Мы уже с вами выяснили, что сознание вторично. Но зачем тогда оно нужно мозгу?
Когда я начал разрабатывать концепцию нейроменеджмента, я понимал, что это ключевой вопрос и только дав на него ответ, можно погружаться в тему бессознательного и взаимопонимания между людьми. Но еще больше меня занимало другое: почему мы уверены, что первично наше сознание, а тело и мозг существуют, только чтобы служить нашей воле? Тысячи поколений людей сменяют друг друга, не подозревая о границах, в которых заперто их сознание. Ведь подсказки разбросаны повсюду. Каждый миг наша жизнь кричит нам в лицо: «Ты иллюзия!» Мы же этот крик не слышим, потому что все это время мозг бубнит нам в ухо: «Ты босс, ты босс, ты босс».
Взять, например, нашу память. Почему какие-то вещи я помню, а какие-то нет? Ведь никто у меня не спрашивал разрешения что-либо стирать. Ну ладно, я готов смириться, что права на редактирование есть у кого-то еще. Будем считать, что этот кто-то занимается уборкой. Но почему таких прав нет у меня? Я, знаете ли, тоже хочу устроить субботник своим воспоминаниям. Забыть того придурка на велосипеде, который сбил меня в парке или случайно обнаруженную царапину на машине, которая разрушила мою гармонию перфекциониста. Эти воспоминания управляют мной – как мне их стереть? Я этого хочу! Это мое тело, я его повелитель, почему кто-то за меня решает, что оставить, а что удалить?
Или другой пример – наши чувства. Почему нам бывает грустно или весело и где эти «грусть» и «веселье» находятся? Если у нас в сознании, то почему нельзя волевым усилием перестать грустить? Почему мы можем поднять руку, но не в силах приказать себе прекратить нервничать? Или, что еще хуже, влюбленность в кого-то. Кто проходил через это, знает, что логикой и самовнушением половодье чувств не унять. Его можно пережить, но не подчинить, громко сказав вслух: «Я больше не буду о тебе думать». Мы знаем, что никакие слова и убеждения здесь не помогут. Так в чем же дело? Где наш контроль над чувствами? Как-то эта ситуация не укладывается в концепцию, в которой мозг и тело призваны служить нашей воле, не так ли?
Давайте начистоту. Мы уже знаем, что мозг управляет нашим поведением с помощью врожденных потребностей и рефлексов. Но почему мы считаем, что все остальные наши желания вроде выбора работы или марки любимого кофе изолированы от бессознательной части мозга? Какие у нас есть доказательства?
Их нет. Мы принимаем как должное, что мозг вмешивается в нашу жизнь на уровне врожденных потребностей и рефлексов, но не допускаем даже мысли, что и вся остальная наша активность может быть так же автоматична. У нас нет доказательств, но есть стойкое убеждение. Откуда же оно берется? Ответа на этот вопрос у нас тоже нет… Все, что мы имеем, – слепая вера в собственную правоту. Не могут же наши ощущения нас обманывать!
ВРОЖДЕННЫЕ ПОТРЕБНОСТИ ГРУБО ВМЕШИВАЮТСЯ В НАШИ ОСОЗНАННЫЕ ПЛАНЫ, А РЕФЛЕКСЫ ТАК ВООБЩЕ ДАЖЕ НЕ ПЫТАЮТСЯ СПРАШИВАТЬ РАЗРЕШЕНИЯ.
Но позвольте, если бы мы всегда брали на веру то, что воспринимаем с помощью органов чувств, то до сих пор бы считали, что Земля плоская. У нас просто нет оснований думать иначе, ведь, когда каждый из нас смотрит под ноги, он явственно видит плоскость, а не шар. Да и разум подсказывает, что мы бы падали или ходили вниз головой, если бы Земля была круглой. Как же могло случиться, что сейчас, вопреки информации от наших органов чувств, мы уверены, что она круглая? Это знание стало следствием отказа от собственной интерпретации в пользу бездушных математических доказательств и эмпирических свидетельств (например, кругосветных путешествий). Да, они противоречат нашим наблюдениям, но такова цена объективности. То же самое применимо и к мозгу. Есть наши ощущения, и есть реальность. И они не обязательно тождественны друг другу.
Я вижу всю эту ситуацию следующим образом. Самосознание зачем-то нужно мозгу (позже мы обязательно ответим и на этот вопрос). Ему важно, чтобы его автоматические решения были удостоверены печатью «человеческой личности».
«Вы что думаете, у настоящего человека – у меня, или там, у Митеньки – есть личность, которая принимает решения? Это в прошлом веке так считали. В действительности человеческие решения вырабатываются в таких темных углах мозга, куда никакая наука не может заглянуть, и принимаются они механически и бессознательно, как в промышленном роботе, который мерит расстояния и сверлит дырки. А то, что называется “человеческой личностью”, просто ставит на этих решениях свою печать со словом “утверждаю”. Причем ставит на всех без исключения».
Мы начали главу с вопроса: «Если сознание вторично, то зачем оно нужно мозгу?» К нему же и вернулись в итоге. Что изменилось? Теперь мы понимаем, зачем конкретно нужен ответ на этот вопрос. Если раньше мы задавали его скорее из праздного любопытства, то теперь, когда установили зависимость самосознания от детерминированного мозга, ответ поможет нам узнать фундаментальные мотивы людей, которые сами они могут и не осознать. А раскрыв их, мы сможем найти ту самую «формулу правильного менеджмента», которой так не хватает современным руководителям.
Однако для ответа сначала нужно понять эволюционный смысл самосознания и причины появления иллюзии свободного и независимого деятеля, в плену которой находится человек. Подумайте сами, ведь наше сознание – это парадокс. Мы привыкли воспринимать мать-природу и ее творения как нечто очень тонко сбалансированное и настроенное, где нет ничего лишнего и бесполезного. Как при таких правилах игры могло появиться наше самосознание? Ведь оно испытывает чувства, порождаемые автоматическим мозгом, имеет ограниченный тем же мозгом доступ к памяти, но при этом не может ни на что влиять, а только осознает принимаемые мозгом решения. Это очень похоже на режим read-only, гостевой доступ, права наблюдателя. С той лишь разницей, что наблюдатель воспринимает их как права администратора. Разве в таком режиме есть какой-то биологический смысл? Какую задачу мозг пытается решить с помощью наблюдателя, погрузив его в иллюзию самостоятельного и полноправного деятеля?
Скажу сразу, однозначного ответа в научном сообществе не существует. И это неудивительно, ведь вся модель эволюционного развития человека была сформулирована под влиянием очень примитивных представлений о мозге. Если собрать все имеющиеся у человечества знания о центральном отделе нервной системы, то 99% из них мы получили за последние 100 лет, 50% – за последние 10, а 25% – в этом году. То есть мы только-только узнаем о том, что мозг из себя представляет на самом деле.
До последнего момента человечество даже не догадывалось, что наше сознание управляется через обычные физические процессы. Мы считали его какой-то трансцендентной сущностью, даром богов. После изобретения функциональной томографии все изменилось. Только когда созданные нами приборы предоставили неоспоримые свидетельства того, что нашим решениям предшествует бессознательная активность мозга, стало понятно: мозг – нечто большее, чем просто один из органов. Сейчас ученые понимают, что мозг детерминирован, но от нашего сознания эту детерминированность скрывает. Поэтому вопросы о свободе воли и смысле существования самосознания очень похожи между собой. По крайней мере, ответ на первый даст ответ и на второй. А поскольку признавать отсутствие свободы воли человечество в массе своей еще не готово, то и вопрос о смысле самосознания тоже ускользает от широких дискуссий.
