у нее ощущение того, что она родила. Такие крысы начинали охранять чужих детенышей и ухаживать за ними как за своими. Когда же ученые блокировали синтез окситоцина у настоящих крыс-матерей, те тут же забывали о своем потомстве.
Этим дело не кончилось, далее ученые начали изучать влияние окситоцина на поведенческую модель человека. Что при этом удалось выяснить? Для начала то, что окситоцин играет существенную роль в укреплении супружеских связей. Под его влиянием пары лучше находят общий язык даже при обсуждении острых вопросов. За пределами брака окситоцин проявляет себя как стимулятор дружелюбия, добродушия, доверчивости и отзывчивости. В статусе «гормона любви» окситоцин и закрепился в умах обывателей.
Однако наука продолжила свое движение и со временем принесла новые и, я бы сказал, даже шокирующие открытия. Нейробиологи стали замечать, что в экономических играх люди, находящиеся под действием окситоцина, проявляют более сложную гамму чувств. Оказалось, что если они соревнуются с анонимными незнакомцами, то окситоцин, наоборот, уменьшает степень доверия, а в случае победы усиливает степень злорадства. Это никак не вязалось с образом «гормона любви», поэтому ученые зацепились за этот парадокс и начали его раскручивать.
Немецкий психолог Де Дрэй провел целую серию экспериментов, в ходе которых выявил связь окситоцина с разделением на своих и чужих. Испытуемые, которым ввели окситоцин, демонстрировали более ярко выраженную межгрупповую предвзятость. В то же время рос и внутригрупповой фаворитизм. Проще говоря, окситоцин действительно вызывал рост «любви», но только к своим и только за счет усиления «нелюбви» к чужим.
Подводя итог, можно сказать, что окситоцин делает нас более дружелюбными и заботливыми по отношению к своим (супруг, союзник по команде, одногруппник), но одновременно грубее по отношению к чужим. И если интенсивность просоциальности модулируется пептидом, сопровождающим наше рождение, то, на мой взгляд, это отличное доказательство того, что размежевание на своих и чужих не просто психологический аффект отдельных «плохих» людей, а неотъемлемая часть природы всех людей на Земле.
Подводя итог про разделение на своих и чужих, нужно сказать, что это очень мощный и эволюционно значимый механизм. Он лежит за пределами наших личных желаний и при этом пронизывает всю нашу жизнь, поэтому силу искажения, которому он подвергает наше представление о справедливости, даже сложно вообразить.
Мы говорили преимущественно о предвзятости по признакам расы, пола и возраста, но это лишь вершина айсберга. В реальности же групп, с которыми мы себя соотносим, значительно больше: любители BMW, болельщики «Спартака», жители Химок, адепты Apple, активисты ЗОЖ, поклонники русского рока, учащиеся 7 «А», вегетарианцы и т. д. Этих групп миллионы, и каждая из них служит основанием для очередного разделения на своих и чужих.
ВРАГ МОЕГО ВРАГА – МОЙ ДРУГ, СОЮЗ С ВРАГОМ РАДИ ПОБЕДЫ НАД ЕЩЕ БОЛЬШИМ ВРАГОМ, ГОТОВНОСТЬ ЖЕРТВОВАТЬ СОБОЙ РАДИ ПОБЕДЫ НАД ВРАГОМ – ВСЕ ЭТИ ПРОЦЕССЫ КАТАЛИЗИРУЮТСЯ ПРОСОЦИАЛЬНОСТЬЮ И НЕВОЗМОЖНЫ БЕЗ БЕССОЗНАТЕЛЬНОГО ДЕЛЕНИЯ ОКРУЖАЮЩИХ НА СВОИХ И ЧУЖИХ.
Мало того, благодаря исследованиям социального психолога Анри Тэшфела мы знаем, что, если разделить людей на группы по самым незначительным критериям, они все равно сформируют предпочтение одной из них. Даже максимально похожие люди, собранные вместе, все равно найдут какой-то ничтожный признак, который тут же наделят важностью, чтобы оправдать разделение. Мышление человека не способно работать вне этой парадигмы, чужие будут определены в любом случае – это исключительно вопрос выбора признака. Соберите максимально похожих людей, поделите на две группы, одним дайте зеленые майки, другим красные. И вы увидите, как начнет меняться отношение людей друг к другу. Лояльность зеленых маек друг к другу будет расти, а к красным, наоборот, уменьшаться. Это абсолютно бессознательный процесс, цель которого – не найти истину, а создать конфронтацию.
