Охрана и весь обслуживающий персонал спортивного комплекса — от сотрудников ресторана до администраторов — сработали на удивление слаженно и профессионально. Подавляющему большинству зрителей предстояло узнать о том, что произошло на поле и почему матч был прерван, лишь из вечерних новостей.

Людей выводили с трибун организованными группами через разные выходы, не допуская давки. Тот беснующийся зверь, которым порой становится разгоряченная толпа, сегодня, к большому счастью, вел себя на удивление спокойно. Конечно, в воздухе витала легкая паника и недоумение, а кое-кто из зрителей, возмущенно размахивая билетами, уже требовал возврата денег. Но и для таких случаев у сотрудников нашлись заранее подготовленные успокаивающие ответы, которые, судя по всему, удовлетворяли большинство требований. Общая атмосфера была скорее растерянной и приглушенной, чем агрессивной.

Тем не менее полностью «Факел» опустел в течение около полутора часов — словно гигантский корабль, срочно покидаемый пассажирами, он избавился от посторонних. За этим слаженным, но безрадостным исходом я наблюдала из своего окна, будто смотрела немое кино.

С высоты моего этажа стадион напоминал растревоженный улей, из которого потоком выливались крошечные темные фигурки. Они стекались к выходам, образуя на прилегающих улицах медленно расползающиеся ручейки, которые растворялись в серой ткани города. Вскоре от многотысячной толпы не осталось и следа, и «Факел» замер в зловещей тишине, словно огромный зверь, затаивший дыхание.

Я не стала оставаться в гуще событий, чувствуя себя чужеродным элементом в этом хаосе. Я успела лишь на мгновение встретиться взглядом с Морозовым — он был бледным и растерянным. Помочь я там ничем не могла, а мое присутствие, как тень на месте преступления, могло лишь осложнить работу и вызвать ненужные вопросы.

Чуть позже я созвонилась с Алексеем. Его голос в трубке звучал приглушенно, будто доносился из глубокого колодца. Он сообщил, что быстро приехавшая скорая помощь констатировала обширный инсульт. У мальчика, по всем данным, не было ни малейших проблем со здоровьем, никаких противопоказаний к спорту, полное медицинское благополучие. Поэтому его смерть, хоть и выглядела естественной, стала для всех не только оглушающим шоком, но и полной, обескураживающей неожиданностью.

Я смотрела в окно, упираясь лбом в прохладное стекло. За ним уже давно сгустились сумерки, окрашивая небо в свинцово-серые тона, и в этом угасающем свете очертания «Факела» казались зловещими и неясными.

Мои мысли метались в замкнутом кругу, как пойманная в стеклянную банку муха. Каждый факт, каждое имя отскакивало от стенок сознания, сталкивалось с другими, но не складывалось в логичную картину.

Что-то не давало мне покоя во всей этой истории. Да что уж там — все в этом деле вызывало у меня глухое, настойчивое беспокойство, словно назойливый мотив, который невозможно выбросить из головы. Я судорожно начала перебирать уже известные мне факты, будто пытаясь сложить разрозненные пазлы в единую картину.

Ольга Воробьева работала в ВКБ. ВКБ обслуживал теневые операции Гринева. Делает ли это его виновным в ее смерти? Нет, не делает. Это лишь ниточка, слабая и зыбкая.

Клочок ткани на месте ДТП. Странная женщина в красном пальто, призрак, мелькнувший на записях и в рассказах свидетелей. Внедорожник Морозова, что стал орудием убийства. И — что особенно цепляло — внедорожник, на котором забирали саму Ольгу. Спортивная чирлидерша и молодой футболист Николай, связанные какими-то тайными отношениями. А теперь — мертвый Николай.

Как все это, черт возьми, могло быть связано с «Факелом»? Логика настойчиво выстраивала зловещие мосты между этими событиями, но доказательства упрямо рассыпались в прах. Я не верила в череду случайных смертей, выпавших на долю людей, так или иначе связанных с клубом. Даже несмотря на то что официальные заключения полиции и скорой помощи настойчиво твердили: ДТП и инсульт.

