На следующее утро я проснулась поздно — стрелки на часах показывали без пятнадцати десять. Первым и самым ярким ощущением был волчий голод, скрутивший желудок в тугой узел. Вчерашний ранний ужин в виде лапши быстрого приготовления и груши давно перешел в разряд далекого воспоминания.

Мысль о том, чтобы встать и что-то готовить, вызвала у меня лишь усталую улыбку.

Осознание, что последние дни мой рацион состоял в основном из кофе и случайных перекусов, заставило меня задуматься. Мой желудок заслуживал более корректного обращения, особенно учитывая, что сегодня мне снова предстояла умственная работа. Я потянулась к телефону, все еще не вставая с кровати, и запустила приложение доставки еды. Пролистывая варианты, я сознательно игнорировала разделы с фастфудом и паназиатской кухней, которые обычно становились моим выбором по умолчанию. Вместо этого я остановилась на хорошем европейском кафе, где в меню значились правильные омлеты, гранола с йогуртом и свежевыжатые соки. Пусть это и обойдется дороже, но мое здоровье того стоило — в конце концов, сытый и довольный детектив работает куда эффективнее голодного и раздраженного.

Курьер прибыл аккурат к моменту, когда я завершила все свои утренние ритуалы.

Я водрузила завтрак и ноутбук на подоконник и посмотрела на «Факел» в моем окне. Он светился утренними бликами.

Мне снова пришлось подавить желание сразу же погрузиться в повторный просмотр записей с камер наблюдения. Переварив за ночь всю вчерашнюю информацию, я пришла к выводу, что сейчас уделять чрезмерное внимание событиям позапрошлого вечера — не самое продуктивное использование времени. Во-первых, Морозову до сих пор не предъявили никаких официальных обвинений, что выглядело абсолютно логичным, — у него было железное алиби, поскольку в момент наезда он находился со мной в кофейне. А во-вторых, и это было ключевым моментом, изначальный запрос клиента заключался не в том, чтобы найти неуловимого угонщика, а в том, чтобы раскрыть возможные финансовые махинации его партнера, Николая Гринева. Именно для этой цели он и вручил мне тот самый маленький аккуратный пропуск, который теперь лежал рядом с ноутбуком, молчаливо напоминая о главной цели моего расследования.

Первым делом я решила изучить расписание предстоящих матчей «Факела». Один из них Морозов упомянул во время нашей встречи — игра должна была состояться в этот четверг. На официальном сайте клуба я быстро нашла всю необходимую информацию: против «Факела» выступали «Покровские Львы». Я никогда не увлекалась футболом, но из названия было понятно, что это региональная команда с противоположного берега реки.

На сайте также обнаружилось упоминание о том, что перед матчем будет выступать группа поддержки. «Чирлидеры», — произнесла я вслух, удивленно вскинув брови. Я не знала, что в России существует такая культура. Недолго покопавшись в теме, я выяснила, что она действительно присутствует, хотя и имеет свою специфику. Суть оставалась примерно той же: привлекательные спортивные девушки выполняют динамичные танцевальные номера в перерывах между таймами. Единственное существенное отличие заключалось в том, что они работали не на постоянной основе, а привлекались по договорам на отдельные мероприятия как внешние подрядчики.

Именно в этот момент я осознала, какое огромное пространство для возможных махинаций открывалось в такой схеме. Возможности для нецелевого использования средств, завышения стоимости контрактов или заключения договоров с подконтрольными фирмами-однодневками были практически безграничными — гораздо больше, чем я могла предположить изначально.

Вернувшись к сайту, я внимательно изучила раздел с контактами. Номера телефонов Морозова я там, что было ожидаемо, не обнаружила — он, как учредитель, оставался в тени. Не было и прямых контактов Гринева. Сам сайт выглядел качественно сделанным, удобным в навигации, явно собранным не «на коленке», а разработанным профессиональными программистами за солидные деньги.

Тогда я решила пойти другим путем и начала искать в поисковых системах информацию о Николае Гриневе.

Первые несколько страниц выдачи не сулили ничего интересного — стандартные упоминания в связи с «Факелом», сухие деловые новости о строительном рынке Тарасова, перепечатанные пресс-релизы. Я уже начала пролистывать их с привычной скукой, как вдруг мой взгляд зацепился за нейтральный, ничем не примечательный заголовок в глубине выдачи: «Тарасовские бизнесмены обсудили перспективы развития городского спортивного кластера».

Я открыла статью и увидела там групповую фотографию, на которой было запечатлено четверо людей. Двое мужчин и две женщины. Одного из мужчин я узнала мгновенно — Алексей Морозов. Он был заметно моложе. На лице было чуть меньше морщин, но главное — полностью отсутствовало то уставшее, почти потерпевшее кораблекрушение выражение, которое я запомнила с наших встреч. Он смотрел в камеру со спокойной, уверенной улыбкой.

Гринева я видела впервые. Это был высокий, худощавый мужчина с аккуратно подстриженной бородкой и волосами цвета пшеничной соломы. Его лицо украшал тонкий прямой нос, а под густыми бровями прятались близко посаженные друг к другу светлые, водянистые глаза. Несмотря на это, он выглядел обаятельно, в нем чувствовалась некая харизма дельца, умеющего произвести впечатление. Я мысленно отметила, что наверняка он пользовался успехом у женщин, привыкших доверять внешнему лоску.

Рядом с Гриневым стояла женщина — очевидно, его супруга. Темноволосая, плотного телосложения, но при этом стройная и высокая, она обладала эффектной внешностью: длинные темные волосы, красивые миндалевидные глаза и чувственные полные губы. Она смотрела в камеру с видом полного обладания стоящим рядом мужчиной.