Если цвета майки достаточно, чтобы стать чужим, то представьте, что при этом происходит с нашим чувством справедливости. Оно не просто искажается, а выворачивается наизнанку. Все наше осознанное участие в этом случае происходит постфактум и только для рационализации возникшей предвзятости. Не в силах объяснить себе и другим наше поведение, мы начинаем «натягивать сову на глобус» или просто прикрываемся продвинутой интуицией: «Не могу объяснить, но уверен, что те, другие, не правы, и все тут».
Прежде чем обсуждать прикладную часть справедливости, давайте немного освежим в памяти «содержание предыдущих серий».
Ранее мы убедились, что на биологическом уровне люди одержимы стремлением к справедливости, потому что мозг вознаграждает за это дофамином, который наше сознание запрограммировано воспринимать как эквивалент счастья. Дофамин, как вы помните, играет важнейшую роль в нашей мотивации. Еда, секс, поиск новизны – все это управляется посредством дофамина. Разнообразные эксперименты с экономическими играми показали, что чувство справедливости тоже связано с синтезом дофамина.
Мы отметили важное свойство справедливости – необходимость свободы выбора. Механизм справедливости не включается, если мы понимаем, что субъект, с которым мы имеем дело, не отвечает за свои действия (ребенок или сумасшедший), вынужден действовать вопреки собственным желаниям («я не виноват, мне приказали») или вовсе не человек (сломавшийся холодильник). Так стало понятно, для чего мозг погружает нас в иллюзию свободной воли: он делает это, чтобы скрыть нашу детерминированность, чтобы в чужих поступках мы видели не автоматические действия, а собственные желания.
На машину обижаться нельзя, а вот на плохого Василия Иванова можно. А то, что за Василия Иванова принял решение его автоматический мозг, нам знать не надо. Иначе людям будет очень сложно обижаться на этого плохого человека, ведь причина его поступков окажется за пределами его самого и его воли. А будет она в генотипе, полученном при рождении, опыте, пережитом в детстве, поступках других людей и так далее, вплоть до повышенной концентрации определенных бактерий в его кишечнике.
Если мы будем понимать всю эту связь причин, то быстро придем к осознанию несамостоятельности человека в собственных желаниях. Значит, и не сможем задействовать механизм справедливости точно так же, как и не используем его против тех, кто действует по принуждению. Не используем механизм справедливости – не заключим социальные договоры и не повысим уровень организации до цивилизованного общества.
Справедливость – изобретение эволюции, перед нашим носом подвесили дофаминовую морковку, чтобы мы гнались за ней и крутили шестерни цивилизованной платформы.
Закончили разговор мы на том, что для нас справедливость – очень аморфное понятие, которое существует только в субъективных внутренних мирах, которые истолковывают ее в контексте собственных желаний. Вселенской справедливости, в которую мы так хотим верить, нет, но есть ее симулякры в голове каждого из нас. Их эффекта достаточно для работы социальных договоров, но не хватает, чтобы использовать собственное ощущение справедливости для успешной практики мотивационной власти.
Как же тут быть нейроменеджеру? Все жаждут справедливости, но как ее давать, если она у каждого своя? Ситуация похожа на патовую, и она действительно такова, если ставить себе именно эту задачу.
Запомните: нельзя удовлетворить чувство справедливости всех вокруг.
И не потому, что это сложно, а потому, что невозможно. Наша эволюционная миссия требует постоянного конфликта и социального раздора, чтобы шестеренки цивилизованного общества крутились, а не примерзали друг к другу. Поэтому если одному будет очень хорошо, то другому станет от этого плохо, даже если до этого было отлично.