Я допивала уже четвертую чашку кофе, ощущая, как его горечь смешивается с усталостью, въевшейся в самое нутро. Три предыдущие чашки, выстроившись фарфоровым караулом, стояли на подоконнике — безмолвные свидетели напряженного вечера, проведенного в попытках связать воедино разрозненные нити этого дела. Через несколько минут к этому строю присоединилась и четвертая, а я, чувствуя, как нервная дрожь от переизбытка кофеина начинает пробиваться сквозь апатию, снова подошла к кофемашине. Пора было признать поражение и перейти на арабику с низким содержанием кофеина — капитуляция перед собственным организмом.

Потянувшись за пачкой с заветными зернами мягкой обжарки в тщетной надежде, что напиток получится хоть немного менее крепким и не будет так яростно бить по измотанным нервам, я неловко, спросонья, развернулась и задела локтем открытую полку, уставленную кухонной мелочовкой. Салфетница, пустая изящная винная бутылка, которую я когда-то в порыве сентиментальности приспособила под вазу для полевых цветов, загадочные продуктовые весы — тот самый непонятный и ни разу не использованный по назначению подарок от четы Кирьяновых — все это дружно, с сухим дребезжанием, подпрыгнуло, но осталось стоять на своих местах.

Нет, не все. Среди этого бытового хлама у запыленной салфетницы лежали они. Я не прикасалась к ним много месяцев и, возможно, никогда бы к ним и не прикоснулась, но они — маленькие, легкие, почти невесомые, покрытые бархатистым слоем пыли — не удержали равновесия в ходе учиненного мной мини-землетрясения. Соскользнули с края, словно сорвавшиеся со скалы альпинисты, и, звеня, покатились по кафельному полу.

Мои старые добрые двенадцатигранные кости, что когда-то служили мне последней инстанцией в самых безнадежных тупиках.

Они падали, потом подскакивали, отпрыгивая от плитки с сухим костяным щелчком. Я наблюдала за их хаотичным танцем в резком свете электрической кухонной лампочки. То ли от усталости, то ли от запредельной дозы кофеина в крови мне казалось, что летят и кружатся они удивительно, неестественно медленно. Мои старые гадальные кости — по числовой комбинации на их гранях я когда-то пыталась получать ответы на самые непростые вопросы.

Когда они наконец замерли, я медленно, почти на автомате, достала пачку с кофе, засыпала его в машину и нажала кнопку. Лишь затем бросила взгляд на пол. Две кости лежали неподалеку, прямо передо мной. На верхних гранях красовались числа: 35 и 22. Третья же укатилась куда-то далеко, под диван.

В каком-то ватном, отрешенном тумане я опустилась на колени и слегка отодвинула тяжелый диван. Третья кость лежала, уперевшись в плинтус. Но она не лежала плашмя. Она замерла, стоя на ребре между двумя гранями. И сверху, под углом, были видны сразу два числа: 3 и 4.

Я взяла ее пальцами, холодную и чуть пыльную, подняла две других и аккуратно уложила все три на стол в том самом положении, в котором они остановились. Из-за третьей кости, вставшей на ребро, передо мной оказалось не одно, а два значения. Две числовые комбинации, висящие в неопределенности:

35–3–22

и

35–4–22.

Несколько минут я просто тупо смотрела на замершие кости, на эти зловещие цифры, не в силах осмыслить их внезапное появление. Мозг, перегруженный кофеином и усталостью, отказывался работать. Затем, будто очнувшись от столбняка, я принялась судорожно искать свой мобильник, в памяти которого хранилась заветная заметка — расшифровка всего широчайшего ряда вариантов и значений выпадения.

Пальцы дрожали, когда я наконец нашла телефон под грудой бумаг на столе. Я лихорадочно открыла приложение с заметками, пролистала давно забытые записи и быстро нашла нужную.

35 + 3 + 22 — Исполнение хорошо продуманных планов.

Я замерла. Воздух словно выкачали из комнаты. Потом взгляд снова метнулся к костям — к той, что стояла на ребре, давая альтернативу.

35 + 4 + 22 — Разочарование в браке и утрата любви.

Мои глаза расширились. В висках застучало.