И наконец, справа от Морозова — женщина. Худая, почти хрупкая, с пепельными волосами до плеч и большими серыми глазами, в которых читалась какая-то незащищенность. Ее тонкие, нервные пальцы едва касались руки Алексея, но он стоял слегка развернувшись к ней, как бы прикрывая ее от остальных. В этой позе было столько нежности и бережности, что у меня невольно сжалось сердце.

Статья датировалась почти шестью годами назад и рассказывала о том, как двое местных бизнесменов-застройщиков, Морозов и Гринев, планировали инвестировать в развитие спортивной инфраструктуры города. Я, кстати, так и не спросила у Морозова, в какой момент он овдовел. Во время наших встреч я посчитала, что это не имеет к делу прямого отношения. И сейчас мое мнение не изменилось, хотя я поймала себя на том, что рассматриваю эту фотографию не в контексте предстоящего дела, а исключительно из человеческого, почти шпионского любопытства. Алексей был явно искренне подавлен, когда вскользь упомянул о своей потере. Глядя на эту хрупкую сероглазую женщину, я понимала почему.

В целом беглый осмотр интернета ничего конкретного мне не принес. Тем не менее я составила чуть более объемную, почти художественную картину взаимоотношений Морозова и Гринева, а также сложила в голове образ последнего: дерзкий, свой кусок не упустит, харизматичный бизнесмен, привыкший добиваться своего.

Тогда я снова открыла сайт «Факела», нашла страницу с уставными документами, которые, согласно закону, должны были находиться в публичном доступе, и принялась за самую скучную, но необходимую часть работы — скрупулезную сверку. Я сравнивала официальных спонсоров, чьи логотипы красовались на сайте, с контрагентами из договоров, которые мне предоставил Морозов.

Передо мной на экране развернулась виртуальная папка, целый цифровой лабиринт из контрактов и соглашений. Каждый файл был кирпичиком в фасаде благополучия «Факела». Сперва я пролистала основной договор с «Покровскими Львами» — объемистый PDF, прописывающий все формальности предстоящей игры, от распределения доходов с билетов до количества запасных мячей.

Ниже выстроились стандартные соглашения с подрядчиками, обеспечивающими функционирование стадиона в день матча: охранные предприятия, клининговые службы, выездные медицинские пункты, кейтеринговые компании с их раздутыми прайсами на канапе и напитки. Все четко, прозрачно и, на первый взгляд, безупречно.

Отдельной папкой лежали договоры с внешними подрядчиками, чьи услуги было так легко оценить «творчески». Файлы с именами танцевальных коллективов, приглашенных артистов для шоу в перерыве, ведущих — вот она, классическая серая зона. Именно в этих цифровых документах, где стоимость «артистического вдохновения» можно было трактовать весьма вольно, чаще всего и прятались элегантные схемы для откатов и нецелевых расходов. Я щелкала по файлам, и каждая цифра в графе «гонорар» казалась мне теперь не просто суммой, а молчаливым вопросом, на который мне предстояло найти ответ.

Просмотрев документы наискосок и сверив их со списком партнеров на сайте, я не обнаружила ничего криминального. Все выглядело чисто и прозрачно.

Тогда я принялась изучать договоры во второй раз, уже вчитываясь в каждое наименование, каждый реквизит. Мое внимание привлек один из субподрядчиков, отвечавший за организацию выступления чирлидеров. Небольшая частная компания «СИЛЬВЕР-ШОУ». Ничего подозрительного, кроме названия банка, в котором был открыт ее расчетный счет. «Волжский кредитный банк». Где-то я уже слышала это название. Совсем недавно. Я нахмурилась, заставила память работать. И вдруг — щелчок. Шестеренки в голове завертелись с бешеной скоростью. Именно там, в ВКБ, работала погибшая позавчера Ольга Воробьева. «Так, так, так… — прошептала я, откидываясь на спинку стула. — Вот ты как». Только-только я решила отложить в долгий ящик все события позавчерашней ночи, как вот они — настигли меня с другой стороны. Что ж, значит, моя профессиональная чуйка меня не подвела. И угон машины с последующим трагическим ДТП имеют к делу Морозова и Гринева самое прямое отношение. Это была не случайность. Это было звено в цепи.

Я еще некоторое время просидела, просто глядя в окно поверх ноутбука, а затем решила, что пришло самое время наведаться в «Факел». В конце концов, несколько месяцев сосуществования, пусть и исключительно созерцательного, бок о бок через оконное стекло, требовали перевода наших отношений в более личное, осязаемое русло. Пора было посмотреть в глаза своему «соседу».

Я поднялась со стула, и колени мои неприятно хрустнули, будто протестуя против долгого сидения в одной позе. Направляясь в спальню, я готовилась нанести аудиторский визит в свой шкаф. Посещение «Факела» требовало, как мне казалось, определенного дресс-кода, но какого именно?

На улице все еще стояла не по-мартовски теплая, солнечная погода. Я взглянула на свой пропуск, вновь всматриваясь в надпись: «ПЕРСОНАЛ. БОЛЕЛЬЩИК». Что это вообще значит? Интересно, не предполагает ли этот загадочный статус в качестве дресс-кода короткую плиссированную юбку? Мысль показалась мне настолько абсурдной, что я фыркнула. Нет, главное слово здесь «ПЕРСОНАЛ». Именно оно открывает любые двери. С таким пропуском я могу хоть лампочки вкручивать, хоть газоны полоть. А значит, главное — удобство и возможность оставаться незаметной.

В итоге я выбрала практичную, неброскую форму: мягкие утепленные спортивные брюки темно-серого цвета и просторную толстовку угольного оттенка, скрывающую фигуру. Свои светлые волосы, обычно собранные в хвост, на этот раз я решила распустить.