Например, повысили человеку зарплату выше его ожиданий, и он счастлив, а потом узнает, что другому повысили еще больше. И все, счастье сотрудника мгновенно торпедировалось чувством зависти. Получается, что человек жил, абсолютно довольный своей зарплатой, и считал ее справедливой, но стоило ему узнать, что кто-то, на его взгляд, менее достойный, получает больше, как справедливость обратилась в прах, а счастье испарилось. Мы становимся несчастливы только от того, что узнаем о счастье других. Мы придумали даже разделение зависти на черную и белую, чтобы более гибко выражать это мощное чувство. А кроме зависти есть еще ревность, предвзятость, злорадство, жадность и целый букет более тонких чувств похожей модальности. Они делают достижение всеобщей справедливости просто невозможным.
Если справедливость для каждого – утопия, то нужно сфокусироваться на более реальной задаче. Это приведет нас к мысли о том, что нужно не бороться за справедливость для всех, а сглаживать проявления значимой несправедливости.
Эта задача на первый взгляд кажется не такой уж и сложной. Веди себя уважительно по отношению к людям, не перегибай палку, вот и весь рецепт. Однако именно такое ощущение должно быть у тех, кто воспринимает себя носителем истины в последней инстанции и даже не допускает мысли, что значимая несправедливость может крыться в очень тривиальных и обыденных вещах.
Чтобы далеко не ходить, давайте в качестве примера рассмотрим такую простую и понятную всем задачу, как «справедливая оплата труда». Она очевидна большинству руководителей, и, я думаю, не найдется лидера, который будет отстаивать целесообразность несправедливой оплаты. Следовательно, мы все решаем эту задачу, основываясь на собственном чувстве справедливости.
Как я уже отметил выше, все руководители согласны, что оплата труда должна быть справедливой. Однако при этом за свою практику я не раз сталкивался с ситуациями, когда критерии справедливости даже в таком очевидном для всех вопросе легко искажались, порождая ту самую значимую несправедливость.
Как такое может быть? Если вы подумали, что я веду к тому, что работодатель должен идти на поводу у специалистов и давать им повышения, которые они сами считают заслуженными, то, конечно же, нет. Это пагубная практика, и, как мы выяснили в главе о материальной мотивации, ни к чему хорошему она не приводит. Поэтому речь здесь идет о зарплате, справедливой с точки зрения рынка.
Конкурентная заработная плата – самый что ни на есть объективный критерий. Это настолько очевидно, что не найдется менеджера, который будет доказывать обратное. Однако загвоздка в том, что человеческая натура очень легко скатывается в двойственное толкование даже такого простого принципа. Выглядит это следующим образом. Платить по рынку – справедливо, поэтому переплачивать неправильно. Но если можно недоплатить, то это уже и не так уж неправильно.
На практике это обычно звучит так: «Ну он же не просит повышения, значит, ему не надо».
Понимаете, что происходит? Наша ментальная модель в этом случае очень ловко подменяет приоритеты. Если мы выбираем рынок в качестве объективного арбитра, признавая, что люди необъективны в оценке собственного труда, то почему суждения сотрудников становятся объективными, когда они не просят повышения? Разве это справедливо? Нет, это прямое нарушение нами же выбранного критерия справедливости. Справедливой оплата труда считается, если она соответствует рыночным значениям. Если она выше, то перестает быть таковой, если ниже, то, соответственно, тоже.
Как получается, что мы так легко отказываемся от нами же установленных правил игры, когда это оказывается выгодно? В этом и заключается пластичность нашего чувства справедливости, оно подстраивается под контекст и демонстрирует разный результат даже в таких математически прозрачных вопросах. Мало того, мы делаем это без какой-то задней мысли, даже не замечая, как отступаем от своих же идеалов, поскольку у нас всегда есть оправдания. Давайте посмотрим, какие они.