«Черт. Черт. Черт, черт, черт!»

Сон как рукой сняло. В голове все вдруг щелкнуло, встало на свои места с такой оглушительной ясностью, что я чуть не вскрикнула. Я начала носиться туда-сюда по своей крохотной квартире, не в силах сдержать охватившего меня дикого, почти истерического возбуждения. Пятна застойной усталости сменились адреналиновой дрожью. Эти два значения, эта вилка между холодным расчетом и личной драмой — то, что я искала.

Я решила сделать звонок. Время было уже достаточно позднее, город за окном погрузился в сонную, пьяную дрему, но во мне бурлила энергия. И несколько чашек кофе подстегивали жажду деятельности — их едкий, обжигающий аромат все еще висел в воздухе моей квартиры, смешиваясь с запахом пыли.

Трубку на том конце провода сняли практически мгновенно. Тишины не было — лишь короткая пауза и ровное, настороженное дыхание в ответ на мое. В ходе разговора я с особой тщательностью подбирала слова. Я чувствовала их вес, будто раскладывала перед собой пасьянс из бритвенных лезвий: одно неверное движение — и можно порезаться до крови.

Тогда я решила сделать простое, но весьма эффективное предложение.

Мы назначили встречу через час в одном из немногочисленных заведений Тарасова, которые работают до полуночи или даже позже.

«Белый Кролик» в этот четверговый вечер был так удачно пуст. Забегаловка квалифицировала себя как кальянная, но по пятницам и субботам она функционировала как ночной клуб и музыка там играла очень громко. Но сегодня, так как до вечера пятницы оставалось еще более двенадцати часов, из колонок лился лаунж, а воздух стоял тяжелый, влажный, насквозь пропитанный сладким кальянным дымом.

Стены были темными, поглощавшими свет. По ним ползли сиреневые неоновые полосы, а под потолком, словно призрак, висел застаревший, давно вышедший из моды диско-шар, отбрасывая на стены ленивые блики. В целом вполне уютно, если не считать навязчивый запах.

За средним столиком сидела небольшая, но шумная компания — молодые люди в модных куртках и девушки с идеально уложенными волосами. Они громко спорили о чем-то, звон бокалов сливался с их оживленными голосами в назойливую какофонию. Еще через один столик находились двое мужчин, которые угрюмо молчали над бокалами с темным пивом. А еще за одним столиком расположилась компания из трех подруг, их смех звенел фальшиво и слишком громко, выдавая напряжение, которое витало между ними почти осязаемой дымкой. Место для встречи я посчитала неподходящим — слишком много глаз, слишком много ушей, — но выбора уже не было.

Женя прибыла с опозданием, но она все-таки пришла, за что я была ей безмерно благодарна. Я увидела ее на входе: темный силуэт в проеме двери, резко контрастирующий с залитой светом фонарей улицей. Она замерла на пороге, растерянно осматривая полумрак зала, и в этой ее неуверенности было что-то щемящее. Я чуть заметно подняла руку, поймав ее взгляд. Она кивнула, коротко и нервно, и проследовала к моему столику, молча опустилась в кресло напротив, будто силы оставили ее в самый последний момент. Ее пальцы судорожно сжали ремешок сумки, белые костяшки выступили под кожей.

— Могу я рассчитывать, что вы сразу выполните свои обещания? — сказала Женя.

Ее голос был тяжелым и печальным, будто налитым свинцом. Глаза были красными, отчаянно воспаленными, но абсолютно сухими. Она явно много плакала. Но перед тем как прийти, полностью взяла себя в руки. И в этой вымученной собранности было что-то хрупкое и пугающее.

Я достала из сумки подарочный конверт, плотный, туго набитый деньгами. Дома, в последние минуты перед выходом, я судорожно искала, во что упаковать эту сумму так, чтобы она не вызвала подозрений, если вдруг кто-то заметит деньги у Жени. Идея в тот момент показалась вполне логичной. Это был яркий, блестящий конверт с беззаботной надписью «С днем рождения!», который остался у меня с каких-то бородатых времен, возможно был подарен мне Кирьяновыми вместе с продуктовыми весами.