Накинув куртку, я вышла за дверь, привычным жестом сорвала с дверной ручки на этот раз яркий буклет «Суши и роллы. Бесплатная доставка» и, смяв его, отправилась к лифту. Спускаясь на улицу, я поймала себя на мысли: несмотря на то что «Факел» мозолил мне глаза последние месяцы, я ни разу не видела его, выходя из парадной. Все мои окна смотрели на противоположную, тихую сторону двора.

Мне пришлось обойти свое многоподъездное детище советского периода. Улица звучала как обычная будничная улица вдали от центра Тарасова — смех детей, лай собак, приглушенный гул машин. Но все эти звуки я почему-то очень люблю. В них была настоящая, неприукрашенная жизнь. Да и весна сама по себе, которая так удачно совпала с весной в моей профессиональной деятельности, не могла меня не радовать. Я двигалась вдоль своего дома, по привычке заложив руки в карманы куртки.

В кармане я вдруг нащупала какую-то странную, сухую и рассыпчатую субстанцию. На мгновение я опешила, но тут же вспомнила: говяжье легкое — вчерашний тактический запас для налаживания контакта со свидетельницей.

И словно по заказу, из-за угла подъезда, грациозно виляя хвостом-пером, навстречу мне вышагивал рыжий бродячий котик. Он, казалось, так же, как и я, наслаждался нежарким мартовским солнцем и всей душой радовался приходу весны.

«Ну, иди сюда, счастливец», — тихо сказала я, присев на корточки и высыпав скудные остатки деликатеса на асфальт перед ним.

Котик был удивительно ручным. Он не кинулся сразу на еду, а сначала, выгнув спину, нежно потерся о мои руки, затем о колени, а затем, пару раз осторожно понюхав угощение, приступил к трапезе, время от времени поглядывая на меня благодарными зелеными глазами.

Я оставалась на корточках, наблюдая, как он ест, и чувствуя, как мелкое напряжение расследования понемногу отступает. Кормление котика в лучах утреннего солнца я посчитала отличной приметой, добрым знаком к началу сегодняшнего дня. Возможно, удача сегодня будет на моей стороне.

Когда я повернула за угол, «Факел» буквально вырос передо мной, и от неожиданности я на миг застыла. Я часто ходила этими дорогами, но в период затяжной апатии последних месяцев мир не стоял на месте, поэтому появление стадиона и взгляд на него с этого ракурса оказались для меня нелепо внезапными.

Это было огромное, даже громадное здание из стекла, бетона и пластика, которое на солнце переливалось холодными оттенками. Фасад был облицован сине-белой плиткой, выложенной из мелких квадратов, складывавшихся в пиксельное изображение горящего факела — логотип клуба. Надпись «Спортивный комплекс “Факел„» возвышалась строго и без затей. Я подумала о том, что «Факел» со своими размерами не мешает, наверное, только жителям девятых этажей и выше. Он подавлял, нависал над округой, но сейчас, по странной ассоциации, вызывал у меня чуть больше приятных эмоций. Возможно, потому что я познакомилась с Морозовым, который, будучи мечтателем, по его словам, хотел сделать городу что-то хорошее, в том числе открыть здесь детскую юношескую спортивную школу. В его устах это звучало искренне.

У меня немало времени занял поиск главного входа. Здание было огромным, и дверей в нем было порядком — служебные, технические, запасные. Все они выглядели на удивление скромно. Вероятно, торжественное открытие еще не состоялось, а может быть, оно и не было предусмотрено для такого утилитарного сооружения. Когда в Тарасове открывается новый супермаркет, его открытие выглядит несообразно грандиозно, с шариками, музыкой и толпой глазеющих. Зато вход ты никогда не пропустишь. «Факел» же не стремился греметь о своем появлении на свет. Ничем, кроме тех самых стильных, но навязчивых буклетов, которые так упорно развешивали на моей дверной ручке. Он просто был. Молчаливый, монументальный и полный загадок, которые мне только предстояло разгадать.

Собрав в кулак все свое стратегическое мышление и обойдя «Факел» по периметру, я наконец-то вычислила главный вход, определив его по смутному силуэту охранника, просвечивающему сквозь матовое стекло двери. Дернула массивную ручку — та не поддалась. Постучала костяшками пальцев по стеклу — сначала сдержанно, потом настойчивее. Фигура за стеклом не шелохнулась.

Тогда я прилепила к холодной поверхности свой пропуск, словно предъявляя ультиматум. Сработало. Охранник дернулся, словно его включили в розетку, развернулся и, наконец, с глухим щелчком открыл дверь.

— Здрасьте, — сказала я, готовясь к допросу.

Я ожидала потока вопросов: почему я, имея пропуск, плутаю вокруг да около? Разве я не знаю, где служебный вход? Или что-нибудь в этом же духе. Но мужчина молча отступил, пропуская меня внутрь, и, кажется, даже не удосужился взглянуть на пластиковую карточку, которую я все еще сжимала в пальцах.

И вот моим глазам предстал холл первого этажа крупного спортивного комплекса. Пространство было выдержано в строгих, почти стерильных тонах: где-то вдали должен был быть ресепшен, ряд лифтов, неприметные выходы на лестницы и в подсобные помещения. Все вокруг сияло холодным блеском нержавеющей стали, стекла и отполированного бетона. Никаких пыльных фикусов в пластмассовых кадках, столь привычных для муниципальных учреждений Тарасова. Воздух пах озоном, свежевымытым полом и легкой электронной тоской.

Я медленно осмотрелась и испытала странное, почти благоговейное одиночество. Это была не уютная пустота, а гулкая, настороженная тишина необитаемого современного сооружения, и я чувствовала себя в нем незваным крошечным гостем.