Когда сотрудник решает претендовать на зарплату выше рыночной, мы обязательно просим его аргументировать и обосновать свое желание. В этой ситуации он должен убедить нас встать на его сторону. Меняется ли модель нашего поведения в противоположной ситуации, когда человек получает меньше рынка, но при этом не просит о повышении? Да, определенно. Нас не нужно будет убеждать, достаточно молчаливого согласия. Ну раз не просит, значит, не надо, он же сам знает, как лучше. И в этой ситуации мы видим второе искажение справедливости, потому что на самом деле мы не можем знать, что ему действительно не надо, поскольку процесс убеждения не состоялся. В одном контексте мы требуем доказательств, в другом заочно наделяем человека ультимативным экспертным правом. Такие проявления несправедливости, разумеется, имеют последствия, поскольку люди все разные и для некоторых тождество «не просит = не надо» не выполняется.
Вспомните, эффект Даннинга – Крюгера, упоминавшийся в разговоре о сотрудниках низкой квалификации. Под его воздействием у таких людей рождается ложная уверенность в осведомленности при отсутствии реальных знаний. У этого эффекта есть и обратная сторона: из-за него профессионалы, наоборот, начинают страдать от недостаточной уверенности в своей компетентности, что порождает серьезные психологические явления. Одно из них – «синдром самозванца», при котором человек не способен приписать свои достижения собственным усилиям. Согласно имеющимся исследованиям, этому синдрому подвержены 40% людей, добившихся успеха. Подобная ситуация должна заставлять руководителей заострять внимание на таком сотруднике. Возможно, он остро нуждается в поддержке, так как его профессионализм сыграл против него самого. И если мы поддержим его неуверенность в себе, погнавшись за возможностью ему не платить, то только закрепим ее. Мы сэкономим три копейки, но в будущем не заработаем миллионы, потому что неуверенный в себе специалист тратит энергию на борьбу с собой, а не на реализацию своих возможностей.
А как вам причина не просить повышения в силу природной скромности?
Такая причина кажется какой-то не взрослой, а соответственно, и недостойной внимания. Однако это большое заблуждение. Я лично встречал огромное количество крутых специалистов, которые просто стеснялись говорить о своих запросах. Кто-то считал это стыдным, кто-то унизительным, а кто-то даже проявлением пассивной агрессии, будто их желания могут разозлить другого человека или поставить в неудобную ситуацию. Мы все ожидаем от взрослых людей определенной адекватности, но это ничем не оправданные надежды, ведь, как говорится, «нормальных нет, есть недообследованные». У кого-то бзик, что просить повышение – агрессия, а кто-то считает такое отношение просто нелепым. Однако то, что для одного иллюзия или пустота, для другого может оказаться смыслом жизни.
Для кого-то зимняя рыбалка – предел мечтаний, для кого-то – наиужаснейшая пытка. При этом мы с пониманием смотрим на людей, которые в 30-градусный мороз едут на ледяное озеро, чтобы пробурить там лунку и застыть рядом с ней на пять часов. Мы понимаем, что для них это важно, и уважаем их выбор. Почему-то такого понимания не находят люди, которым важно быть скромными. Без этого понимания вы рискуете неверно истолковать пассивность человека. Вы не разглядите за его мнимым безразличием сильную неудовлетворенность, которую он не может открыто показать из-за еще более сильного желания избавить себя от эмоциональных переживаний.
Итого, даже в таком привычном для нас вопросе, как адекватная оплата труда, мы склонны порождать несправедливость целых два раза. Первый – когда подменяем критерий справедливости, выбрав таковым рынок, а потом легко от него отступив, как только нам это стало выгодно. Второй – когда подменяем уровень экспертности человека, в одном случае требуя доказывать свою позицию, а в другом соглашаясь с ней не глядя.
Если наше чувство справедливости настолько пластично в вопросе оплаты труда, то представьте, сколько несправедливости мы допускаем там, где нет объективных критериев. А ведь именно такой контекст окружает большую часть нашего рабочего процесса: зоны ответственности размыты, сроки горят, цели имеют привычку быстро меняться, вылезают форс-мажоры, возникают конфликты, недопонимания, разночтения. Как во всем этом избежать проявлений несправедливости?
В этом случае практических советов можно дать очень много. Однако все они будут работать после того, как вы научитесь бороться с собственным ощущением носителя единственной истины. Преуспеть в этом вам поможет привычка «думать медленно», или, говоря проще, привычка сомневаться.
