Кофе еще не был готов, когда телефон снова завибрировал. На экране горело имя Кирьянова.

— Третий офис, на Мичурина, 106, — отрапортовал он уже более собранным тоном.

— Спасибо, ты мой герой, — сказала я и уже собралась нажать кнопку отбоя, но Кирьянов остановил меня:

— Постой… Ты думаешь, что жертва ДТП не случайная? — В его голосе прозвучала неподдельная заинтересованность, даже тревога.

— Не случайная, Вов, — уверенно произнесла я. — Я больше поверю в то, что машина была выбрана случайно, но сама жертва… нет, не случайно.

— Интересно, — протянул он задумчиво.

— Весьма, — согласилась я и положила трубку во второй раз.

В этот момент раздался знакомый стук фарфора о пластиковую стойку — великолепная звуковая эклектика «Ромашки». Передо мной дымилась вторая порция волшебного напитка. На этот раз я пила его не спеша, маленькими глотками, наслаждаясь не столько кофеином, сколько самим ритуалом, глубиной вкуса и той сиюминутной гармонией, которую он дарил.

Мичурина, 106, находился на противоположном конце города, и мне определенно нужно было набраться сил перед визитом в отделение ВКБ — туда, где работала Ольга Воробьева и где, возможно, хранились ключи к разгадке этой темной истории.

Допив кофе, я вызвала такси, расплатилась с Артемом, как всегда оставив щедрые чаевые под блюдцем, и направилась к третьему отделению ВКБ.

Банк располагался в не самом благополучном районе Тарасова, который местные называли «спальником». Дороги здесь были асфальтированы местами; точнее, местами здесь был асфальт, а местами — экспрессионистские шедевры из заплат и ям, создающие неповторимый ритм для подвески любого транспорта. Район представлял собой пеструю смесь покосившихся одноэтажных домиков с резными наличниками и унылых пятиэтажных хрущевок, выкрашенных в жизнеутверждающие цвета десятилетней давности. Ларьки с говорящими названиями вроде «Все для вас» и «У дяди Васи» соседствовали с единственным на весь район сетевым супермаркетом, чьи витрины напоминали оазис цивилизации в этом царстве провинциальной самобытности.

«Волжский кредитный банк» на этом фоне выглядел неестественно современно и стерильно, словно космический корабль, случайно приземлившийся на заброшенной планете. Его фасад из синего стекла и серебристого композита ослепительно сверкал в утреннем солнце. На мой взгляд, такой дизайн у местных жителей вызовет скорее недоверчивое любопытство, чем желание воспользоваться услугами.

На часах было без десяти десять, когда я вошла в отделение. Атмосфера внутри банка была до боли знакомой: характерное для таких мест прохладное, почти стерильное дуновение кондиционированного воздуха, с едва уловимыми нотами озона и дезинфицирующего средства. Пространство было выдержано в фирменных цветах ВКБ — серебристом и холодном голубом, что создавало ощущение чистоты и безличной эффективности. Вдоль стены располагались пять окошек, за которыми сосредоточенно трудились молодые женщины в одинаковых голубых шейных платках. Над ними висело табло электронной очереди, отображающее номера. В отдельной застекленной кабинке осуществлялись операции с иностранной валютой и крупными вкладами.

Кроме меня, в отделении было семь пенсионеров, терпеливо ожидающих своей очереди и перешептывающихся между собой, и несколько молодых людей, уткнувшихся в телефоны. Подойдя к терминалу, я выбрала услугу, которая наверняка обеспечит мне самую быструю встречу с живым человеком — «Вклады в иностранной валюте». Аппарат выдал бумажку с номером Г7. Я оказалась права — не успела я как следует устроиться на мягком диване между двумя объемными бабулями, как электронный голос вежливо, но повелительно объявил: «Г7, окно номер 9».

Я поднялась, чувствуя на себе ревнивые взгляды пенсионерок, прождавших здесь, видимо, слишком долго, по их разумению. Их немой укор был понятен без слов: «Молодежь всегда лезет без очереди!» Постаравшись не встречаться с ними глазами, я направилась к указанному окну, где меня уже ожидала операционистка с профессионально бесстрастным выражением лица.

Я вошла в застекленную кабинку, плотно прикрыв за собой дверь с мягким щелчком, отсекая посторонние шумы и любопытные взгляды. Сотрудница банка — женщина лет сорока с аккуратной прической и в очках в тонкой металлической оправе — подняла на меня вопросительный взгляд.

— Добрый день. Меня зовут Татьяна Иванова, — представилась я, доставая из внутреннего кармана пиджака кожаную визитницу. — Я частный детектив, — я открыла ее, показывая официальную лицензию за матовым пластиком. — Расследую одно дело и буду благодарна, если вы уделите мне несколько минут.