Если честно, я даже немножечко растерялась. Гулкая тишина и масштабы пространства сбивали с толку, и я на секунду замерла, не зная, в каком направлении сделать первый шаг. Но потом решила, что первичный осмотр комплекса был сам по себе достаточно веской целью. Решено: я начну бродить по этажам, стараясь не упустить ни одной детали.

Первым делом я направилась к лифтам. Внутри, под стеклом, висел лаконичный указатель:

Первый этаж: Холл, гардероб, медицинский пункт.

Второй этаж: Тренировочный зал, переход в комплекс с бассейном.

Третий этаж: Администрация, офисы.

Тренировочная площадка показалась мне наиболее нейтральным и многообещающим местом для начала. Лифт бесшумно тронулся и практически мгновенно доставил меня на второй этаж.

Второй этаж выглядел так же презентабельно, как и первый: плиточный пол, отполированный до зеркального блеска, стены, украшенные мозаикой с той самой пиксельной символикой «Факела». Повсюду были развешаны стильные стенды с инфографикой, расписывающей все достоинства комплекса. Один из них был целиком посвящен футбольному клубу. А вдоль стены висели парадные фотографии всех членов команды. Сплошь молодые ребята, многим, я бы сказала, не больше двадцати пяти. Приятные открытые лица, улыбки. И тут мой взгляд остановился на одной фотографии совсем юного парня. Я присмотрелась к его лицу, взгляду, в котором пока не видела той профессиональной стати, что была у других. Мне показалось, что ему нет и семнадцати. Внизу под фотографией значилось имя: Николай Красилов. Его лицо показалось мне смутно знакомым, будто отголосок из другого жизненного пласта. Я живо представила, что это, возможно, тот самый соседский мальчишка с нижних этажей, которого я помню еще чумазым сорванцом, гоняющим мяч во дворе между покосившимися качелями и ржавым гаражом. Теперь он подрос, возмужал, его фигура на фото говорила о силе и тренированности, но лицо все еще хранило ту самую подростковую угловатость, ту незаконченность лепки, что отличает юность от зрелости.

Улыбаясь этим невольным соображениям, я прошла дальше, следуя за стрелкой указателя «Спортзал B2». И тут я осознала одну странность: за все время моего движения по этажу я не слышала… нет, я слышала, но это была не тишина. «Факел» дышал. У него был свой, особый голос, но этот голос был неявственным, приглушенным. Отдаленные шорохи, едва уловимые скрипы, обрывки разговоров — все это тонуло в общем гуле, как будто доносясь из-за толстой стеклянной стены. Невозможно было разобрать, что это именно голоса, а не работа вентиляции или гудение трансформатора.

Но когда моя рука нажала на массивную ручку и я открыла тяжелую дверь в спортзал, шум на меня буквально обрушился, хлынул сплошной густой волной. Гулкие удары мяча о паркет, отрывистые возгласы, скрип кроссовок — все те звуки, что присущи именно спортивным залам. И запахи… Эти вечные школьные запахи: пыльного каучука, пота и древесной смолы. Какие бы ни были вложены современные строительные и инженерные инновации в возведение этого комплекса, он звучал и пах точно так же, как любой школьный спортзал, будто это была его неизменная, глубинная суть.

Я зашла туда, и меня накрыло такой мощной волной дежавю, что я прямо-таки физически ожидала, что сейчас раздастся окрик: «Иванова!» И я, уже мысленно подобравшись, внутренне ответила бы: «Да, Никит Никитыч?» — обращаясь к своему старому, вечно недовольному и изрядно располневшему физруку. «Ты почему опаздываешь?» — услышала бы я его хриплый голос. И начала бы лепетать, смущенно оправдываясь. Но меня никто не окликнул и не позвал.

Спортзал, вопреки первому впечатлению от масштабов «Факела», оказался довольно камерным, но безупречно современным. Светлые стены, лишенные привычных следов от мячей, были оснащены продуманной системой освещения: встроенные светодиодные панели давали ровный, яркий, но не слепящий свет. Паркетный пол отдавал легким блеском свежего лака, а по периметру были расставлены стойки с новейшим тренировочным инвентарем. Воздух, хотя и был наполнен энергией работы, не был спертым — незаметная система вентиляции постоянно освежала его.

Именно здесь, на аккуратном поле с разметкой для мини-футбола, кипела жизнь. Я почему-то ожидала увидеть ровно одиннадцать человек, но игроков, занятых интенсивной разминкой, было гораздо больше. Это, впрочем, было логично — не может же основная команда тренироваться в вакууме. Я предположила, что весь состав, включая запасных, разделился на две группы и теперь гонял мяч в быстром темпе, отрабатывая короткие пасы и позиционные маневры под четкий свисток тренера.

А в левой части зала, на больших ярусных скамейках сидели два десятка молодых, невероятно симпатичных девушек в одинаковой спортивной форме — укороченных топах и лосинах сине-белых цветов «Факела». Боже правый. Это выглядело точь-в-точь как в тех голливудских фильмах, на которых я выросла. Картинка типичной американской старшей школы, ожившая в провинциальном Тарасове. Не хватало только школьного оркестра где-нибудь в углу с огромной трубой. Девушки что-то оживленно обсуждали, поправляя друг у друга хвосты и спортивные косынки, и их молодые энергичные голоса сливались в жизнерадостный жужжащий гул, создавая разительный контраст с сосредоточенной, почти суровой атмосферой футбольной тренировки.

Я стояла в дверях, наблюдая, как двадцать два человека сражаются за один крохотный мяч. В их движениях, во взглядах, в этих коротких, отрывистых выкриках было столько чистого детского азарта и неподдельного интереса, что я всерьез задумалась: а насколько правильно называть футбол спортом? Может, стоило бы переименовать этот комплекс из «спортивного» в «игровой»?