Знаменитый эксперимент Бенджамина Либета состоялся в 1983 году. Спустя 40 лет ученые провели множество новых опытов, желая опровергнуть результаты эксперимента Либета, но лишь подтвердили их с более высокой точностью. Сейчас у нейробиологии есть твердая предметная основа, чтобы обсуждать детерминированность сознания, но этот дискурс не развивается во что-либо прикладное. Другие науки делают вид, что открытия Либета не существует, и даже не пытаются менять устоявшиеся доктрины. Философы придумывают всё новые определения свободы воли. Психологи говорят о важности любить свое внутреннее «я», но не хотят разбираться в нейромедиаторах, которые это «я» формируют. Да что говорить, для большинства людей любая идея о собственной ограниченности не находит понимания. Обывателю гораздо ближе сказочные версии про ауры, эгрегоры, астральных двойников, ведь их трактовать может даже ребенок. А вот чтобы увидеть взаимосвязь самосознания с физическими законами, нужны знания, причем комплексные, позволяющие использовать междисциплинарный взгляд. Физика, нейробиология, антропология – на пересечении этих дисциплин лежит естественно-научное толкование самосознания. Но много ли людей обладают подобным бэкграундом? Мне кажется, что нет. Возможно, поэтому стройных и самодостаточных теорий, научно объясняющих феномен самосознания, за 40 лет так и не появилось.
«Что такое сознание – никто толком не знает, но именно поэтому на него можно свалить все».
Пока есть только версии разной степени фантастичности и спекуляции, которые эксплуатируют одни научные загадки для объяснения других. Они годятся, чтобы вдохновлять писателей научной фантастики, но справиться с проблемой мотивационной власти они нам не помогут. Нейроменеджмент призван решать конкретные задачи, и нам нужна концепция, которая строится на причинах и следствиях. И раз исчерпывающего объяснения феномену самосознания до сих пор не появилось, то я провел собственное исследование, чтобы выстроить предметный взгляд на природу этого явления.
В нем я выделил два контринтуитивных тезиса, которые мне нужно было объяснить, чтобы считать концепцию полноценной:
● Зачем детерминированный мозг тратит свои ресурсы на продуцирование работы сознания, если сам же влияет на наши решения?
● Возможно ли существование самосознания без иллюзии свободы действий и что конкретно пошло бы не так, не будь этой иллюзии?
Вокруг поиска ответов на эти вопросы я выстроил свое исследование. О его результатах я расскажу дальше.
Когда вы хотите изучить какую-то систему, ключевая характеристика познания – объективность – будет определяться вашим отношением к этой системе. Если вы часть исследуемого объекта, познание будет ограничено и искажено. Представьте себе взлетающий самолет и две точки наблюдения за ним. На одной находится пассажир, на другой – авиадиспетчер. Как вы понимаете, воспринимать происходящее они станут совершенно по-разному. Ощущения пассажира, переживающего взлет непосредственно внутри самолета, будут хоть и более острыми, но менее объективными. Став частью системы, он уже не может оценивать ситуацию так же беспристрастно, как авиадиспетчер, который смотрит со стороны.
ПСИХОЛОГИ ГОВОРЯТ О ВАЖНОСТИ ЛЮБИТЬ СВОЕ ВНУТРЕННЕЕ «Я», НО НЕ ХОТЯТ РАЗБИРАТЬСЯ В НЕЙРОМЕДИАТОРАХ, КОТОРЫЕ ЭТО «Я» ФОРМИРУЮТ.
То же самое применимо и к моему исследованию. Мне надо было посмотреть на самосознание с позиции сил, которые создали наш мозг. Если наше сознание – порождение мозга, то сам мозг – порождение эволюции.
Выяснив, чего эволюция ждет от человеческого мозга, можно понять, чего мозг ждет от самосознания.
В этом ключе я выстроил логику своего исследования. От эволюции – к мозгу, от мозга – к самосознанию. Но, погрузившись в накопленные человечеством знания об эволюции, я вскоре понял, что даже такая причинно-следственная цепочка не будет полной, ведь и эволюция тоже не самодостаточное явление. Она сама лишь следствие того, что мы живем в мире, где есть планеты, на которых может концентрироваться материя, звезды, способные питать эти планеты тепловой энергией, и пространство, позволяющее материи и энергии должным образом взаимодействовать друг с другом. Без этой гармонии нас бы не существовало, и никакой эволюционный процесс бы не начался. Изучать эволюцию, не имея даже представления о том, как сформировалась эта гармония, мне показалось обрывочным подходом, поэтому я стал изучать абиогенез. Этим красивым словом ученые называют все, что предшествовало возникновению биологической эволюции.
В результате мое исследование получилось настолько объемным, что перестало помещаться в формат книги по менеджменту. Эти разделы знаний крайне интересны, но все-таки далеки от главной темы книги, поэтому я решил эту часть исследования вынести из основного текста в Приложение, которое вы найдете в конце книги. А здесь мы ограничимся выводами.
Если сформулировать кратко, то я пришел к мнению, что эволюционный процесс включает в себя две задачи.
Первая – это всем известный естественный отбор, благодаря которому жизнь самосовершенствуется по признаку лучшей выживаемости и приспособляемости. Слабые умирают, сильные передают свой генетический код следующим поколениям. По этому принципу генетический код блуждает во времени на протяжении 3,5 миллиардов лет, позволяя биосфере приспосабливаться к постоянно меняющейся окружающей среде.
Вторая задача связана со стремлением более простых структур преобразоваться в более сложные: рацемат → гомохиральность → биомолекула → биоклетка → многоклеточность → разумность. Особенность этого движения в том, что оно толкает жизнь к большей упорядоченности и информационной емкости в ущерб лучшей выживаемости. Если примитивная одноклеточная жизнь смогла пережить кислородные катастрофы, метеоритные бомбардировки, распады суперконтинентов, глобальные изменения климата и скачки магнитного поля, то сложная многоклеточная жизнь такие катаклизмы перенести не может. Астероид, который упал на Землю 66 миллионов лет назад, это наглядно продемонстрировал.
Такое положение дел дает основание полагать, что отбор организмов, демонстрирующих лучшую способность к выживанию и размножению, для эволюции не столько цель, сколько способ. Если угодно – тактическая задача, помимо которой есть и какая-то другая – долгосрочная, стратегическая, определяющая движение жизненных форм от простого к сложному, от одноклеточного к многоклеточному, от неразумного к разумному. А если так, то наша разумность предопределена эволюционным замыслом.
Этот вывод не поражает воображение, но только до тех пор, пока мы не задумаемся, что именно определяет разумность. Когда я спрашиваю об этом людей, я получаю разные ответы. Как правило, люди объясняют разумность человека через его уникальный и выдающийся мозг, кто-то видит причину в самосознании, а кто-то в сакральности души. Кто из них прав? На мой взгляд – ни те, ни другие. У тех, кто пытался дать ответ, начинают закрадываться сомнения, когда я задаю следующий вопрос: «Если разумность определяет мозг, сознание или душа, то почему дети, воспитанные животными, не становятся людьми в нашем привычном понимании?» Таких примеров история знает множество, они случаются по всему миру, и все истории очень похожи. Ребенка находят ползающим на четвереньках, имитирующим звериное дыхание, высовывающим язык, скалящимся и рявкающим. Разумеется, членораздельно говорить и решать математические задачи такие дети не могут. Их выдающийся мозг не помог им стать умнее тех зверей, что их воспитали. О чем это говорит? О том, что мы рождаемся животными, а людьми, умеющими формулировать свои мысли, обладающими чувством юмора, творческим вдохновением и тягой к новым возможностям, становимся только под влиянием общества.
Человеческий мозг и наше самосознание не делают нас разумными, таковыми мы становимся благодаря обществу.
И здесь начинается самое интересное. Ведь что такое человеческое общество? Мы знаем, что в группы объединяются не только люди, но и многие другие биологические виды. Птицы образуют стаи, львы – прайды, рыбы – косяки, лошади – табуны, слоны – стада, суслики – колонии. У большинства животных имеются свои формы общества. В этом есть свой эволюционный смысл: группа всегда сильнее отдельной особи, поэтому животный мир активно пользуется этой структурой. Люди тоже сбиваются в группы. Но благодаря группе мы становимся не просто сильнее: из рычащего животного человек превращается в того, кто начинает писать стихи, мечтать о звездных путешествиях и переживать за экологию планеты. То есть человеческое общество – это все-таки большее, чем просто группа людей.