Женщина — бейджик на ее груди гласил «Ирина Петрова» — на мгновение замерла, ее пальцы непроизвольно сжали лежавшую на столе ручку. В глазах мелькнула тревога, смешанная с любопытством.

— Я… не уверена, что могу чем-то помочь, — осторожно начала она, оглядываясь, как бы проверяя, закрыта ли дверь. — У нас строгие правила о конфиденциальности.

— Я понимаю, и я не прошу вас нарушать банковскую тайну. Мой вопрос касается вашей бывшей коллеги, Ольги Воробьевой.

При этом имени Ирина вздрогнула, ее напряженная поза слегка смягчилась, уступив место печали.

— Оленька… Это же ужасно, что с ней случилось. Такая молодая.

— Вы были с ней знакомы? — мягко спросила я.

— Мы работали в одном зале, — Ирина кивнула, снимая очки и нервно потирая переносицу. — Сидели не рядом, но в одной смене часто.

— Понимаю, — кивнула я, стараясь, чтобы мой голос звучал максимально участливо. — Коллеги часто лучше родных замечают перемены в человеке. Скажите, Ирина, а в последнее время в поведении Ольги ничего не изменилось? Может, в настроении, в манере общаться?

Я сделала небольшую паузу, давая ей время подумать, и добавила:

— Иногда именно мелкие детали, которые кажутся незначительными, помогают сложить общую картину.

Ирина вздохнула, ее взгляд стал более внимательным, сосредоточенным.

— Она была… очень тихой. Милой, но всегда какой-то печальной. Последние годы… ну, вы знаете, работа, рутина.

Я молча кивнула, сохраняя открытую, принимающую позу. В воздухе повисла та напряженная тишина, которая возникает, когда человек колеблется на пороге откровенности. Я чувствовала, что Ирина хочет рассказать больше, что слова уже готовы сорваться с ее губ, но ее сдерживает внутренняя осторожность. Чтобы мягко подтолкнуть ее, я наклонилась чуть ближе через стол и произнесла тише, почти доверительно:

— Понимаю. Иногда в такой рутине особенно заметно, когда в жизни человека появляется что-то… яркое. Что-то, что меняет его. Вы сказали: была печальной. А потом что-то изменилось?

Мой голос звучал спокойно и безоценочно, приглашая к диалогу, а не к допросу. Я видела, как напряжение в плечах Ирины начало ослабевать. Она почувствовала, что ее не осудят за сплетни, а выслушают как важного свидетеля.

Ирина вздохнула еще раз, но на этот раз это был не нервный, а более мягкий, задумчивый вздох. Ее пальцы разжали ручку, которую она до этого сжимала.

— А последний год она просто расцвела, — наконец выдохнула она, и в ее глазах появилась теплая, хоть и грустная улыбка. — Прямо на глазах. Похорошела, начала краситься, делать прическу… Появился какой-то внутренний свет. Мы все заметили. Девчонки в курилке шептались, что она, наверное, влюбилась.

— У нее появился кто-то? — уточнила я.

— Ну… — Ирина снова оглянулась и понизила голос почти до шепота. — Ее иногда забирали с работы. На машине. Не каждый день, но регулярно. Пару раз я видела, как она садилась в темный внедорожник. Мужчину за рулем толком разглядеть не удавалось.

— Она никогда о нем не рассказывала?

Не упоминала имени?

— Нет, ни за что! Оля была скрытной. Но ходили сплетни… — Ирина замолчала, колеблясь.

— Пожалуйста, это может быть важно, — мягко настаивала я.

— Девчонки говорили, что ее новый возлюбленный… женат. Что она ни разу не пригласила подругу к себе домой, всегда они встречались где-то в городе. И она никогда не говорила о совместных планах, только о каких-то встречах. И… с телефоном не расставалась, ждала сообщений. Все как-то тайком.

Она умолкла и снова надела очки. Этот простой жест словно вернул ей ту профессиональную дистанцию, которую она на мгновение утратила. Стеклянные линзы скрыли выражение ее глаз, превратив их в два непроницаемых экрана.

— А сколько времени продлились эти отношения? — спросила я, стараясь не выдать растущего внутреннего нетерпения.

— Не очень долго. В какой-то момент все закончилось, не так давно. Резко закончилось. Как это обычно и бывает в отношениях с женатыми. Ольга очень тяжело это переживала, искала с ним контакта, но он просто исчез из ее жизни.

— Вы не знаете, кем он работал? Чем занимался? — продолжила я.

Ирина покачала головой, и ее пальцы снова потянулись к ручке на столе, начиная нервно ее вертеть.

— Нет. Оля была как крепость. Сияла изнутри, но никого не впускала за свои стены. Только… — она снова замялась, понизив голос до почти неслышного шепота, — только иногда у нее появлялись дорогие вещицы. Не бросающиеся в глаза, но… заметные. Новая кожаная сумочка, изящные часики, хорошие духи — чувствовались сразу, пахли дорого. Не каждый день, конечно, но… вы понимаете. На нашу зарплату такие не купишь.