У меня сложилось стойкое впечатление, что именно игровой азарт, та самая первобытная страсть к игре движет этими ребятами. Это не тот дофаминовый всплеск, который получают бодибилдеры, поднимая железо, или метатели ядра, вкладывая в бросок всю свою мощь. Нет, здесь было другое. Хотя, конечно, и у них есть соревновательный интерес. Но футбол — это не просто соревнование в силе или скорости. Это именно игра — сложная, многомерная, с непредсказуемостью, моментами вдохновения и тактическими находками. Это живой организм, рождающийся здесь и сейчас, на глазах.

В этот момент в зале прозвучал свисток — такой оглушительный, что я инстинктивно сощурилась. Футболисты разом прервали игру, и мяч замер посреди поля. Построившись, команда во главе с тренером направилась к дальней двери. Та, к моему удивлению, вела прямиком на улицу. Это было странно, ведь я находилась на втором этаже. Видимо, спортивный комплекс был построен с учетом рельефа — где-то я поднималась, а где-то второй этаж оказывался на уровне земли, выходя на задний двор с уличными спортивными площадками, о которых я пока ничего не знала.

Поскольку в зале царил изрядный шум, мое появление осталось совершенно незамеченным. Пока футболисты спешно покидали помещение, один из игроков намеренно задержался. К нему тут же с трибун подбежала девушка из группы поддержки. «Ну конечно, — ядовито подумала я. — Футболист и чирлидерша. Прямо как в голливудском фильме категории B. Не хватает только монстра из лагуны». Вот только они не улыбались, а оба хмурились, о чем-то горячо и быстро шептались.

И в какой-то момент мне почудилось — а может, и не почудилось, — как от стены звонко отскочила чья-то сдавленная фраза: «Гринев знает».

«Ни фига себе, какое везение», — молнией пронеслось у меня в голове. Мне действительно повезло или это просто показалось? Я вся превратилась в слух, затаив дыхание.

— Это шантаж! — воскликнул парень, и в его голосе слышались отчаяние и гнев.

— Это справедливость, — прошипела в ответ девушка.

Я мысленно сделала пометку, будто занося важную улику в протокол.

Парень резко развернулся и ушел, а она, проведя по нему тяжелым взглядом, медленно вернулась на скамейку. В это время остальные девушки начали подниматься и занимать освободившуюся площадку, словно ничего не произошло.

Я потихоньку, крадучись вдоль стены, приблизилась к трибунам, чтобы получше рассмотреть девушек.

— Привет! — вдруг раздался чей-то голос.

Я уже устроилась на скамейке с намерением наблюдать за тренировкой и размышлять.

— Привет, — ответила я не глядя.

— Ты Наташа? На замену?

Только тут я с испугом осознала, что обращаются ко мне. Я подняла голову и встретилась взглядом с одной из девушек, которая смотрела на меня с вопросительной улыбкой. «Вот черт. Меня только что приняли за чирлидершу. Это новый рекорд даже для моего богатого на странности резюме».

— Что? — переспросила я, пытаясь выиграть время.

— Ты на замену, да? У нас тут сейчас тренировка в это время. Анна Семеновна сказала, что придет девочка на замену заболевшей.

«Черт возьми, вот так неожиданность — стать чирлидершей! — пронеслось в голове. — Частный детектив Татьяна Иванова, специализация Розыск пропавших лиц, сбор доказательств и теперь еще синхронное подпрыгивание». Самоирония, как щит, прикрыла замешательство. Но я понимала, что отказываться сейчас — значит привлекать к себе ненужное внимание. Я мысленно утешила себя, что это всего лишь разовая замена. В любой другой день я всегда могу сослаться на внезапную травму, полученную при исполнении. А сегодня, находясь рядом с этими прыгающими девочками, я смогу понаблюдать за отношениями неизвестной девушки и молодого футболиста. За тем самым Николаем, в котором мое воображение продолжало видеть мальчика из нашего двора, даже если это была всего лишь игра разгоряченного расследованием ума.

Я оценила свой неказистый наряд — мягкие спортивные брюки и просторную толстовку. Костюм чирлидерши у меня был так себе, но для внезапного внедрения в ряды прыгающих девушек сходило. Главное, участие в тренировке давало мне законное, почти моральное право посетить святая святых — раздевалку. По голливудским фильмам 90-х, именно там рождались самые сочные сплетни и прорывалась наружу искренняя, не прикрытая улыбками правда.

Ко мне подошла девушка, что первой со мной заговорила.

— Да. Татьяна, — представилась я, намеренно опуская вежливое «меня зовут». Чем короче — тем меньше вопросов.

— Я Настя, а не Татьяна, — отозвалась она, нахмурившись.

— А я Татьяна, а не Наташа, — уточнила я, делая паузу для драматизма. — Но на замену.

Настя моего сарказма не оценила. Она вздернула широкую, недавно побывавшую у brow-мастера бровь, и, не сказав больше ни слова, развернулась и отошла к своим подругам по команде. «Приняли, но не одобрили», — с иронией подумала я.

Мысленно я решила, что мой черный пояс по карате, заработанный в далекой юности, по крайней мере, гарантирует мне достаточную гибкость и координацию. Для разовой импровизированной тренировки, по моему разумению, этого должно было хватить с головой. С этим обнадеживающим заключением я поднялась со скамейки и присоединилась к общему строю, начала повторять стандартные движения разминки. Они ничем не отличались от тех, что я помнила по другим видам спорта, — махи ногами, наклоны, вращения суставами. Пока тело механически выполняло знакомые па, все мое внимание было приковано к той самой девушке, что недавно спорила с молодым футболистом Николаем, чье лицо все еще хранило отпечаток юношеской угловатости.