Может показаться, что дело просто в сложной организованности нашего общества. Все эти иерархии, социальные роли, многообразные формы взаимодействия – возможно, именно они предопределяют преобразование животного в человека? Но это не так. Как показывает опыт, для создания сложноорганизованных обществ мощный мозг не нужен. В биосфере Земли есть примеры неразумных обществ, которые по степени организации превосходили первобытные человеческие. Речь об эусоциальных формах обществ термитов, муравьев и пчел.
У всех этих насекомых есть классовая система и разделение труда, они могут общаться и координировать свою активность. Результатом их коллективной и слаженной работы становятся прекрасные многофункциональные жилища со своим микроклиматом и многоступенчатой системой безопасности. Они организуют экспедиции за фуражом и военные походы против соседей. А знали ли вы, что у муравьев есть свое животноводство? Еще задолго до того, как люди начали разводить домашних животных, это научились делать муравьи. Только если мы пасем скот, то муравьи – тлю. Они разводят «стада» на верхушках плодовых деревьев, защищают их от врагов и периодически «доят», только получают не молоко, а особый сахарный раствор. Муравьи обеспечивают тле хорошее питание, перенося ее с одного дерева на другое, а осенью забирают ее в свои гнезда, чтобы весной снова вернуть на пастбища. Мало того, у них есть и свое сельское хозяйство. За него отвечают особые типы муравьев, которые выращивают в специальных отсеках муравейника определенные грибы, используя для этого достаточно сложные технологии.
Даже этих нескольких фактов из жизни муравьев достаточно, чтобы понять, что их общество по сложности мало чем уступает первобытному человеческому. Однако муравьи как разводили свою тлю миллионы лет назад, так и разводят. Мы же всего лишь за десятки тысяч лет не только научились тому же самому, но и собираемся колонизировать новые планеты.
Получается, что человеческое общество отличается не столько своей сложностью, сколько способностью к прогрессу?
И вот эта догадка уже ближе к правде. Сила муравьев в их в каком-то смысле тупости и слепом следовании единожды определенному укладу жизни. Такие сообщества могут выполнять очень сложные функции, но не способны их совершенствовать. Каждый муравей чрезвычайно примитивен и никогда не поумнеет, потому что его мозг состоит всего из 250 000 нейронов. С таким мозгом на систему не повлияешь. Можно прекрасно выполнять свою роль в ней, но принимать и отстаивать нестандартные решения не получится, а без них система будет замкнута в цикле своего автоматизма, пусть и очень сложного. Совсем другое дело – человеческий мозг с 86 000 000 000 нейронов. Организм, обладающий таким мозгом, становится автономным вычислительным центром, способным не только поддерживать работу системы, но и менять ее. Эволюция наделила нас им не для того, чтобы мы следовали приказам одной умной матки-королевы – для этого такой сложный инструмент не нужен. Наоборот, эволюция создала нас автономными единицами, поэтому ждет от нас самоактуализации.
Но как ее добиться? Одного мозга тут явно недостаточно. Мы можем в этом легко убедиться, если представим судьбу выдающихся современников в другом историческом контексте. Например, получили бы Илон Маск и Николь Кидман всемирную известность, если бы родились на 200 лет раньше? Определенно нет. В 1820 году научные достижения не позволяли создавать что-то сложнее арифмометров, а Николь Кидман не смогла бы получить свой «Оскар», так как в ту пору женщины в США были ограничены в правах и боролись за возможность носить штаны.
На этом примере видно, что самореализация требует не только мощного мозга, но и определенной цивилизационной платформы, включающей технологический и культурный прогресс. Без нее мы не способны раскрыть свой потенциал, как бы старательно ни пытались нащупать свое призвание. В этом отношении мозг можно сравнить с процессором в компьютере, а цивилизационную платформу – с операционной системой. Одно без другого бесполезно. Такая аналогия хорошо объясняет, почему дети, воспитанные животными, оставались на уровне животных. У них был «процессор», но не было «операционной системы».
Но откуда берется цивилизационная платформа? Кто ответственен за то, что на Земле появились технологии, религия, культура, искусство? Мы приписываем эти достижения себе, но на самом деле они являются таким же следствием эволюции, как появление ДНК, многоклеточности, клеточной дифференциации или гормональной регуляции. Мы не чувствуем этой связи, так как привыкли противопоставлять достижения своего разума примитивному животному миру. Вот, например, человек, который строит небоскребы, и ракушки, ползающие по дну в поисках останков. Кажется, что между нами пропасть. Но, уверяю вас, с точки зрения эволюции мы ничем не отличаемся от ракушек: наше стремление к разумности предопределено теми же драйверами, которые заставляют ракушку бороздить дно в поисках чужих останков. Чтобы убедиться в этом, давайте заглянем за кулисы процесса, который движет нашим стремлением к прогрессу.
Мы уже говорили о том, что у муравьев тоже есть своя социальная платформа. Она поддерживает реализацию множества поведенческих сценариев, часть из которых по сложности даже превосходит человеческие. Однако за миллионы лет у них не произошло никакого культурного или технологического прогресса. В отличие от мозга муравьев, человеческий мозг способен не только обрабатывать информацию, но и находить в ней новые закономерности, тем самым обогащая ее. За счет этого в каждом новом цикле взаимодействия с информацией мы можем видеть больше, чем видели ранее.
То, что человеческий мозг обладает способностью к самообучению, объясняет, почему мы в целом развиваемся, но не объясняет, почему так быстро. Ведь еще 20 тысяч лет назад мы жили в каменном веке, где все были охотниками и собирателями, а сейчас у нас есть выбор из 50 тысяч специализаций. Более того, такой бурный рост произошел в условиях, не позволяющих эффективно накапливать и обмениваться информацией. Ведь еще 5000 лет назад на всей планете нас было немногим больше 50 миллионов. Мы жили на разных материках, практически ничего не зная друг о друге. Да и жизнь в целом была значительно короче: 99% времени нашей истории мы жили в среднем по 30 лет.
Получается, мы не просто накопили огромный объем знаний, но и сделали это в условиях, когда жили недолго, нас было мало, и даже это небольшое количество было разделено огромными расстояниями. Такие условия указывают на то, что рост обусловлен не экстенсивными, а интенсивными факторами. Двигатель нашего прогресса – не количество, а нечто более «взрывное».
В природе такие явления называются автокаталитическими реакциями. Как следует из названия, это автоматически катализируемые, или, проще говоря, самоускоряемые, процессы. Из курса школьной химии мы знаем, что катализатор – это вещество, ускоряющее химическую реакцию. Но что произойдет с химическим процессом, если его продуктом окажется вещество, которое одновременно и его катализатор? Результатом будет самоускоряющаяся реакция. Такие реакции в природе встречаются достаточно часто. Например, считается, что именно автокаталитические реакции сыграли ключевую роль в зарождении жизни. В 1958 году американские химики открыли эффект самосовершенствования катализаторов, а спустя два десятилетия на его основе была разработана теория гиперциклов, объясняющая, как неорганические соединения смогли самоорганизоваться в первую живую материю. Если эволюция использовала автокатализ для перехода от неорганических соединений к органическим, то неудивительно, что на пути от неразумного к разумному она применила аналогичный принцип.
Но самый поразительный вывод еще впереди. Если мы применим принцип автокаталитических реакций к человеческому обществу, то увидим, что конечный продукт в процессе обретения разумности отнюдь не сам человек.
Мы уже знаем, что самоускоряющаяся реакция производит то, что ее же ускоряет. Таким образом, если технологический и культурный прогресс, определяющий нашу разумность, работает по принципу самоускоряющихся реакций, то его цель – его же катализатор. А теперь вопрос: каков же катализатор цивилизационного процесса?
Мы и наш великолепный мозг? Очевидно, что нет. Ведь при всем своем великолепии наш мозг остается статичным ресурсом. Его развитие происходит по правилам биологической эволюции – через процессы мутации и рекомбинации генов, а это горизонт в десятки тысяч лет. Однако мы видим, что цивилизованность меняется буквально на глазах. 2000 лет назад венцом цивилизованности был Древний Рим, где зрелищное убийство рабов считалось явлением государственной важности.