Она произнесла это с легким оттенком той самой женской солидарности, которая рождается на почве обсуждения туфель и духов, даже в таких мрачных обстоятельствах.

— Спасибо вам огромное, Ирина, — искренне сказала я, чувствуя, как в голове начинают выстраиваться первые, пока еще зыбкие связи. — Вы мне очень помогли.

— Вы… вы думаете, это как-то связано с тем, что с ней случилось? — спросила она, и в ее голосе, пробиваясь сквозь профессиональную маску, снова послышался неподдельный животрепещущий страх. Ее пальцы сжали ручку так, что костяшки побелели.

— Я пока не знаю, — честно ответила я, глядя ей прямо в глаза, стараясь донести свою искренность. — Но теперь у меня есть за что зацепиться. Еще раз спасибо.

Я вышла из кабинки, оставив Ирину в ее раздумьях, и направилась к выходу, в голове уже складывая новый тревожный пазл. Молчаливая печальная женщина, которая внезапно расцвела благодаря тайным, возможно запретным отношениям. Мужчина, который мог позволить себе дорогие подарки и темный внедорожник, но не мог или не хотел появляться с ней на публике. Чье имя она тщательно скрывала ото всех.

Покинув прохладное помещение банка, я оказалась на залитой солнцем улице и почувствовала странное двойственное удовлетворение. Да, я получила новую информацию, но она не столько проясняла картину, сколько усложняла ее, добавляя новые оттенки и полутона.

Показания Ирины не ложились в мой пазл, но достраивали его совершенно неожиданным образом. Раньше мне казалось, что я уже собрала рамку — четкую, ясную, очерченную финансовыми махинациями, контрактами и подозрительными переводами. Все, что оставалось, — это заполнить центральную часть изображения, подогнать детали. Но теперь я понимала, что рамка этого пазла гораздо шире.

Каждый новый свидетель, каждая деталь раздвигали границы, усложняли сюжет, превращая его из плоской схемы в объемный многогранный лабиринт. Финансовые потоки «Факела» переплелись с личной драмой Ольги Воробьевой.

Я шла по улице, и в голове у меня сталкивались, смешивались и рассыпались десятки версий. Вместо того чтобы двигаться к центру, я обнаружила, что блуждаю по постоянно расширяющимся окраинам загадки. И от этого становилось одновременно и тревожно, и азартно. Ощущение было сродни тому, когда думаешь, что держишь в руках детскую головоломку, а на самом деле перед тобой сложнейшая мозаика, размер которой ты даже не могла представить.

Я достала смартфон и, отойдя в тень у стены банка, набрала номер Морозова. Он взял трубку практически сразу. Я даже удивилась и не сразу поняла, что он уже висит на том конце провода.

— Татьяна? — прозвучал из трубки его протяжный узнаваемый голос, пока я мысленно еще ждала гудков.

— Ой… Алексей, здравствуйте, — встрепенулась я, спохватившись. — У меня появилась кое-какая информация. Я бы хотела встретиться с вами как можно скорее.

— Сейчас я на объекте, — ответил он без раздумий. — Вам удобно будет в течение часа подъехать к «Факелу»?

— Да, без проблем, — тут же согласилась я.

— Отлично. Только вам нужно будет подняться на третий этаж. И оттуда лучше сразу позвоните мне, — пояснил он. — У нас там пока специфический лабиринт из коридоров, не все таблички еще висят. Чтобы вы не плутали, я выйду и встречу вас.

— Хорошо, я так и сделаю. До встречи, — ответила я.

— До встречи, — коротко бросил Морозов и положил трубку.

Я убрала телефон в карман, отметив про себя его собранность и готовность к диалогу. Похоже, он сам ждал этого звонка. Теперь предстояло снова оказаться в стенах «Факела», но на этот раз в его служебных лабиринтах, куда посторонние обычно не попадают. Это сулило новые возможности для наблюдения.

Я вызвала такси и в качестве конечной точки выбрала свой дом. Ведь он стоял по соседству с местом моего текущего расследования, что некогда я считала фактом раздражающим, а теперь уже полезным. Машина домчала меня быстро: в будний день пробок в Тарасове практически не было.

На этот раз я уже точно знала, куда идти, и уверенно направилась к одной из многочисленных стеклянных дверей «Факела». Правда, на сей раз возле нее не было охранника. Я, как и вчера, нетерпеливо постучала костяшками пальцев по прочному стеклу. Никто не откликнулся. Тогда я аккуратненько, почти ювелирно, постучала по двери кулачком. Снова тишина.

«Черт, — про себя возмутилась я. — Кто вообще придумал эти двери? Как вообще предполагается попадать в это инновационное здание?»