Разумеется, задачи начать сомневаться везде и во всем у нас не стоит, это контрпродуктивно. Нам необходимо сохранить за собой способность принимать решения быстро и уверенно, потому что никому не нужен колеблющийся лидер. Задача иная: научиться понимать моменты, когда ментальная модель будет особенно сильно искажаться. Эти ситуации нужно заранее определить, заучить и уже при попадании в них начинать «сомневаться». На бумаге эта идея звучит просто, давайте посмотрим, что она представляет собой на практике.
Для этого еще раз обратимся к нашему образу мышления.
Мы достоверно знаем, что на физическом уровне он представляет собой совокупность химических реакций, ежесекундно протекающих в наших нейронах. Их цель – упростить бесконечно сложный окружающий мир до примитивных категорий, которые позволяют нам получать простые ответы на сложные вопросы. В итоге это дает нам возможность решительно действовать в условиях ограниченного объема информации.
Однако вместе с этим аналогичная ментальная модель наделяет нас способностью фокусироваться на задачах, продумывать последствия своих действий, принимать волевые решения и делать все то, за что мы считаем себя разумными. Как же это возможно? Это два разных ментальных шаблона: один нацелен на скорость принятия решений, другой – на точность. Как они могут работать одновременно?
Внимательный читатель, скорее всего, понял, что это противоречие объясняется дихотомией нашего восприятия. Две половинки самой эволюционно молодой части мозга постоянно спорят с друг с другом о том, как нам реагировать на происходящие события. Вентромедиальная зона пытается разглядеть в ситуации эмоционально значимые факторы и, как только их находит в достаточном объеме, пускает процесс принятия решения по максимально короткому маршруту. Дорсолатеральная зона, наоборот, старается воспринимать ситуацию максимально рационально, с учетом всех обстоятельств, рисков и далекоидущих последствий. От того, как провзаимодействуют эти две половинки, и зависит то, насколько обдуманными станут наши действия, будут ли они демонстрацией разумной воли или «животной» реакцией.
Итак, зная об этих особенностях нашего мыслительного процесса, мы можем определить признаки решений, в которых раскрываем свою разумность, и решений, которые нельзя назвать таковыми, потому что они идут по упрощенной схеме физиологической обработки.
На что нужно обращать внимание в первую очередь?
На приходящие к нам моментально и не вызывающие сомнений суждения о чужих действиях.
Проблема в этом случае именно в скорости, потому что для себя мы связываем ее с очевидностью: все настолько понятно, что даже сомневаться не приходится. И если эти умозаключения касаются физического мира, то все нормально, но если другого человека, то очевидности здесь не может быть по определению. Любая категоричность тогда достигается исключением дорсолатеральной зоны из мыслительного процесса. Из-за этого у нас не остается даже физической возможности подвергнуть умозаключение взвешенному анализу. Оно приходит к нам готовым как непреложная истина, поэтому мы не чувствуем того, насколько сильно бессознательная часть вмешалась и повлияла на него.
Чтобы скомпенсировать этот «животный» автоматизм, нам эти умозаключения нужно отслеживать и подвергать дополнительной рефлексии. Необходимо осмыслить ситуацию рационально, поискать изъяны, попытаться защитить аргументы в пользу контрверсии. Грубо говоря, заставить себя искусственно разглядеть неправоту в суждениях, которые вам кажутся абсолютно очевидными.
Но смысл этого упражнения не в том, чтобы менять свою точку зрения. Надо понимать, что наши убеждения – это не чистая логика и интеллект, это и наша личность, поэтому быстро менять их не получится при всем желании. Смысл упражнения в том, чтобы развить в себе когнитивное спокойствие в отношении своей возможной неправоты и сделать эту способность качеством нашей личности. Нам нужна привычка рефлексировать над категоричными суждениями о других людях, чтобы повысить свою чувствительность к тому, что они на самом деле «говорят», чего добиваются и чем руководствуются. Получив доступ к этому контексту, вы уже не сможете его игнорировать, поэтому подсознательно станете учитывать его в собственных решениях, а это прямой путь к поиску лучших компромиссов и предотвращению значимой несправедливости.
Открыв в себе умение сомневаться и выработав когнитивное спокойствие к своей возможной неправоте, вы сможете переоткрыть для себя полезность коллективной работы.