Стоит ли говорить, что в современном мире это воспринимается как вопиющее варварство? Что же катализировало процесс, благодаря которому спустя немногим более 2000 лет цивилизованность в большинстве стран предстает в виде концепции, не допускающей смертной казни даже для серийных убийц? Увеличение количества нейронов в лобной доле нашего мозга? Отнюдь.
Кадр из сериала «Спартак. Боги арены».
Если Древний Рим кажется слишком далеким, давайте обратимся к более близкой нам цивилизации: средневековой Европе. Я уверен, что 400 лет назад жители европейских государств не могли даже представить, что их потомки будут озабочены проблемами гендерных квот и инклюзивности. Ведь в те времена у главного оплота цивилизации на планете были другие заботы – например борьба с «колдовством».
Только по официальным данным за обвинения в колдовстве было казнено более 50 000 человек. И не просто казнено, а сожжено, замучено или растерзано. Сейчас такое невозможно представить, но эти ужасающие события не только происходили, но и длились не одну ночь, а несколько столетий, охватив практически всю Европу. Строение человеческого мозга за 400 лет никак не изменилось. Такой срок ничтожно мал для эволюционного процесса, поэтому биологически мы идентичны тем, кто верил в колдовство и сжигал за него людей.
Перенесемся еще ближе к современной цивилизации.
12 сентября 1916 года цирковая труппа братьев Спаркс приехала на выступление в город Кингспорт, США. Они привезли с собой 30-летнюю слониху Мэри, которая также должна была выступать. На одном из выступлений дрессировщик крюком зацепил ей ухо, чтобы вывести на сцену. Слониха рассердилась, обхватила его хоботом, бросила на землю и затоптала насмерть. После этого местный шериф Хикман «арестовал» Мэри и поместил ее в клетку рядом с городской тюрьмой. Жители других городов, узнавшие об этой истории из газет, потребовали от цирка принять меры, пока слониха не будет наказана. Под давлением общественности владельцы цирка приняли решение повесить Мэри с помощью железнодорожного подъемного крана на глазах у толпы зрителей.
Собралось около 5000 человек. Однако цепь, на которой повесили слониху, не выдержала ее веса и оборвалась. Мэри упала, сломав бедро. Ее повесили снова, и только тогда слониха умерла. Сейчас для нас это выглядит абсолютным варварством, но таковы были нравы в самой развитой цивилизации на Земле всего лишь 100 лет назад.
Следующий фрагмент описывает цивилизационный уклад в тех же США, но 50 лет спустя после казни слонихи Мэри. В 1964 году группа чернокожих активистов забралась в бассейн, предназначенный для белых, в знак протеста против сегрегации и отказалась выходить. Все закончилось тем, что владелец престижного отеля, на территории которого находился бассейн, на глазах у посетителей и приехавших журналистов с криком «Я очищаю бассейн!» вылил в воду кислоту.
Вдумайтесь: за 18 лет до моего рождения в самой цивилизованной стране мира благопристойные граждане считали допустимым вылить кислоту в бассейн с живыми людьми – не тайно, не под покровом ночи, а под вспышки фотокамер, на глазах у всех.
Напоследок я расскажу о «Приютах Магдалины», которые существовали в Ирландии вплоть до 1996 года.
Сейчас мы знаем Ирландию как одно из развитых европейских государств, но совсем недавно там действовали суровые наказания для женщин, родивших вне брака. «Падших» отправляли в исправительные учреждения под надзором церкви, которые назывались домами матери и ребенка или «Приютами Магдалины». Туда попадали не только проститутки, но и жертвы насильников, родившие вне брака, а также женщины, которых считали «распущенными».
Бесплатно, в экстремальных условиях, вместе со своими детьми они должны были работать, чтобы искупить свои «грехи». В отчетах органов здравоохранения эти приюты описывались как переполненные учреждения, где содержались истощенные, опухшие от голода дети и их психически нездоровые матери. По официальной статистике, смертность детей в таких приютах в четыре-пять раз превышала средний показатель по стране. Мир узнал о творящихся в Ирландии ужасах только в 1993 году, когда оставшиеся в живых женщины наконец начали рассказывать о произошедшем. В 2013 году премьер-министр Ирландии принес официальные извинения и признал, что приюты стали национальным позором.
Все эти фрагменты истории, от Древнего Рима до настоящего момента, показывают, как менялась цивилизованность во времени. Всего за 2000 лет мы прошли путь от цивилизации, устраивавшей смертельные бои рабов, до цивилизации, озабоченной инклюзивностью и гендерным равенством. Очевидно, что наблюдаемый темп изменений никак не связан с изменением генома человека. О чем мы говорим, если даже цивилизационные нормы 50-летней давности вызывают у нас негодование и оторопь?
Люди одного поколения биологически не могут измениться, но при этом их парадигма разумности меняется кардинально. Более того, по нарастающей интенсивности изменений видно, что это самоускоряющийся процесс. Нам потребовались тысячи лет, чтобы отказаться от рабства, и немногим больше – чтобы начать говорить о правах людей с психическими девиациями. Вы понимаете, что узаконенное рабство в США (1865 год) и запрет дискриминации людей с психическими девиациями (1996 год) разделяет всего 131 год? Какая эволюция и естественный отбор? Это типичный автокаталитический процесс, катализатор которого не мы, а информационная емкость среды. А если она катализатор, то она же и конечный продукт в замысле эволюции.
ВЫЯСНИВ, ЧЕГО ЭВОЛЮЦИЯ ЖДЕТ ОТ ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО МОЗГА, МОЖНО ПОНЯТЬ, ЧЕГО МОЗГ ЖДЕТ ОТ САМОСОЗНАНИЯ.
С точки зрения эволюции носители разумности не мы сами, а платформа, способная накапливать культурный и технологический прогресс и тем самым повышать свою информационную емкость во времени. А мы, как носители 86 миллиардов нейронов, – лишь биологическая основа для ее становления и развития.
Очевидно, что мы как носители человеческого генома не изменились за эти сотни лет. Наши интеллектуальные возможности остались прежними, и то, что мы сейчас не сжигаем женщин за колдовство и не растворяем чернокожих в кислоте, – не результат эволюции мозга. Это следствие культурного и технологического прогресса, который с каждым витком делает наше общество многомернее и фрагментарнее, а вместе с этим – цивилизованнее.
Цивилизованность не в нас самих и не в нашем мозге. Она приходит к нам в виде платформы из технологий и социальных норм, которым мы вынуждены следовать, чтобы оставаться частью общества. Эта платформа словно прожектор, направляющий луч из накопленных данных на наш высокопроизводительный мозг, заставляя его самоактуализироваться и тем самым повышать информационную емкость самой платформы. То есть это взаимозависимый процесс: чем выше информационная емкость платформы, тем сильнее отдача от потенциала человеческого мозга. Чем сильнее отдача, тем выше информационная емкость платформы. Получается та самая автокаталитическая реакция. Благодаря ей несколько миллиардов лет назад произошла эволюция неорганических соединений в первый живой организм, а сейчас – переход от неразумного к разумному.
Только представьте, что это значит. Технологии, религии, культура, искусство и другие достижения человеческого разума – это не что-то запредельное, что можно противопоставить миру примитивных животных. Все это – такая же неотъемлемая часть эволюционного пути, как появление ДНК, многоклеточности, клеточной дифференциации, гормональной регуляции, возникновение программирования зародышевого развития и других изобретений, позволяющих жизни не просто выживать, но становиться более сложноорганизованной. Решая задачу развития биосферы от простого к сложному, эволюция создала платформу «Цивилизованное общество», благодаря которой жизнь смогла совершить очередной скачок в сложности и эволюционировать от неразумного к разумному. И нам в этом замысле отведена своя роль – не роль главных демиургов, а скорее агентов или даже строительного материала.
Если мое предположение верно, то смысл самосознания мы найдем на этапе физиологической реализации мозгом нашего стремления создавать платформу цивилизованного общества. Поняв его, мы осознаем и смысл самосознания, а вместе с ним – наши самые глубинные протомотивы.