Пришлось снова обойти «Факел» по периметру. Среди множества прозрачных входов я высматривала тот, в котором виднелся бы силуэт дежурного. Сделать полный круг у меня не получилось — «Факел» был огромным и имел сложную, ломаную геометрию. В одном месте из основного объема здания дополнительным прямоугольником вырастала чаша стадиона, и подойти к нему с этой стороны пешком было невозможно.

Я развернулась и пошла обратно, делая уже второй, сокращенный кружок. И только на третьем заходе, у той же самой двери, в которую я безуспешно стучалась, из глубины холла наконец-то возникла фигура охранника. Я снова забарабанила пальцами по стеклу.

На этот раз он отреагировал мгновенно, подошел и открыл дверь. И, к моему удивлению, решил заговорить.

— Сударыня, — вежливо, но с легким укором произнес он, — вам нужно приложить пропуск вот сюда. — Он указал на черный прямоугольник считывателя, расположенный слева на дверном наличнике, практически напротив моих глаз. Как это часто бывает, я его почему-то умудрилась не заметить.

Прежде чем я успела что-то сказать, он вышел за дверь, достал свой собственный пропуск на шнурке и приложил его к считывателю. Дверь издала негромкий протяжный писк и плавно приоткрылась.

Я испытала легкое чувство неловкости и смущения. Расплылась в заискивающей улыбке и развела руками, словно говоря: «Бывает».

— Спасибо большое, — проговорила я. — В следующий раз буду знать.

Охранник улыбнулся мне в ответ — дружелюбно, без тени раздражения. Это неожиданное проявление человеческого участия в этом царстве стекла и бетона было приятно. Кивнув ему еще раз, я шагнула внутрь, наконец-то преодолев высокотехнологичный, но неочевидный барьер.

Я зашла в холл. Он был пуст, как и вчера, но на этот раз я целенаправленно двинулась к лифтам, твердо нажала кнопку вызова и, войдя внутрь, выбрала третий этаж — «Администрация, офисы».

Лифт поднялся достаточно быстро. За эти несколько секунд я успела мельком взглянуть на свое отражение в зеркальной панели и поправить растрепанную ветром прядь волос.

Двери лифта открылись с мягким свистом, и моим глазам предстал холл третьего этажа. Он немного отличался от первого и второго. Если те были выполнены в строгих, несколько мрачноватых темных тонах, то здесь царила светлая уютная гамма — не больнично-бледная, а теплая, гостеприимно-бежевая. На стенах, как и на двух других этажах, висела фирменная инфографика «Факела», а противоположная стена — первое, что я увидела, выйдя из лифта, — также была украшена мозаикой, изображающей стилизованную букву «Ф», логотип и спортивного комплекса, и футбольного клуба.

Передо мной открылся довольно узкий коридор, вдоль которого на приличном расстоянии друг от друга располагались кабинеты. Судя по ширине дверных проемов, они были достаточно просторными. Морозов был прав: ни на одной двери пока не было табличек, поэтому угадать, в каком именно кабинете он меня ждет, не представлялось возможным. В конце коридора, с обеих сторон, друг напротив друга, находились два больших панорамных окна, заливая пространство дневным светом.

Я решила двигаться налево. По пути мне встретились лишь таблички с указателями на туалеты и пожарную лестницу. Все остальные двери оставались загадочно неопознанными. Я прошла по коридору туда-обратно дважды, скорее для того, чтобы привыкнуть к пространству и сориентироваться, нежели в активных поисках кабинета Морозова. Параллельно я продолжала мысленно составлять внутреннюю карту инженерных решений «Факела». Поскольку я находилась в очень узком коридоре, а здание в основе своей было все-таки квадратным и массивным, я понимала, что где-то здесь должен быть еще один проход — в более широкую парадную часть третьего этажа, где, вероятно, располагались демонстрационные залы и конференц-залы. Но в данный момент все эти ответвления были скрыты от меня и лабиринт служебных помещений упорно не желал раскрывать свои секреты.

Наконец я устала скитаться туда-сюда по безмолвному коридору. Никаких посторонних звуков — шагов, приглушенных голосов, скрипа дверей — я не услышала, и ничто не могло навести меня на мысль о том, где именно засел Морозов.

И вдруг метрах в пятидесяти я услышала шорох, затем шум двигаемой мебели, будто кто-то резко встал, задев стул. А потом — сдавленный, яростный мужской голос за одной из дверей: «Ты совсем рехнулась?!»

И следом — тишина. Глубокая, мгновенно наступившая, словно мне все показалось. Я собралась пойти на звук, сделать шаг в ту сторону, но в этот момент дверь прямо рядом со мной бесшумно и медленно отворилась наружу. На пороге стоял Морозов.

Будь он менее корректным или более резким, он наверняка снес бы меня с ног. Но он открыл ее очень аккуратно, за что я мысленно возблагодарила его.

— Здравствуйте, Татьяна, — раздался его спокойный голос.