Это следующий этап вашей эволюции как нейроменеджера, практикующего мотивационную власть. Как бы сильно вы ни работали над собой, вы всегда будете упираться в непреодолимые ограничения собственной ментальной модели. Мы не можем управлять своими чувствами и игнорировать эмоционально значимые для нас факторы, поэтому симулякр справедливости будет всегда компрометировать наши действия.
Вы не задумывались, почему нам так хорошо удается давать советы другим и так сложно следовать им самим?
Когда мы даем кому-то советы, то смотрим на ситуацию вне контекста сформированных предубеждений, ранее данных обязательств и эмоционально значимых факторов. Для нас это просто ситуация, поэтому нам легко рассуждать о ней с позиции рациональности и здравого смысла. Когда же дело доходит до нас самих, то даже те подкрепленные множеством аргументов советы, которые мы даем другим, почему-то теряют свою силу. На первый план выходят неучтенные до этого факторы лени, гордости, брезгливости, эгоизма, ревности, страха, стресса, жадности и всего остального букета чувств, которые мы не можем игнорировать. Выясняется, что здравый смысл – не главное, а руководствуемся мы не логикой, а вот этим буйством чувств, которыми наполнена наша черепная коробка.
Есть ли в этих чувствах смысл? Несомненно, они основа нашей человечности, поэтому отказываться или подавлять их абсолютно контрпродуктивно. Другое дело, когда чувства запутываются, накладываются, перемножаются в противоречивом и болезненном восприятии мира. Вместо «человечности» мы получаем пустые переживания, надуманные проблемы, необоснованную агрессию и все то, что заставляет нас зацикливаться на чувствах, а не просто переживать их.
В случае с миссией нейроменеджера, которая направлена на предотвращение значимой несправедливости, можно сказать, что наши чувства, по крайней мере – их деструктивная часть, нам в этом помогать не будут, поэтому их нужно учиться купировать. Сделать это можно с помощью привычки, которая на регулярной основе будет обогащать наше личное эмоционально мотивированное суждение рациональным мнением «коллективного разума».
Что из себя представляет «коллективный разум» на практике? Для меня это круг из двух-трех таких же лидеров, как и я, с которыми меня объединяют общие цели и у которых есть авторитетное мнение о том, как этих целей достигнуть. К этим людям я внимательно прислушиваюсь и выражаю искреннюю благодарность за их обратную связь.
Подводя итог главы о справедливости, хочется подчеркнуть следующее. Да, тяга к справедливости действительно протомотив – глубинное, бессознательное стремление, которое движет нами и запускает каскад последующих желаний и действий. Поэтому любой лидер, претендующий на использование мотивационной власти, обязан выработать подход, минимизирующий проявление значимой несправедливости в отношении своих подчиненных.
Сложно ли это? Безусловно! Хотя мы и одержимы стремлением к справедливости, удовлетворить эту потребность полностью нам не суждено, ведь справедливости как таковой нет в природе. Справедливость – это не торжество добра над злом или правды над неправдой, а инструмент контроля нашей просоциальности, созданный биологически детерминированной системой. Именно благодаря ей мы появились на свет, и именно она направляет нас по спирали эволюционного замысла.
Преодоление кризиса, связанного с конфликтом между верой в справедливость и осознанием ее иллюзорности, становится ключевой вехой на пути нейроменеджера. Это тот рубеж, который отделяет просто талантливого менеджера от нейроменджера, способного эффективно управлять в условиях новой реальности.
Не пройдя этот этап, не осмыслив и не приняв необходимость отказаться от собственных представлений о справедливости ради общего блага, вы вряд ли сможете полностью реализовать свой потенциал в мотивационной власти. Возможно, именно готовность пожертвовать личным пониманием справедливости ради коллективного блага станет той уникальной способностью, которая позволит нейроменеджерам оставаться востребованными в мире, где все больше процессов управляется искусственным интеллектом. Ведь самопожертвование – это то немногое, что пока недоступно машинам, но под силу нам, людям. И именно в этом может заключаться наше преимущество в эпоху цифровой трансформации.