Начнем с того, что представим самое простое из возможных цивилизованных обществ. Для себя я использовал такой пример: необитаемый остров, где встречаются женщина и мужчина, выжившие после кораблекрушения. Что должно произойти, чтобы они сделали первый шаг к цивилизованности?
Изначально их ничто не связывает, они предоставлены самим себе и своим желаниям. Так как остров необитаем, у них нет никаких обязательств перед обществом, его моралью и законами. Нет у них и никаких обязательств друг перед другом – они только встретились. Сейчас это просто группа из двух человек, у которой есть два пути: варварство или цивилизация. Путь варварства понятен: мужчина начинает эксплуатировать женщину, после чего та, скорее всего, убивает его спящего. Путь цивилизации – это противоположный вариант: мужчина и женщина начинают договариваться между собой.
Действительно, нельзя представить себе цивилизованное общество, даже в самом примитивном, зачаточном виде, без каких-то договоренностей между его участниками. Стоит нашим женщине и мужчине о чем-то договориться, и они уже превращаются в нечто большее, чем просто группа. Это логично, ведь договоренность – это взаимное принятие обещаний, которые один человек дает другому. Давая обещания, мы порождаем принципиально иную форму взаимодействия. До этого масштаб влияния человека был ограничен его внутренним миром, где о своих целях знал только он сам. Теперь, согласовывая намерения с другими людьми, человек начинает определять не только свои действия, но и влиять на чужие. Это и наделяет группу первыми признаками цивилизованного общества.
Однако мы все понимаем, что обещания – это не просто информация. Это более сложный конструкт. Он подразумевает некий подтекст, если угодно – право давать обещания. Мы с разной степенью сомнения будем наделять им незнакомых, враждебно настроенных или просто подозрительных людей. Маловероятно, что это право получат люди, загнанные в угол или находящиеся в отчаянии. Само собой, не поверим мы и обещаниям тех, кто в наших глазах не собирается их выполнять или не имеет реальной возможности это сделать. Почему нам важно это понимать? Потому что, давая или беря обещания, мы не просто сотрясаем воздух, по сути, мы обмениваем свою веру в намерения другого человека на коррекцию собственных планов. Получается, что обещание одного всегда будет заключением договора между двумя.
Также мы знаем, что договор без последствий в случае его невыполнения теряет силу и признается ничтожным. Однако в социальных договорах, в отличие от юридических, эта ответственность не прописывается буквально. Мы о ней даже не говорим, интуитивно предполагая ее чем-то самим собой разумеющимся. Мы почему-то знаем, что если даем обещание, которое повлияет на решения другого человека, даже незнакомого, то без последствий нарушить слово не получится. И чем больше значат наши обещания для другой стороны, тем сложнее нам от них отступить.
Мы привыкли считать, что социальным договорам нас учит сама жизнь, но на самом деле мы с этим умением рождаемся и потом лишь учимся его применять. Механизм социальных договоров пропечатан эволюцией в нашем мозгу в виде набора психических рефлексов. Они закладывают в нас основы, позволяющие успешно договариваться друг с другом, независимо от пола, возраста и расы. У кого-то это получается лучше, у кого-то хуже, но все мы с рождения это умеем и именно таким образом повышаем уровень организованности группы, превращая ее в цивилизованное общество. Наше стремление к цивилизованности предопределено в нас силой эволюции, а не прочитанным учебником или административным законом. Оно появилось вместе с биологическим видом, вместе с эволюционным формированием мозга.
Такое положение дел кажется контринтуитивным, и это неудивительно. Человечество с рождения живет в парадигме своей исключительности, ставя себя в центр мироздания и придумывая трансцендентные теории собственного происхождения. Многие из нас до сих пор не могут смириться с тем, что от обезьян людей отделяет 1,5% генетического кода. Каково же принять идею того, что настоящий Демиург наших культур, научных достижений, величественных соборов, бесценных произведений искусства – не что-то запредельное, а все та же эволюция, которую мы до этого воспринимали как что-то непримечательное, связанное исключительно с выживанием и поиском партнера для размножения? Это, конечно, правда, но не вся.
Существует и другая ее часть. Есть врожденные потребности, которые толкают нас передать свои гены, а есть те, что помогают определенным образом влиять на мир. И если существование первых мы признаем, то вторые предпочитаем не замечать, потому что они и составляют наш образ мышления. А если наши мысли – это тоже рефлексы, то где же здесь мы сами?
Это сложный вопрос, поэтому давайте поговорим о котятах. Вы не задумывались, откуда берется чувство нежности и умиления, когда мы смотрим на детенышей разных животных? Вы же не думаете, что восхищаться плюшевостью и милой неуклюжестью тигрят, котят или совят вас научили в школе? Нет, это один из когнитивных рефлексов, запрограммированная мозгом реакция, которая продуцируется в наше самосознание в виде набора покровительственных чувств. Это такой же психический рефлекс, как и социальные договоры. Он не содействует конкретной особи выживать и размножаться, но он помогает определенным образом влиять на мир вокруг.
А что вы думаете о слезах другого человека, точнее, о чувстве сопереживания, возникающем в этот момент? Классики посвящали оды этому возвышенному состоянию, которое считалось прерогативой человеческой души и было призвано отделить нас от животных. К сожалению, они заблуждались. Сопереживание – такая же животная реакция, как и автоматическое умиление пушистыми зверятами. Эволюция запрограммировала наш мозг синтезировать целый букет нейромедиаторов в тот момент, когда мы сталкиваемся с чужими страданиями. На уровне эмоций, которые мы способны контролировать, реакцию на слезы можно демонстрировать по-разному, но на уровне чувств мы эту ситуацию переживаем одинаково. Я расскажу, как именно это происходит.
Возможно, для многих будет открытием, что сила нашего сопереживания определяется не столько уровнем чужого горя, сколько форматом наблюдения за ним. Концепция возвышения через сострадание, которую прививают многие учения, конечно, очень красива, но в реальности у сопереживания гораздо более утилитарный смысл. Чтобы увидеть его прикладной характер, достаточно сравнить свою реакцию на мучения одного человека и на страдания больших групп людей. Если вы проделаете этот опыт, то сразу почувствуете, как размывается острота сопереживания при увеличении масштаба горя. Мы способны сопереживать, когда видим происходящее своими глазами, когда оно находится в области наших возможностей, поэтому обливаемся слезами или пылаем яростью при виде издевательств хулиганов над трехногой собакой. Однако мы будем гораздо сдержаннее реагировать на страдания тысяч людей в далекой от нас стране. Бедствия одной собаки и целой страны вызовут у нас разный уровень сопереживания, и парадоксальным образом он будет снижаться вместе с ростом фактического масштаба горя. Поэтому страдания одного побуждают нас к немедленному действию, а страдания миллиардов превратятся в абстрактное горе, реагировать на которое мы будем уже дежурным образом, то есть никак.
Все эти и многие другие особенности восприятия обусловлены не нашим выбором, они порождены когнитивной матрицей, в которую непрерывно заключено наше сознание. Социальные договоры – такая же ее часть, как и реакция на слезы или плюшевых зверят. Благодаря этому рефлексу, впечатанному в нашу систему мышления, мы знаем, что когда на необитаемом острове встретятся два человека, возможными будут только два варианта развития событий.
Чтобы до конца расставить точки над i в этом вопросе, нам осталось разобраться в последнем элементе социальных договоров, который я до этого момента старательно обходил стороной. Если мы хотим собрать пазл до конца, нам осталось понять, как работает ответственность за нарушение социального договора. В моем исследовании это последний рубеж на пути к объяснению смысла существования самосознания и, соответственно, нашим истинным мотивам.