Она резко выделялась на фоне оживленной щебечущей команды. Хмурая, сосредоточенная, она не реагировала на подколы и шутки, то и дело звучавшие вокруг. Она выглядела старше своих лет, но эта взрослость была не в чертах лица, а в глубоком, отрешенном взгляде. Взгляде, за которым явно стояла тяжесть, какая-то постоянная изматывающая забота. Она была невысокого роста, едва ли выше ста пятидесяти пяти сантиметров, с русыми волосами, собранными в тугой хвост, и прямой, как по линейке, челкой, скрывавшей лоб.

Мои наблюдения прервал незнакомый голос. Ко мне подбежала еще одна чирлидерша, на этот раз с открытым дружелюбным лицом.

— Ты знаешь наш основной танец? — спросила она, с надеждой глядя на меня.

— Нет, — честно призналась я, разводя руками в немом извинении.

— Ничего страшного! — она ободряюще улыбнулась. — Сейчас будем отрабатывать самое начало, там движения простые, легко запомнить.

Эта девушка оказалась куда приветливее той, что окрестила меня Наташей. Пользуясь моментом, я решила проверить свою легенду и блеснуть «профессионализмом».

— А этот… пипидастр мне дадут? — с самым невинным видом поинтересовалась я, указывая на лежащие в стороне помпоны.

Девушка смотрела на меня с искренним непониманием.

— Что?

— Она имеет в виду помпоны, — громко смеясь, сказала другая чирлидерша, стоявшая поодаль. Было приятно, что мой грубоватый юмор оценили.

— А, да, дадут, конечно, — закивала первая, и в ее глазах мелькнуло легкое недоумение.

Я вернулась на скамейку, чувствуя, как дрожат от непривычного напряжения мышцы ног. Одышка медленно отступала. Во всем теле разливался жар — не обжигающий, а будто согревающий изнутри. Я с удовольствием ощутила, как прохлада сиденья просачивается сквозь ткань спортивных брюк, принося долгожданное облегчение разгоряченной коже. Решила сначала просто посмотреть танец со стороны, как зритель в партере. Со стороны это смотрелось как незатейливое представление — простые и задорные движения, синхронные взмахи рук, отточенные повороты головы. Но чем дольше я наблюдала за мельканием ног в белых кроссовках, за сложными перестроениями и легкими, словно невесомыми прыжками, тем больше проникалась уважением к этому ремеслу. Визуальная легкость оказалась самой настоящей иллюзией, красивой оберткой для изнурительного труда. На деле каждый элемент требовал изрядной выносливости, идеальной координации и слаженности, которая рождается только после долгих, монотонных репетиций.

В голове начали роиться тревожные, сугубо практические мысли. Остаться на полноценную тренировку означало добровольно запереть себя в этом зале минимум на час, а то и больше. Выложиться здесь так, как того требовал ритуал, означало потратить последние силы, которые мне следовало бы беречь. Меня ждало настоящее расследование, где требовалась острота ума, а не умение высоко подпрыгнуть. Перспектива провести остаток дня в состоянии выжатого лимона меня не прельщала. Но тут судьба, кажется, решила ко мне благоволить. Хмурая девушка, которая беседовала с Николаем, резко оборвала свою часть репетиции, о чем-то коротко, отрывисто предупредила остальных и быстрыми шагами направилась к выходу из зала. По траектории ее движения было ясно — она явно держала путь в сторону раздевалок. Мой шанс!

Я выждала ровно пять минут — срок, казавшийся мне достаточным для соблюдения приличий. Чтобы не вызывать лишних подозрений, я встала и начала кое-как повторять пару запомнившихся с самого начала движений — не сильно много и, признаться, не сильно хорошо. Мои конечности двигались с непривычной скованностью, а в голове вертелась лишь одна мысль: «Поскорее бы уже…» Затем, приняв самое страдальческое выражение лица, какое только смогла изобразить, я забрала со скамейки куртку и поспешно засеменила к выходу, на ходу бормоча что-то невнятное о внезапно нахлынувшей, совершенно невыносимой головной боли. В спину мне донеслись сдержанные, но вполне различимые шепотки о том, какая же я безответственная, и о надеждах, что к субботе их Лена поправится и все-таки выйдет на выступление. Я же, не оборачиваясь, направилась в раздевалку.

Я приоткрыла дверь, и меня встретил плотный влажный воздух, пахнущий парфюмом, хлоркой и бетоном. Из-за угла, где располагались душевые, доносился настойчивый шум воды — ровный плеск, прерываемый приглушенными движениями. Девушка, судя по всему, была там.

Я окинула взглядом помещение. Раздевалка, как и все в «Факеле», выглядела современно и стерильно. Длинный ряд светлых шкафчиков с бесшумными кодовыми замками, широкие лавки, закрепленные к полу, и огромные зеркала во всю стену, в которых бесконечно множилось это пустое пространство. Ни тебе потертых деревянных скамеек, ни ржавых крючков на стенах, ни надписей на дверях кабинок — ничего того, что создавало бы загадочную атмосферу, знакомую по голливудским фильмам.

Внутренне я усмехнулась. Где же те самые узкие проходы между рядами шкафчиков, где героини обмениваются многозначительными взглядами? Где эти тусклые лампочки, мигающие под потолком? Где, в конце концов, тот самый налет легкого запустения, который в кино делает любое место идеальным для обмена секретами? Здесь же все было настолько чистым, просторным и безликим, что даже шепот, казалось, должен был бесследно раствориться в этом выхолощенном воздухе. Реальность снова оказалась куда прозаичнее кинематографических ожиданий. Тайнам здесь было попросту негде укрыться.