Сейчас же в густом полумраке кальянной, где сиреневый неон ложился на ее бледное лицо траурными бликами, эта упаковка казалась верхом цинизма. Глядя на ее красные, полные слез глаза, на хрупкую, дрожащую от напряжения фигурку, я поняла, что это было глупое и циничное решение.

Я молча протянула конверт через стол, и он лег между нами кричаще-ярким пятном, клеймящим меня и этот момент. Однако Женя, казалось, не обратила на это никакого внимания. Ее взгляд был пуст и практичен. Она быстрым, почти машинальным движением приоткрыла клапан, не глядя провела подушечками пальцев по ребристой поверхности пачки купюр, ощупывая их подлинность и толщину. Затем коротко, почти незаметно кивнула — не мне, а скорее самой себе, констатируя факт. И так же быстро, не глядя, убрала конверт в свою сумку, спрятав его на дне, словно краденое.

Разговор вышел коротким и не очень продуктивным, но я о своем решении не жалела. Это было даже не решение, а нечто более глубинное — простое, почти инстинктивное желание помочь, прошибить ту стену отчаяния, что стояла вокруг Жени. По-настоящему понимание всей ситуации сложилось у меня в тот самый миг, когда я увидела бледного как смерть Гринева. Он не шел — он мчался, спускаясь по лестнице между рядами кресел к телу молодого футболиста. В его глазах читалось не просто горе, а нечто большее — всепоглощающее чувство вины, тяжелой, каменной глыбой легшее на плечи. Мне просто нужно было получить подтверждение своей догадки, и в ту ночь я его получила.

Я вернулась домой глубоко за полночь, но спать совершенно не хотелось. В висках стучало, перед глазами стояло бледное, искаженное маской страдания лицо Гринева. Я чувствовала, что мне не хватает всего одной детали, последнего пазла, который превратит догадку в уверенность. И тогда я полезла в интернет.

Это был долгий, почти гипнотический процесс. После примерно нескольких часов блужданий по цифровым лабиринтам, внимательного, построчного просмотра архивных текстов, старых ссылок и некачественных фотографий я наконец нашла то, что искала.

Когда я откинулась на спинку стула, по телу пробежала странная дрожь — смесь истощения и торжества. Спать я, наверное, уже не могла. Голова была переполнена, и тишина квартиры оглушала громче любого шума.

Я решила звонить Морозову прямо сейчас, пальцы сами потянулись к смартфону, повинуясь внутреннему импульсу. Я почти не надеялась, что он поднимет трубку, — кто станет отвечать на звонок глубокой ночью? Но он ответил.

— Алло? — его голос прозвучал на удивление бодро, даже энергично. Словно он и не спал вовсе. В его интонации не было ни капли раздражения или сонливости, будто сейчас не поздняя ночь, а середина дня.

— Алексей, это очень срочно, — выпалила я, стараясь говорить как можно более собранно. — Мы можем встретиться?

— Прямо сейчас? — он искренне удивился, и в его голосе прозвучали нотки недоумения.

— Да, — твердо подтвердила я. — Причем не только с вами. Мне нужно видеть Николая Гринева.

На том конце провода воцарилась тишина.

— Не подумайте, что я хочу устроить публичное разоблачение, — встрепенулась я, стараясь вложить в голос как можно больше искренности. — Просто я боюсь… боюсь, что он в опасности.

— Х-хорошо, я вас услышал, — после недолгого, но красноречивого молчания ответил Морозов. — Приходите в «Факел». Я встречу вас у входа.

Я нажала «отбой», внимательно посмотрела на темный экран смартфона и сделала еще один звонок. Затем я накинула первое, что попалось под руку, — старое пальто, которое висело на вешалке с прошлой зимы. Спускаясь на лифте, я ловила себя на мысли, что руки предательски дрожат. Холодный металл ключей выскальзывал из пальцев. Ночью март был похож не на март, а на лютый январь или промозглый февраль. Пронизывающий до костей ветер гулял по пустынным улицам, заставляя кутаться в пальто все плотнее. Казалось, сама природа противится этой безумной ночной вылазке.