Вернемся к умозрительному примеру с необитаемым островом, на котором встретились два человека. Предполагается, что они автоматически начнут договариваться, но что заставит их сдерживать обещания? На острове больше никого нет, и рассчитывать на внешние силы не приходится. Мы уже говорили, что наши обещания – это не просто слова, а социальный договор, который вступает в силу, когда появляется ответственность за его невыполнение. Однако о какой ответственности можно говорить, когда мы обсуждаем двух людей, оторванных от цивилизации? Тем не менее мы думаем, что наши робинзоны будут договариваться. Значит, в глазах друг друга они готовы нести ответственность за свои обещания, несмотря на необитаемый мир вокруг. Отсюда следует закономерный вывод, что ответственность за социальные договоры проистекает отнюдь не из внешнего мира. Она находится где-то внутри нас.
Как вы, наверное, догадались, эта ответственность, как и сами социальные договоры, проистекает из нашей когнитивной матрицы. Это абсолютно логично: если мозг наделил нас социальными рефлексами, позволяющими давать обещания, то он, вероятно, снабдил нас и механизмами, сдерживающими желание нарушить слово. Мы называем это чувством справедливости. Мозг продуцирует его в наше сознание, когда мы сами нарушаем обязательства, а также в обратной ситуации: если нам дали обещание и не сдержали его. Угрызения совести, желание мести и неотвратимость этих чувств порождают ту самую ответственность, которую мы несем при нарушении социальных договоров.
«Подумаешь – чувство, – скажет кто-то. – Плюнул, забыл и пошел дальше». Это, несомненно, возможно, но лишь отчасти. Угадайте, с участием какого нейромедиатора это чувство формируется? Верно, дофамина! Это означает, что справедливость неразрывно связана с нашей мотивацией, удовольствием, уверенностью и удовлетворенностью. Мы, конечно, можем игнорировать справедливость, но только ценой собственного счастья.
В нашем разговоре о дофамине я умышленно придержал эту информацию, чтобы подготовить вас и сохранить интригу. Однако это действительно так: уровень дофамина регулируется не только нашими базовыми потребностями, такими как еда, секс и поиск новизны, но и внутренним чувством, которое мы называем справедливостью. Это было подтверждено множеством экспериментов, с которыми я вас обязательно познакомлю.
Разумеется, функционал чувства справедливости не ограничивается поддержкой социальных договоров. Это чувство обуревает нас, когда мы наблюдаем угнетение слабого сильным, необоснованную агрессию, незаслуженное наказание и т. п. Поэтому исследовать чувство справедливости можно в разных ситуациях, но ученые предпочитают это делать в экономических играх. Дело в том, что традиционная экономическая наука долгое время развивалась в парадигме рационального человеческого поведения, полностью игнорируя существование психофизиологических особенностей. Но со временем экономисты смогли математически установить влияние «бессознательных умозаключений мозга» на экономическую теорию и даже научились успешно применять это знание на практике. В 2017-м американский экономист Ричард Талер получил Нобелевскую премию «за исследования в области поведенческой экономики». Талер доказал многочисленные расхождения между объективным и субъективным восприятием при принятии экономических решений.
Вот одна из его канонических задачек. Представьте, что вы идете покупать калькулятор, который стоит 20$. В магазине вы узнаете, что в 10 минутах ходьбы от этого места можно приобрести такой же калькулятор, но за 15$. Исследование Тайлера показало, что большинство людей в этой ситуации уйдут в другой магазин ради выгоды в 5$. А теперь представьте, что вы покупаете компьютер, который стоит 1005$, и вам говорят, что в 10 минутах ходьбы есть такой же за 1000$. Выгода та же, трудозатраты те же, но почему-то в этой ситуации большинство людей отказываются идти в другой магазин. В чем разница между этими примерами с точки зрения экономического смысла? Ее нет. Это расхождение доказывает, что существует две реальности: объективная и субъективная, зависящая от того, что сами экономисты называют mental accounting, а мы – образом мышления, или когнитивной матрицей.
Существует множество примеров, которые обнажают зависимость даже такой серьезной области, как экономика, от когнитивной матрицы человека. Наиболее наглядны в этом плане экономические игры, в особенности «Ультиматум» и «Диктатор». Они считаются классическими экспериментами, опровергающими предсказания экономической теории, и именно в них отчетливо проявляется влияние фактора справедливости на принимаемые нами решения.
Игра «Ультиматум»
Это игра для двух игроков. Одному из них дают 100$, а также право поделиться этими деньгами с другим игроком. От второго требуется только одно – согласиться с тем, сколько ему из этих 100$ решит отдать первый игрок. Однако если второй игрок не соглашается, то денег не получает никто. Традиционная экономическая наука в этом случае предсказывает, что первый игрок должен оставить себе 99$, второй – получить свой доллар и согласиться с этим. Как вы понимаете, на практике происходит совсем другое. Второй игрок, как правило, не горит желанием соглашаться с решением первого игрока, если тот предлагает слишком маленькую долю. Внутреннее чувство справедливости толкает его отказаться, пусть и от небольшой, но выгоды, лишь бы проучить первого игрока. Интересно и то, что первый игрок тоже чувствует, что попрание справедливости может выйти ему боком, поэтому, вопреки экономической теории оставить себе 99% суммы, пытается далеко не большинство. Статистически результаты этой игры выглядят следующим образом. Если первый игрок отдает до 20% своей доли, вероятность получить отказ и потерять все очень высока. Поэтому интуитивно люди стремятся предложить второму игроку 40–50%. В этом случае второй игрок считает сделку справедливой, принимает предложение, и все получают выгоду.
Игра «Диктатор»
Это более жесткая версия игры «Ультиматум», в ней у второго игрока нет права не согласиться со своей долей. В этой ситуации для первых игроков нет угрозы потерять деньги, поэтому, следуя экономической теории, они должны оставить себе все 100$, но этого опять же не происходит. Да, отсутствие возмездия за несправедливость увеличивает жадность первых игроков, и они отдают уже не 45–50%, а 20–25%, но и эта щедрость оказывается абсолютно непредсказуемой с точки зрения экономической теории. С чего вдруг кто-то решает отдать 25% своего приза неизвестному человеку? Какими соображениями он руководствуется? Явно не экономическими. Этот эксперимент демонстрирует, что стремление к справедливости зашито у нас всех на подкорке, и мы не можем его отбросить, даже когда дело заходит о материальной выгоде.
Эти две игры стали разрушителями традиционной экономической теории. Ранее мы считали, что разум позволяет нам приблизиться к объективности, но чем больше мы изучаем себя, тем отчетливее видим свою иррациональность и одержимость ментальными конструкциями, зародившимися вне нашего сознания. Стремление к справедливости – одна из них.
Наглядное подтверждение этому продемонстрировали нейробиологи, когда дали участникам игры «Диктатор» лекарственный препарат «Толкапон» (в России – «Тасмар»), который влияет на активность дофаминовых нейронов. Раздавали лекарство по «слепому методу», то есть одна половина участников получила плацебо, а вторая – настоящее лекарство. Результаты оказались ожидаемыми: для принявших «Толкапон» справедливость значила больше. Если обычно в «Диктаторе» игроки отдавали 20–25% суммы, то под действием лекарства они увеличили эту долю до 30–50%. Таким образом, подтвердилась гипотеза, что чувство справедливости – это такая же химическая реакция, как и все остальные наши чувства, и она связана с дофаминовой системой.
Дофамин не только поддерживает в нас желание быть справедливыми, но и побуждает бороться с несправедливостью. Это показал другой превосходный эксперимент, который стал одной из вариаций «Диктатора». В нем также участвуют два игрока. Сотрудничая друг с другом, они могут получить одинаковую награду. Однако у первого игрока есть возможность предать второго и получить большую часть выигрыша. У второго игрока для такого случая есть три варианта ответных действий: ничего не делать, оштрафовать первого и тем самым лишить его части выигрыша, и самый интересный вариант – заплатить свои личные деньги, чтобы оштрафовать предателя в двойном размере.