Он жестом, одновременно и вежливым, и деловым, пригласил меня войти. А я внутренне, с некоторым удовлетворением, отметила очередную галочку в пользу своей интуиции — инстинктивно я остановилась именно рядом с его кабинетом. И, как выяснилось, недалеко от источника внезапно оборвавшейся ссоры.

Его кабинет оказался просторным и очень светлым за счет огромного окна во всю стену, выходившего, как я поняла, на тренировочные поля. Воздух был наполнен тонким ароматом дорогой древесины и старой кожи. Прямо напротив входа стоял массивный письменный стол, выполненный из темного дерева, его полированная столешница поблескивала в солнечных лучах. Слева от стола располагался стеклянный стеллаж, за которым хранились многочисленные футбольные кубки, медали и выцветшие от времени грамоты в рамках. Глядя на эту коллекцию, я подумала, что Морозов в прошлом, несомненно, был футболистом и, вероятнее всего, это его личные награды. При этом я не увидела ни одной фотографии — ни семейной, ни командной.

Пол был застелен толстым ковром темно-синего цвета, который не только приглушал любой звук, но и придавал помещению ощущение камерности и уединения. Мягкий ворс практически полностью поглощал мои шаги.

Морозов молча вернулся за свой стол и опустился в массивное кожаное кресло. Я последовала его примеру и устроилась в таком же кресле напротив, чувствуя, как тону в его мягкой глубине.

— У меня сразу несколько вопросов, — начала я без предисловий, сразу переходя к сути.

— Слушаю, — ответил Алексей. На его лице не было улыбки, но выражение казалось открытым и расположившимся к диалогу.

— Я хочу еще раз узнать у вас, не знакомы ли вы с Ольгой Воробьевой?

— Нет, нет, Татьяна, — ответил он, и его веки на мгновение опустились, словно ему было неприятно или даже болезненно вновь возвращаться к этой теме. — Я уже говорил, это имя мне ничего не говорит.

— Мне нужно, чтобы вы были совершенно честны со мной, Алексей, — вкрадчиво, но настойчиво проговорила я. — Я кое-что выяснила о ней и о месте, где она работала.

— Мне правда ни о чем не говорит это имя, — он выдохнул, и в его голосе послышалась легкая усталость, возможно, даже раздражение. — Может быть, фотография…

Я тут же открыла свой телефон, пролистала папку с материалами по делу и нашла снимок Ольги Воробьевой — стандартное фото на пропуск, добытое из банковской базы. Протянула ему телефон.

На этот раз Морозов заметно изменился в лице. Не то чтобы его озарила вспышка узнавания или шока, нет. Но его черты напряглись, он слегка нахмурился, вглядываясь в экран.

— Да, это лицо… мне знакомо. По-моему… — сказал он, как мне опять-таки показалось, искренне.

— Она работала операционистом в «Волжском кредитном банке», — подсказала я.

— Точно! — выпалил Морозов, будто ловя ниточку воспоминания. — «Факел» много сделок проводит через ВКБ. Через этот банк проходят платежи многих наших подрядчиков.

— Это я уже знаю, — парировала я. — Меня интересуют конкретно Ольга Воробьева и вы.

Морозов сделал какое-то странное, растерянное выражение лица, которое в иной ситуации могло бы показаться даже комичным.

— Честно, Татьяна, я ничего про нее не знаю, не помню. Может быть, когда-нибудь она даже была приглашена на парочку наших общих с Гриневым вечеринок. Я не удивлюсь, если это так. Мы периодически их устраиваем для партнеров, подрядчиков. Могли и ее пригласить, может, я там ее мельком и видел. «Факел» ведь не единственное наше совместное деяние. Конечно, в честь самого клуба еще никаких приемов не было. Но надеюсь, что устроим в ближайшие выходные, после первого успешного матча.

— У вас с ней что-нибудь было? — резко перебила я его пространные объяснения.

— В каком смысле? — он искренне, казалось, не понял.

— У вас был с ней роман? — спросила я прямо, мысленно примеряя к нему образ владельца темного внедорожника, который, по словам коллеги, забирал Ольгу с работы. Того самого внедорожника, что теперь ржавел на штрафстоянке.

— Нет, Татьяна, — ответил он, и его голос стал тише, в нем послышались нотки печали. — С тех пор как я овдовел, я… — Он замялся, подбирая слова. — Я решил…

— Я понимаю, что вам больно говорить на такие темы, Алексей, — произнесла я, намеренно смягчив интонацию, но сохраняя в голосе стальную нить настойчивости. Я внимательно следила за малейшим изменением в его позе, за движением глаз. — Но это действительно очень важно. У вас точно ничего не было с Ольгой Воробьевой? — Я сделала микроскопическую паузу, давая каждому слову нужный вес. — Не было ни связи, ни хотя бы какой-то там дружбы, легкого флирта? Вы не заезжали за ней на работу, не подвозили ее?