Я задумалась, прислонившись лбом к прохладной поверхности шкафчика. Как мне следует себя вести, чтобы не спугнуть потенциальную свидетельницу? Резкий допрос здесь не подходил — девушка и так выглядела напряженной. Мне предстояло задать пару щекотливых вопросов, и тогда я решила сыграть на ее усталости и откровенности, которые часто приходят после интенсивной тренировки. Я тихо подошла к скамейке напротив душевых и разложила на ней содержимое своих карманов — телефон, ключи. Небрежно, как человек, который просто присел отдохнуть. Когда вода наконец отключилась, я сделала вид, что с интересом изучаю расписание тренировок на телефоне, и при этом внимательно следила за дверью.

Девушка вышла, завернутая в простое белое полотенце, с собранными в пучок волосами. Она выглядела измотанной. Я подняла на нее взгляд и мягко, почти апатично произнесла:

— Жарко сегодня, да? После таких прыжков кажется, будто легкие сейчас выпрыгнут.

— Угу, — ответила девушка, не глядя на меня, торопливо собирая вещи.

— Знаешь, а у меня в машине как раз лежит бутылка с охлажденным изотоником, — мягко сказала я, продолжая играть в случайность. — Не хочешь? А то я все равно выхожу — голова раскалывается после тренировки.

Она на секунду замерла, и я заметила, как напряглись ее плечи.

— Мне надо… — Она резко дернула молнию спортивной сумки. — Я спешу.

— Я понимаю, — кивнула я, вставая. — Просто показалось, что ты не в себе. Иногда поговорить с незнакомцем проще, чем с близкими.

Девушка резко подняла на меня глаза, и в них читался испуг.

— Я ничего не знаю! — выпалила она и почти побежала к выходу.

Я не стала ее удерживать, но последовала за ней на почтительной дистанции. Она шла быстро, почти бежала, оглядываясь через плечо. Вместо того чтобы выходить через главный вход, она свернула в неприметный коридор с табличкой «Технические помещения». Я последовала за ней, стараясь не привлекать внимания.

Через пару минут мы неожиданно вышли на уличную тренировочную площадку — ту самую, куда ранее ушли футболисты, но другим путем, в обход крытого спортзала. Девушка остановилась у ограждения, тяжело дыша. Футболисты тренировались в дальнем конце поля, и до нас доносились лишь отдаленные возгласы.

— Отстань, — пробормотала она, оборачиваясь ко мне. — Я не могу ничего говорить.

— Мне не нужны подробности, — сказала я спокойно, останавливаясь в паре метров от нее. — Просто скажи: тебе нужна помощь? Я вижу, что ты напугана.

Она сжала пальцы на сетке ограждения так, что костяшки побелели.

— Ты не понимаешь… Он…

— Гринев? — тихо спросила я.

Девушка резко обернулась, и по ее лицу было видно, что я угадала.

Оценив ее взгляд — этот странный коктейль из страха, усталости и проблеска наивной надежды, — я решила, что сейчас лучше всего будет вести себя максимально прямо и открыто. Любая ложь или игра могли бы ее спугнуть, а эта хрупкая ниточка доверия — порваться. Честность, пусть и рискованная, казалась единственно верной тактикой.

Я сделала паузу, давая ей привыкнуть к моему присутствию, и тихо, почти доверительно произнесла:

— Меня зовут Татьяна Иванова. Я частный детектив.

Я внимательно следила за ее реакцией, за каждым микродвижением на ее лице. Ее глаза чуть расширились, но паники, которой я опасалась, не последовало. Было скорее любопытство, смешанное с осторожностью. Это обнадеживало.

— И я расследую деятельность Николая Гринева, — продолжила я все тем же ровным, спокойным тоном. — Мне кажется, ты можешь кое-что знать о его делах.

Девушка сжала губы так, что они побелели. Ее прямая аккуратная челка, начала понемногу завиваться на концах от влажного воздуха и, возможно, от легкого нервного пота на лбу. Она выглядела одновременно очень юной и не по годам уставшей.

Прошло несколько томительных секунд, прежде чем она сдавленно выдохнула:

— Женя… Женя Донец, — и сразу же, словно испугавшись собственной слабости, поспешила добавить, глядя куда-то мимо меня: — Но я ничего не могу сказать. Вы не понимаете…

Ее голос дрогнул на последних словах. Чтобы скрыть слезы, которые навернулись на глаза, она резко отвела взгляд, уставившись на группу футболистов, разминавшихся на дальнем конце поля. Ее внимание было явно приковано к одной конкретной фигуре. Я последовала за ее взглядом, пытаясь понять, на кого именно она смотрит с таким смешанным чувством тоски и страха. С такого расстояния я не могла разглядеть лиц, лишь силуэты в одинаковой спортивной форме. Но один из игроков выделялся. Он был заметно ниже и субтильнее своих коренастых товарищей, его движения были более порывистыми и, как мне показалось, нервными. Я предположила, что этот хрупкий паренек, больше похожий на старшеклассника, чем на профессионального спортсмена, и есть тот самый Николай Красилов — источник ее явного беспокойства.

На улице все еще было по-настоящему тепло — почти по-летнему, и солнце щедро заливало золотым светом футбольное поле. Но мы стояли в глубокой тени, прислонившись к холодной стене спортивного комплекса, и этот контраст ощущался кожей с поразительной ясностью.

От бетонной поверхности тянуло сыроватым холодом, пробирающим до костей.

Женя молчала, и ее молчание было красноречивее любых слов. Мы медленно пошли вдоль поля, оставляя за спиной холодную стену. Солнце припекало, и от нагретого искусственного покрытия исходили мягкие волны тепла.