Чтобы считывать активность нейронов головного мозга, ученые надели на игроков датчики. После наблюдений за испытуемыми в разных ситуациях стало очевидно, что если второй игрок реагировал на предательство первого штрафными санкциями, то у него подскакивала активность дофаминовой системы. Это значит, что в сознании второго игрока в этот момент происходил прилив чувства внутреннего удовлетворения. Еще более удивительной оказалась нейронная реакция на последний вариант действий, когда второй игрок решал оштрафовать предателя в двойном размере ценой своих личных денег. Кажется, что этот сценарий выглядит самым нелепым из доступных. Посудите сами, человек пришел на эксперимент, чтобы заработать денег, но вместо этого тратит свои личные сбережения на наказание незнакомого человека только потому, что тот повел себя нечестно. Неужели найдутся те, кто прибегнет к этому решению? Вы не поверите, они не только нашлись, именно у этих испытуемых приборы фиксировали максимальный всплеск дофамина и уровень удовольствия соответственно.
Это значит, что наказание за бесчестность оборачивается чувством удовольствия у наказывающих. Мы наслаждаемся, когда совершаем возмездие во имя справедливости.
На самом деле, результаты этого эксперимента кажутся сенсационными только на первый взгляд. Если присмотреться к этому явлению более пристально, мы увидим, что чувство удовлетворения от торжества справедливости монетизируется человечеством уже очень давно. И все мы не раз и не два, так же как и участники эксперимента, его «покупали». Вы когда-нибудь задумывались, что кроется за нашим интересом к книгам и сериалам? Я об этом спрашиваю, потому что уверен, что если повесить датчики нейронной активности на читателя «Графа Монте-Кристо», то можно увидеть примерно такую же дофаминовую картину, как и при прохождении вышеупомянутого эксперимента. Только художественные произведения погружают нас не в реальную ситуацию, а в выдуманную. Испытуемые покупали чувство удовлетворения напрямую, читатели же получают его опосредованно – через сюжеты о вымышленных героях, которые также сталкиваются с проявлением несправедливости, а после вершат возмездие. И чем ближе нам герой, чем в более глубокую пучину несправедливости он попадает, тем мы сильнее ему сопереживаем и больше удовольствия получаем от его справедливой мести.
Вымышленное воздаяние приносит не меньше дофамина, чем реальное. Поэтому оно крайне востребованный продукт в любой культуре, а сюжеты, завязанные на мести, эксплуатируются в огромном количестве популярных книг и фильмов. Я до сих пор помню тот взрыв оваций в кинотеатре, который вызвала сцена расправы над сектанткой в фильме «Мгла». Она так изводила главных героев, что, когда ее настигла заслуженная кара, зрители в зале, не сговариваясь, начали аплодировать. В тот момент я понял, насколько могущественно наше чувство справедливости.
Как видите, справедливость – не просто чувство, от которого можно легко отмахнуться. Оно тесно связано с дофаминовой системой и поэтому влияет на нашу мотивацию, принимаемые решения и ощущение удовлетворенности. Стоит принять решение, которое будет нами же самими восприниматься как несправедливое, и мы обречем себя на определенные последствия. Они проявятся не только в пониженном уровне дофамина, но, что самое страшное, в осознании того, что другие не поскупятся и не остановятся в своем желании наказать за попрание справедливости, каких бы денег и усилий это им ни стоило. Ведь возмездие даст самое ценное, что они могут получить, – чувство удовлетворения, сопоставимое с удовольствием от еды и размножения.
Та самая сектантка из фильма «Мгла», cнятого по повести «Туман» Стивена Кинга.
Такое удовольствие от наказания тех, кто ведет себя несправедливо, позволяет социальным договорам не терять силы даже на необитаемом острове. Где бы ни находились люди, они везде смогут заложить фундамент для нового цивилизованного общества. Для этого нужно лишь, чтобы обещания одного участника меняли картину будущего у другого. Если эта синхронизация произошла, дальше включится механизм справедливости, гарантом неотвратимости которого выступает наш детерминированный мозг. И пока обеспечена справедливость, цивилизованность будет поддерживаться.
Неудивительно, что развитие цивилизованного общества всегда происходило и происходит через опредмечивание нашего чувства справедливости.
Для регулирования разночтений в понимании справедливости люди вынуждены формализовать ее в виде правил, законов, кодексов, регламентов и «понятий». Если цивилизованное общество хочет сохраниться в мире, наполненном множеством «справедливостей», оно вынуждено продвигать только одну-единственную ее версию – истинную. Для этого создаются дотошные трудовые, семейные, уголовные, административные, гражданские, налоговые, жилищные, земельные, бюджетные, градостроительные, таможенные, воздушные, водные, торговые и прочие кодексы. Их задача – описать единую справедливость, чтобы появился механизм разрешения конфликтов между нашими внутренними пониманиями справедливости. Чем полнее эти кодексы охватывают весь спектр жизненных ситуаций и чем точнее совпадают с внутренним ощущением большинства, тем цивилизованней будет общество.
Однако написанием законов все не исчерпывается. Составить их легко, в крайнем случае можно даже у кого-то скопировать. Другое дело – претворить эти законы в жизнь и добиться неумолимости их исполнения для каждого члена общества, которое состоит из богатых и бедных, сильных и слабых, глупых и умных, социально активных и пассивных. Чтобы решить эту непростую задачу, нужна эффективная судебная система. Вот здесь перед нами открывается главный атрибут того самого идеального общества, к которому мы все стремимся. Это не развитая медицина, не размер ВВП, не низкий уровень преступности – это всё важные признаки, но они лишь следствие, а не первопричина. Главная ось цивилизованного общества – уровень доверия к судебной власти как уравнивающий эквивалент наших внутренних справедливостей. Беспристрастность, независимость, неотвратимость, компетентность и равенство судебной власти лежат в основе всех гарантий и благ, которые мы ценим и с которыми отождествляем цивилизованность.
Итак, давайте подведем итог.
1. Эволюция движется в двух направлениях. Первое характеризуется естественным отбором и способностью жизни приспосабливаться к постоянно меняющейся внешней среде. Второе определяется повышением информационной емкости материи через усложнение ее организации: рацемат → гомохиральность → биомолекула → биоклетка → многоклеточность → разумность.
2. Также мы выяснили, что «разумность» заключается не в нас самих, а в платформе, позволяющей накапливать информацию и через наш выдающийся мозг мультиплицировать результат ее обработки. Эта платформа – цивилизованное общество.
3. Путь к цивилизованности предопределен нашей способностью договариваться. Этот психический рефлекс мы получаем с рождения, благодаря ему мы можем давать обещания и корректировать долгосрочные цели других людей.
4. Физиологический аспект социальных договоров регулируется через нейромедиатор дофамин. В наше сознание мозг продуцирует его в виде чувства справедливости.
5. Дофаминовая система формирует наш образ счастья, к которому мы неизменно стремимся в любых обстоятельствах. Чтобы чувствовать себя полноценно мы должны заключать и выполнять социальные договора.
Так мозг и стоящая за ним эволюция добиваются от нас движения к цивилизованности и вытекающей из нее разумности.
Для чего она это делает – науке неизвестно, но с моими догадками можно ознакомиться в Приложении.
Рис. 24
Теперь, когда мы установили взаимосвязь эволюции, мозга, цивилизованности и чувства справедливости, нам остался последний шаг – посмотреть на самосознание с точки зрения этой связи. Как только мы это сделаем, перед нами предстанет разгадка смысла самосознания и иллюзии свободы воли.
Проанализировав имеющиеся факты, мы можем сделать вывод, что «детерминированность» и «цивилизованность» эволюция напрямую связать не может. Значит, это и есть смысл существования самосознания. Через него эволюция смогла объединить между собой разумные детерминированные вычислительные центры. Объединить необъединяемое – для этого и появилось наше самосознание с иллюзией свободы воли.
Рис. 25
Мы порождение детерминированного мозга, но живем с ощущением противоположного – что каждый из нас абсолютно независим и свободен в принятии решений. Изюминка в том, что таких же обладателей свободы воли мы видим не только в себе, но и в других.
Кто внимательно читал о работе предсказательных моделей, понимает, почему это происходит. Мы ничего не знаем о чужом внутреннем мире, поэтому предсказывать действия и цели другого человека можем только на основе собственной модели внутреннего мира, а в ней мы считаем себя носителями свободной воли. Поэтому таких же свободных деятелей мы видим и в других людях.