Морозов откинулся в кресле, и его широкие плечи слегка опустились. Он провел ладонью по гладко выбритому подбородку, и в этом жесте читалась усталая искренность.

— Я готов поклясться, Татьяна, — его голос прозвучал тихо, но твердо, без колебаний. — Не было. Ничего из перечисленного. Никогда.

Я медленно кивнула, убирая телефон в карман. Этот жест был скорее для того, чтобы выиграть секунду и проанализировать его реакцию.

— Хорошо, — сказала я и повторила чуть тише, больше для себя: — Хорошо. От этого я и буду продолжать двигаться.

В кабинете повисло гнетущее молчание, нарушаемое лишь размеренным тиканьем настенных часов и беззаботным чириканьем птиц за окном. Я уделяла чересчур пристальное внимание солнечному зайчику, который плясал на темном ковролине, отражаясь от полированного корпуса дорогих часов Морозова.

— Вы что-нибудь накопали, Татьяна? — наконец первым нарушил тишину Алексей.

Я вновь отметила его выдержку. Обладай он другим характером, вполне мог бы оскорбиться или перестать мне доверять после моих прямых вопросов. Но он, очевидно, понимал, что подобная дотошность — неотъемлемая часть моей работы, и я мысленно воздала ему должное за это понимание.

— Кое-что есть, — ответила я, решив, что пора его немного обнадежить. — Правда, пока это скорее наблюдения, чем железобетонные доказательства.

— Правда? — он приподнял брови, и его лицо чуть просветлело. — Надеюсь, это не какие-то серьезные обвинения в мой адрес.

— Пока нет, — я позволила себе легкую улыбку. — Группа поддержки «СИЛЬВЕР-ШОУ» и договор с ней выглядят весьма перспективным каналом для… нецелевого использования средств. Суммы там весьма солидные, а схема работы через внешних подрядчиков оставляет много пространства для маневров.

Морозов слушал меня очень внимательно, сложив пальцы домиком перед собой.

— Помимо этого, я обратила внимание на несколько других финансовых операций, — продолжила я, намеренно опуская детали. — Некоторые переводы между счетами подрядчиков, завышенные, на мой взгляд, затраты на логистику и организационные расходы. Но тем не менее этого по-прежнему недостаточно для четких выводов. Пока это лишь разрозненные факты, которые требуют проверки и дальнейшего сбора информации.

— Хм, — прокашлялся Морозов, затем встал и открыл окно. Весенний воздух, пахнущий талым снегом и свежестью, ворвался в кабинет, развеивая накопившуюся духоту. Он снял с полки стеллажа массивную хрустальную пепельницу, достал из пачки сигарету и, обернувшись ко мне, спросил: — Вы не возражаете? Я сам не очень люблю, когда курят в помещении, но…

— Не возражаю, — коротко ответила я. Мне было нужно, чтобы он был расслабленным.

Он кивнул, прикурил и сделал первую затяжку. Мы провели в молчании еще несколько минут, пока он стоял у окна, а я наблюдала, как дым смешивается с потоками свежего воздуха.

Затем он повернулся ко мне и сказал, глядя поверх сигареты:

— Сходите на матч в четверг. Думаю, на нем вы сможете как минимум получить удовольствие от зрелища, а как максимум… — он запнулся, — может быть, обратите внимание еще на какие-нибудь интересные детали, на те самые «неправильные» финансовые потоки в действии.

— Вы совершенно верно мыслите, Алексей, — кивнула я. — Именно такими и были мои планы. Посмотреть на все это вживую — лучший способ сложить пазл в единую картину.

— А вы тут в «Факеле» как вообще? — неожиданно спросил Морозов, с любопытством глядя на меня. — Вы сегодня первый раз сюда пришли?

— Нет, во второй, — ответила я. — Я была здесь вчера.

Я ощутила легкое искушение рассказать ему под видом забавного случая о своем недолгом опыте в роли чирлидерши. Но внутренний голос мгновенно остановил меня. В таком признании сквозила бы некая фамильярность, а возможно, и намек на флирт, чего я всячески старалась избегать в рабочих отношениях. Профессиональная дистанция — лучший союзник детектива.

— Хотите, я проведу вам небольшую экскурсию? — предложил Морозов, затушив сигарету в пепельнице и снова возвращаясь к деловому тону. — Покажу, что скрывается за всеми этими стенами.

— Хочу, — искренне отозвалась я, тут же поднимаясь с кресла. — Покажите мне, что за лабиринты вы здесь построили. И как вообще устроена жизнь этого спортивного сердца изнутри.

На третьем этаже все оказалось ровно так, как я и предполагала. Морозов, выступая в роли гида, открыл несколько неприметных дверей, за которыми скрывались просторные конференц-залы с длинными полированными столами и демонстрационные помещения, рассчитанные на большое количество гостей, с экранами во всю стену и мягкими креслами.