Вдруг резкий, пронзительный свисток разрезал воздух, и тренировка замерла. Футболисты растянулись по полю, кто-то присел на газон, другие продолжали разминку в более приемлемом темпе, переводя дыхание. А тот самый низкорослый парень отделился от группы и быстрым шагом направился к нам. По его лицу было видно, что он заметил наш разговор еще издалека.

— Кто это? — отрывисто спросил он, подбегая и окидывая меня испуганно-подозрительным взглядом. Его глаза метались между мной и Женей.

Теперь, когда он был совсем близко, я наконец смогла рассмотреть его внимательно — не на парадной фотографии и не издалека. Николай Красилов оказался еще моложе, чем я предполагала. Высокий лоб, покрытый мелкими каплями пота, прямой тонкий нос и упрямый подбородок, который он пытался держать высоко, стараясь казаться взрослее и увереннее. Но ему это плохо удавалось.

Во всей его позе, в том, как он вскинул голову и сжал кулаки, читалась попытка бравады. Однако широко распахнутые светло-серые глаза выдавали неподдельный, почти детский испуг. В них просматривалось то же выражение, что и у Жени, — затаенный ужас, смешанный с усталостью. При этом в уголках его губ таилась юношеская доверчивость, будто в глубине души он все еще верил, что взрослые могут прийти и все исправить. Он был обаятелен и даже красив. Через десять лет, да и через тридцать тоже, он будет волновать женские сердца и души.

В этих чертах по-прежнему было что-то неуловимо знакомое. Но с близкого расстояния я поняла, что он напоминал мне не соседского мальчишку, а кого-то другого. Кого-то, чье лицо я сейчас не могла достроить в памяти. Связь висела на кончике сознания, ускользая и дразня меня.

— Это Татьяна, — тихо, почти шепотом проговорила Женя, опуская голову, словно боясь его реакции. — Она… она может нам помочь.

Николай нервно провел рукой по своим длинным русым волосам, смахивая с лица непослушные пряди, которые то и дело падали ему на лоб, мешая обзору. Его пальцы заметно дрожали, и это движение — попытка убрать волосы и одновременно собраться с мыслями — выглядело удивительно уязвимым.

— Нам не нужна никакая помощь, — отрезал Николай, но в его голосе не было ни силы, ни уверенности. Скорее это звучало как заученная фраза, которую он заставлял себя произнести. Он выразительно, почти умоляюще взглянул на Женю, и в его взгляде читалась целая история — страх, предостережение и какая-то безысходная нежность.

Они начали молча смотреть друг на друга, и между ними завязался тот самый немой диалог, который понятен только двоим, чьи судьбы переплетены слишком тесно. Брови Жени поползли вверх в безмолвном вопросе, Николай сжал губы в упрямую ниточку, затем его взгляд смягчился, полный мучительной жалости. Я поняла, что давить в такой момент не просто не стоит, а категорически нельзя. Любое лишнее слово могло разрушить этот хрупкий мост между ними и мной.

— Женя, — мягко нарушила я тишину, — давайте я просто оставлю вам свой номер телефона. Ни к чему вас не обязывает. Решайте сами.

Она молча кивнула, достала из кармана спортивных штанов телефон с потрескавшимся чехлом и усталым движением стала записывать мой номер. Пальцы ее скользили по экрану медленно, будто она взвешивала каждый символ.

В этот момент прозвучал еще один, на этот раз более протяжный и требовательный свисток. Николай вздрогнул, словно его хлестнули. Он метнулся прочь, но на секунду задержался, чтобы быстрым, стремительным движением наклониться и прикоснуться губами к щеке Жени. Это был не просто формальный поцелуй на прощание. В нем была вся та искренность, которую он не мог выразить словами, — отчаянная, обреченная нежность. Затем он развернулся и пулей помчался назад к команде.

Мы снова остались с Женей вдвоем. Казалось, тот короткий, искренний жест придал ей крошечную толику сил. Она выпрямила плечи, сделала глубокий вдох, будто собираясь с мыслями.

— Ты знаешь, мне все-таки пора, — сказала она, и в ее голосе уже не было прежней растерянности, лишь усталая решимость.

Потом она посмотрела на меня, и ее темные глаза стали внимательными, изучающими.

— Ты не болельщица, — произнесла она. И это не был вопрос. В ее ровном голосе звучала констатация факта.

— Сожалею о своем обмане, — искренне сказала я, глядя ей прямо в глаза. — Обстоятельства вынудили.

— Пойдем, — без какой-либо интонации сказала Женя, и мы снова зашагали вдоль края футбольного поля.

Поле расстилалось перед нами — идеальное, как картинка из рекламного буклета. Ярко-зеленый газон, безупречно ровные белые линии разметки, новенькие ворота. По краям стояли мощные прожекторы, пока бездействующие. Трибуны, рассчитанные на несколько сотен зрителей, пустовали. Именно здесь должна была пройти субботняя игра. «Вот он, новый „Факел“ — весь из стекла, пластика и откатов, — с горькой иронией подумала я. — А по нему бегают живые люди со своими детскими драмами, которые, кажется, куда реальнее всех этих миллионных контрактов».

— Я… может быть, позвоню, — тихо проговорила Женя, прерывая мои мысли. — Но я не уверена в этом. Совсем.

Я просто кивнула в ответ, понимая, что любые уговоры сейчас будут лишними. Больше мы не произнесли ни слова. Через несколько шагов она свернула к неприметной двери в глубине стены, отворила ее и скрылась внутри, не оглянувшись.

Я осталась одна перед пустынным полем, и в тишине снова зазвучал тот самый вопрос, настойчивый, как стук метронома: послышалось ли мне имя «Гринев» тогда, в шуме спортзала, или я просто влезла в банальный любовный конфликт между двумя подростками? Слишком уж все это было мелко для того уровня махинаций, который я искала.