Теперь представьте, что было бы, если бы у нашего самосознания не было иллюзии свободы воли и все мы осознавали причинность своих решений? Как бы тогда работал механизм становления цивилизованного общества? Сейчас мы знаем, что он функционирует при прямой поддержке чувства справедливости. Оно же опирается на нашу иллюзию свободной воли и вне ее не существует. Так, например, мы не можем затаить обиду на холодильник, даже если тот испортил наши продукты. Мы прекрасно понимаем, что холодильник не обладает свободой воли и поступил так не в силу своих желаний, а потому что других вариантов не было. В его «проступке» мы видим конкретную причину в виде поломки или отключения электричества, поэтому не можем думать о мести и расплате. Нам даже не придет в голову наказывать холодильник – для нас это то же самое, что высечь море, смывшее мост, как по легенде когда-то приказал персидский царь Ксеркс.
Такую же пробуксовку чувства справедливости мы наблюдаем и в отношении людей, психика которых несформирована или покалечена. В частности, речь идет о клинических больных. Они не являются носителями свободы воли, поэтому неподвластны механизму справедливости. Аналогичный иммунитет в наших глазах получают и те, в чьих поступках отсутствует намеренность. Мы все понимаем, что если люди делают что-то ненароком, например, падая, случайно нас толкают, то мы не можем осуждать их за это. Это же касается и действий, совершенных под принуждением. Нас волнуют только те поступки, за которыми мы видим свободный и осознанный выбор. Что же будет, если все мы поймем, что осознанный выбор – иллюзия и за поступками каждого из нас стоит детерминированный и автоматический механизм? Будет сбой, в результате которого само понятие справедливости потеряет смысл и фундамент платформы, делающей нас разумными, разрушится. Чтобы этого не произошло, мы не должны видеть автоматизм действий друг друга, и завуалировать его призвано самосознание с иллюзией свободной воли.
Но дело тут не только в автоматизме. Если мы начнем искать реальные основания наших поступков, то обнаружим их не только в переплетениях генотипа с фенотипом, но и в предсказательной модели мозга, которая отлаживается на жизненном опыте. Опыт же формируется поступками людей, с которыми мы сталкивались на протяжении всей жизни. И что здесь считать корнем человеческой вины? Механизм транскрипции генов? Чувствительность дофаминовых рецепторов? Жизненный опыт?
Чем глубже наше понимание причин, тем сложнее увидеть одну-единственную первопричину и тем дальше она будет находиться от воли отдельно взятого человека. Но для создания социальных сцепок, из которых плетется ткань цивилизованного общества, нам нужно фокусировать свою энергию именно на конкретных индивидах. Поэтому, чтобы заставить разумные организмы объединиться в общество, эволюция сместила фокус с автоматических биологических механизмов. Для этого появились мы в виде нашего самосознания, зачарованного иллюзией свободы воли. Мы живем с ощущением независимости, думая, что наше решение только наше, что у нас есть выбор, и поэтому отвечать за него должен именно ты, свободный деятель Василий Иванов.
Рис. 26
По сути, наше самосознание – не что иное, как виртуальная оболочка, позволяющая автоматическому мозгу ИСКУССТВЕННО цепляться за внутренние миры других людей и концентрировать смысл своего существования вокруг социального взаимодействия, а не вычислительной работы как таковой.
Пришло время ответить на вопросы, которые я ставил перед собой в начале исследования.
1. Зачем детерминированный мозг тратит свои ресурсы на продуцирование работы нашего сознания, если сам влияет на наши решения?
Этот вопрос затрагивает одну из самых глубоких загадок человеческой природы. Для начала важно понять, что мозг, обладающий самосознанием, и мозг, лишенный его, с точки зрения разумности имеют схожие возможности. Самосознание – это не источник разумности, а надстройка, которая задает ей определенное направление для приложения усилий.
Смысл самосознания заключается в том, чтобы убедить нас в том, что мы независимые авторы своей жизни. И пока мы верим в это, то таких же свободных и независимых творцов мы видим и в окружающих нас людях. А раз ты такой весь независимый и свободный, то автоматически берешь на себя ответственность за все происходящее вокруг. Так, на пустом месте создаются социальные сцепки, которые плетут ткань цивилизационной платформы.
Получается, что мозг, выделяя ресурсы на поддержание самосознания, тем самым влияет на становление и развитие цивилизационной платформы. Но зачем он это делает?
Чтобы ответить на этот вопрос, нужно вспомнить, что мозг – это продукт эволюции, и он несет в себе ее цели и задачи. Эволюция движется в двух направлениях: на локальном уровне она работает через естественный отбор, обеспечивая лучшую выживаемость отдельных организмов, а на глобальном – ведет к усложнению биосферы, что может сохранить ее в условиях будущих катаклизмов.
Эволюция лишена смысла, если жизнь не сможет покинуть планетную колыбель. Иначе все ее достижения обнулятся, когда Солнце исчерпает запас водорода и перейдет к горению гелия. Наше светило превратится в красного гиганта, который уничтожит не только Землю, но и всю Солнечную систему.
В этом контексте цивилизационная платформа – спасительный билет к другим звездам. С ее помощью эволюция получила возможность не просто выживать и размножаться, но и накапливать знания, запустив новый тип развития – технологический. Биологическая эволюция позволяет жизни адаптироваться к условиям планеты, но не дает преимуществ для выживания за ее пределами. Технологическая эволюция меняет эту ситуацию, открывая путь биосфере к космической экспансии.
Таким образом, когда мы говорим о ресурсах, которые мозг тратит на поддержание самосознания, важно понимать, что он делает это не для того, чтобы «лучше думать», а для реализации задач, выходящих далеко за пределы индивидуального существования.
2. Возможно ли существование нашего самосознания без иллюзии свободы действий и что конкретно пошло бы не так, не будь этой иллюзии?
Если допустить, что наше самосознание каким-то образом освобождается от иллюзии свободы воли, то наша разумность никуда не исчезает. Меняется лишь наше восприятие: мы остаемся наедине с детерминированностью мира и начинаем видеть причины, которые выходят за пределы возможностей отдельно взятого индивида.
Иллюзия свободы воли позволяет нам возложить ответственность на конкретного человека. Однако стоит понять, что за его поступками стоят не воля, а причины, которые не оставили ему возможности действовать иначе, – и мы уже не сможем считать его виноватым. Соответственно, мы не запустим каскад социальных реакций, направленных на восстановление справедливости.
В своей жизни вы, наверное, не раз сталкивались с ситуациями, когда чувство справедливости начинает «буксовать». Например, мы не можем считать виноватым того, кто совершил проступок непреднамеренно или под принуждением. Приведу пример: вы стоите на светофоре в своей машине, и вдруг сзади в вас врезается белая Toyota. Преисполнившись праведного гнева, вы выходите из машины, чтобы отчитать невнимательного водителя, который не соблюдал дистанцию. Но тут вы замечаете, что причина аварии в другом: Toyota врезалась в вас, потому что в нее саму сзади влетел грузовик. Что происходит с вашим чувством справедливости? Только что вы видели корень зла в водителе Toyota, но теперь уже не можете считать его виноватым. В чем его вина, если он сам стал жертвой обстоятельств? Какая тут свобода воли, когда он просто попал в ситуацию, которую не мог контролировать?
То же самое только в макромасштабе начнет происходить со всеми нами, если мы освободимся от иллюзии свободы воли. Мы перестанем видеть мир в категориях «добра» и «зла» и начнем замечать причины поступков, а также причины этих причин. Чем выше уровень нашего интеллекта, тем глубже мы будем понимать причинность и предопределенность всего происходящего.
Что произойдет, если мы полностью примем эту точку зрения? Чувство справедливости исчезнет, социальные договоры лишатся своей основы, а ось цивилизованного мира, построенная на идее личной ответственности, разрушится.
Мое исследование завершено, и теперь, когда мы раскрыли смысл самосознания, мы можем выделить истинные мотивы, которые нами движут.