— Это наши мозговые центры, — с легкой улыбкой прокомментировал он, позволяя мне заглянуть в одно из помещений. — Здесь мы планируем стратегию развития, проводим встречи с партнерами.

Затем мы спустились на второй этаж. Первым делом Морозов направился к большому стенду, занимавшему всю стену главного коридора. На нем ровными рядами висели парадные фотографии молодых улыбающихся парней в игровой форме, которые я внимательно изучила еще вчера.

— А это наши ребята. Сердце и душа «Факела», — произнес он, и в его баритоне я явственно ощутила острое, почти отцовское чувство гордости.

Я внимательно окинула взглядом ряды улыбающихся молодых лиц, выстроившихся на стенде. Казалось, каждый из этих парней смотрел прямо на меня с немым вызовом. Мой спутник стоял чуть поодаль, и я чувствовала его пристальный, оценивающий взгляд: он с молчаливым удовольствием наблюдал за моей реакцией на ребят — его отеческую гордость.

— Скажите, Алексей, — спросила я, — а как вообще молодые игроки оказываются в вашей команде? — Я повернулась к нему. — Это стандартные переходы из других клубов? Или вы сами кого-то присматриваете?

Морозов сложил руки на груди, и на его губах появилась едва заметная улыбка знатока.

— Как правило, да, — кивнул он, его голос звучал ровно и уверенно. — Большинство — это трансферы из других команд или заключение контрактов с вольными агентами, разумеется на определенных финансовых условиях. Но иногда… — он намеренно сделал небольшую паузу, чтобы усилить интригу, — иногда случаются и неожиданные, почти сказочные истории. Находки.

С этими словами он сделал несколько неторопливых шагов вдоль стенда, скользя пальцем по именным табличкам, и остановился у одной из фотографий в середине ряда.

— Вот, например, этот мальчик. — Его указательный палец лег на стекло прямо под знакомым мне лицом.

На меня смотрел тот самый светлоглазый паренек, Николай Красилов. Его фото здесь, среди официальных портретов, по-прежнему казалось мне юным и беззаботным.

— Этого мальчика привел Коля, — продолжил Морозов, и в его голосе внезапно послышались несвойственные ему мягкие нотки.

— Коля? — я нахмурилась, на мгновение искренне не поняв. Это уменьшительное имя прозвучало так неожиданно, что я не сразу соотнесла его с кем-либо. — Гринев? — уточнила я, стараясь скрыть замешательство.

Морозов слегка смутился, словно поймав себя на излишней доверительности. Он поправил манжет рубашки, избегая моего взгляда.

— Да-да, Гринев, — пояснил он, но в его тоне не было раздражения, лишь легкая неловкость. — Не знаю, где он его, что называется, раскопал, честно говоря. Где-то на периферии, в каком-то дворовом турнире, кажется. Но мальчик, надо отдать ему должное, — он снова взглянул на фото, и его голос вновь стал твердым и профессиональным, — настоящий бриллиант. Природное чутье на игру, великолепная техника. Жаль, конечно, что опыта не хватает, но это дело наживное.

— Интересно, — протянула я, вновь бросив задумчивый взгляд на улыбающееся лицо Николая.

В голове уже складывалась новая многослойная картина. Личный протеже Гринева… Это простое упоминание добавляло в и без того сложную мозаику еще один потенциально очень важный элемент.

Затем мы заглянули в крытый спортивный зал — тот самый, где я уже побывала вчера под видом чирлидерши. Сейчас он был пуст и безмолвен. Наши шаги отдавались гулким эхом, разбиваясь о высокие стены и полированный паркет, будто мы были единственными живыми душами в этом огромном пространстве.

Мы прошлись по залу по диагонали, и Морозов, словно ребенок, с неподдельным восторгом показывал мне каждую деталь.

— Видите эти разметки? — его голос, громкий и звучный в пустоте, был полон энергии. — Они универсальные — подходят и для баскетбола, и для футбола. А вон те трибуны, — он указал на складные конструкции у стены, — мы их специально заказывали мобильными, чтобы в зависимости от мероприятия можно было менять конфигурацию зала. И освещение! — Он восторженно взглянул вверх. — Полностью светодиодное, с возможностью программирования сценариев для разных видов спорта и шоу.

Он подвел меня к стене, где висели огромные, почти до пола, зеркала.

— И это не просто зеркала, — понизил он голос, словно делясь секретом. — За ними — складывающиеся баскетбольные щиты. Нажал кнопку — и зал преобразился.

Я молча кивала, глядя на него и невольно заражаясь вдохновением. В эти моменты он был не суровым бизнесменом, а увлеченным создателем, влюбленным в свое детище.

Мы вышли из спортзала и прошли к еще одной массивной, тяжелой двери в дальнем конце зала.

— А теперь, — произнес он с особым торжеством в голосе, распахивая дверь, — наша жемчужина. Бассейн.

Помещение, открывшееся за дверью, и правда поражало масштабами, хотя работы здесь еще не были завершены. Огромное пространство заливал ровный свет строительных прожекторов, выхватывая из полумрака пустую чашу бассейна, отделанную темно-синей плиткой, по которой пока не струилась вода. Вместо зеркальной глади взгляду открывались голые бетонные борта и сухие, ждущие своего часа дорожки.

Где-то в глубине помещения стояли строительные леса, а часть стены у дальней перегородки еще не была оштукатурена.

— Олимпийский стандарт, — с гордостью констатировал Морозов, широким жестом обводя пространство. — Восемь пятидесятиметровых дорожек, глубина от полутора до пяти метров, выдвижные стартовые тумбы. — Он указывал на пустые ниши в бортах, где темнели крепления для будущего оборудования. — А вон там будет детский бассейн с подогревом, — в его голосе зазвучали теплые нотки.

Далее мой гид провел меня через серию просторных залов, где ровными рядами стояли блестящие тренажеры последнего поколения. Хром и неон, мерцание дисплеев и едва слышный гул работающей техники создавали атмосферу футуристичного фитнес-центра. Морозов с легкой улыбкой комментировал особенности некоторых тренажеров, явно наслаждаясь производимым впечатлением.

Затем мы свернули в более тихий коридор, где он начал открывать двери в помещения поменьше. В каждом из них уже был заложен потенциал для конкретных дисциплин: в одном — зеркала во всю стену и балетные станки, в другом — маты и сложные гимнастические снаряды, в третьем — разметка на полу, напоминающая беговую дорожку.

— А это, — Алексей распахнул очередную, пока безымянную дверь, впуская меня в пустое, но наполненное светом помещение с высокими потолками, — будущие классы для наших юных спортсменов, — он сделал несколько шагов вперед, и его голос, слегка усиленный акустикой пустого пространства, прозвучал особенно весомо. — Именно здесь будут заниматься, ошибаться и побеждать ученики нашей детской и юношеской спортивной школы. Мы хотим создать для них не просто тренировочную базу, а настоящий дом, где они смогут расти не только как спортсмены, но и как личности.

Он обвел комнату жестом, и в его глазах загорелся тот самый огонек мечтателя, который я уже замечала ранее.

— Представьте, Татьяна, здесь, на этих стенах, однажды появятся первые грамоты и кубки этих ребят. В этом углу они будут завязывать шнурки перед первой тренировкой. А из этих окон будут смотреть их родители, — он указал на большую панорамную витрину, выходящую в коридор. — Прозрачность во всем — один из наших принципов. Чтобы каждый мог видеть, как рождаются чемпионы, и чтобы сами дети чувствовали нашу поддержку и веру в них.

Он говорил об этом с таким неподдельным вдохновением, с такой теплотой в голосе, описывая, как дети будут постигать азы футбола, гимнастики, плавания, что я, против ожидания, почувствовала, как сама заражаюсь его энтузиазмом. И это притом, что я всегда относилась к спорту сугубо утилитарно — как к инструменту для поддержания формы, полезному в моей непредсказуемой профессии. Я никогда бы не стала тратить время на вид активности, не приносящий практической пользы. Но в его словах была какая-то глубокая и искренняя вера. Я в очередной раз убедилась, что Морозов — не просто бизнесмен, а настоящий мечтатель, вложивший душу в этот проект.

Вскоре он проводил меня до первого этажа, к главному выходу.

— Я бы с удовольствием пригласил вас в наш кафетерий, Таня, — с легкой, почти извиняющейся улыбкой сказал он. — Увы, он до сих пор не функционирует в полную силу.

— Но в четверг-то он откроется? — уточнила я.

— К игре он будет работать обязательно, — заверил он меня. — Спасибо вам большое, что позвонили, — продолжил Морозов, и его тон вновь стал деловым, оставаясь доброжелательным. — Я по-прежнему… я всегда жду ваших звонков. Я вас абсолютно не тороплю, но с нетерпением жду вас на матче в четверг.

«Хороший клиент, — промелькнуло у меня в голове, пока я кивала в ответ. — Вежливый, не требует сиюминутных результатов и умеет ждать». И в тот же миг я с новой остротой отдала себе отчет в том, что задача, которую он мне поручил, на поверку оказывается куда сложнее и многограннее, чем могло показаться вначале.

— До встречи в четверг, Алексей, — сказала я вслух.

Мы обменялись крепким деловым рукопожатием, и я покинула «Факел».

Улицы постепенно пустели, наступал вечер. У меня не было ни малейшего желания задерживаться на улице или с кем-то встречаться — слишком много информации требовало осмысления в тишине. Поэтому я быстрым, решительным шагом направилась к своему подъезду, чувствуя, как за спиной остается огромное молчаливое здание, полное загадок, которые мне только предстояло разгадать.